Анализ стихотворения О.Э. Мандельштама "Внутри горы бездействует кумир…"

Текст допускает огромное количество разнообразных, даже взаимоисключающих, интерпретаций. Можно проанализировать его имманентно, действительно как стихотворение о неком кумире, сделанном из слоновой кости, а можно увидеть здесь фигуру Сталина.

«Внутри горы бездействует кумир…»

Внутри горы бездействует кумир

В покоях бережных, безбрежных и счастливых,

А с шеи каплет ожерелий жир,

Оберегая сна приливы и отливы.

Когда он мальчик был и с ним играл павлин,

Его индийской радугой кормили,

Давали молока из розоватых глин

И не жалели кошенили.

Кость усыпленная завязана узлом.

Очеловечены колени, руки, плечи,

Он улыбается своим тишайшим ртом,

Он мыслит костию и чувствует челом

И вспомнить силится свой облик человечий.


Анализ стихотворения О. Э. Мандельштама

«Внутри горы бездействует кумир…»

Белов Андрей (Череповец)

Стихотворение было написано в период с 10-го по 26-е декабря 1936-го года, т. е. оно входит во «вторую воронежскую тетрадь», создававшуюся О. Э. Мандельштамом в исключительно тяжелых условиях и ставшую одной из лучших книг (так – книгой – назвал ее Б. Л. Пастернак) поэта. (По воспоминаниям Н. Штемпель, Мандельштам, будучи в Воронеже, говорил: «…если вам есть что сказать, скажете при всех обстоятельствах и вместо десяти нудных томов напишете один»[1] .)

Текст этот интересен тем, что допускает огромное количество разнообразных, даже взаимоисключающих, интерпретаций. Можно проанализировать его имманентно, действительно как стихотворение о неком кумире, сделанном из слоновой кости, а можно, например, и такое толкование существует, увидеть здесь намек на фигуру Сталина, скрытого за кремлевскими стенами, «в покоях бережных», и пытающегося «вспомнить свой облик человечий» и т.д.

Стихотворение состоит из трех строф, первые две из которых равны по своему объему (четверостишия), в последней же – добавлена одна дополнительная строка (aBaaB), что сделано автором, в частности, именно для создания эффекта концовки (такой прием часто используется в финальных строфах). Задержанная во времени, завершающая стихотворение строка звучит более убедительно, тем более, что строка эта необычайно важна для смысла текста в целом (ее, метафорически говоря, вес больше веса других стихов).

Последняя строка диссонирует со всем остальным текстом, посвященным описанию, в принципе, счастливой жизни: сначала жизни бездействующего кумира, у которого «с шеи каплет ожерелий жир», затем дается ретроспективное обращение к его детству («с ним играл павлин», «его индийской радугой кормили»), и вновь – синхронное повествованию описание статуи («улыбается своим тишайшим ртом»). Завершающая же строка как бы сбивает читателя с толку: для нас так и остается непонятным, доволен кумир своею бездеятельной жизнью или нет, почему он «вспомнить силится свой облик человечий»? По всей видимости, у кумира никогда человеческого облика и не было (детство его – это детство статуи: ему «давали молока из розоватых глин», «не жалели кошенили»), но опять же неясно, как эта черта его характеризует: придает она трагический оттенок стихотворению, или, возможно, сатирический? В тексте прямого ответа на данный вопрос мы не найдем.

С точки зрения ритмики стихотворение также достаточно интересно. Оно написано ямбом, преимущественно шестистопным, однако строгой заданности количества стоп в строке в нем нет, размер стиха меняется: 1. 5656; 2. 6564; 3. 66666. Среднее количество языковых ударений на строку – четыре, т. е. в стихотворении имеется большое количество пиррихиев, и в целом оно, конечно, несколько тяготеет к акцентной системе (хотя это лишь тяготение, не более).

Язык стихотворения – очень насыщенный, образные. Автор использует метафорические эпитеты («покои бережные»), метафоры («ожерелий жир», «сна приливы и отливы»), необычно яркие сочетания слов, позволяющие ему многократно усилить эстетическое воздействие на читателя («кость усыпленная завязана узлом» и др.).

Стихотворение «Внутри горы бездействует кумир…», безусловно, является одним из шедевров О. Э. Мандельштама и одной из загадок его творчества, причем загадка эта, на самом деле, заключается, в большей мере, не в идейном содержании текста и не в его творческой истории, тоже по-своему интересных (о чем было сказано выше), но в пластике и совершенстве поэтического языка О. Э. Мандельштама, точнее – в удивительном и таинственном для нас способе достижения этих пластики и совершенства, в том впечатлении, которое за их счет создается.


[1] Штемпель Н. Е. Мандельштам в Воронеже // Новый мир. – 1987. - №10. – С. 217.