Художественная космогония в метафизической прозе Ричарда Баха (на примере произведений "Чайка по имени Джонатан Ливингстон" и "Иллюзии")

МИНИСТЕРСТВО НАУКИ И ОБРАЗОВАНИЯ УКРАИНЫ

ХЕРСОНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

ИНСТИТУТ ИНОСТРАННОЙ ФИЛОЛОГИИ

КАФЕДРА МИРОВОЙ ЛИТЕРАТУРЫ И КУЛЬТУРЫ

Курсовая работа по теме

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ КОСМОГОНИЯ В МЕТАФИЗИЧЕСКОЙ ПРОЗЕ РИЧАРДА БАХА

(на примере произведений "Чайка по имени Джонатан Ливингстон" и "Иллюзии")

студента IVкурса

специальности "ПМСО. Язык и литература

(английский, немецкий)"

Русанова Максима Валериевича

Научный руководитель:

доцент Хома Татьяна Васильевна

Херсон - 2010

Оглавление

Введение. Человек и природа

Раздел 1. Метафизическая проза и художественная космогония в современной литературе

1.1 Метафизика в языке и литературе

1.2 Понятие и предмет художественной космогонии

1.2.1 Библейская космогония

1.2.2 Каббалистическая космогония

Раздел 2. Творческий путь Ричарда Баха

2.1 Хроники жизни и творчества

2.2 Система образов, конфликт, символика в повести "Чайка по имени Джонатан Ливингстон"

2.3 Общечеловеческие и духовные ценности учения как основной критерий "Иллюзий" Р. Баха

Выводы

Список использованной литературы

Введение. Человек и природа

Ныне, с возникновением понятия "экология", человек, выделившийся из природы и еще так недавно исходивший из концепции коренной и немедленной ее переделки, попытался вновь ощутить себя ее частью и приобщиться ее тайн. В этом пункте, как нигде, наука сомкнулась с беллетристикой, и описание поведения животных - этология - почти без перевода со специального языка на популярный стало всеми излюбленным чтением. Романтизация единоборства с природой - еще недавняя, еще вчерашняя - сменилась пафосом единения с ней. На смену охотничьим подвигам явились подвиги естествоиспытателей, занимающихся спасением редких видов животных; взамен ружья появилось фоторужье, и ныне ни один из массовых иллюстрированных журналов не обходится без фоторассказов о представителях фауны разнообразных уголков земли. Мы не говорим уже о прекрасных и читаемых наравне с художественной литературой книгах Даррела, Джой Адамсон, Гржимека и прочих.

Легенда о Джонатане-Чайке, "который живет в каждом из нас", окружена легендами же. Уже не раз - почтительно, бесстрастно или глумливо - пересказана на страницах периодических изданий история о том, как молодой человек романтического склада - потомок Иоганна Себастьяна Баха, летчик, одержимый своей профессией, но не слишком преуспевший в карьере, автор романов, не имевших успеха, и статей в специальных журналах - этакий американский вариант Сент-Экзюпери, - как он, прогуливаясь однажды по туманному берегу канала Белмонт Шор в штате Калифорния, услышал Голос, который произнес загадочные слова: "Чайка Джонатан Ливингстон". Повинуясь Голосу, он сел за письменный стол и запечатлел видение, которое прошло перед его мысленным взором наподобие кинофильма.

Но история удивительной чайки оборвалась так же внезапно, как и началась. Сколько ни старался Бах досочинить ее своими силами, ничего не получалось, пока лет восемь спустя, в один прекрасный день ему таким же образом не привиделось продолжение. Впоследствии на многочисленные письма и вопросы читателей и почитателей, выискивавших метафизический смысл "Джонатана", Ричард Бах всегда отвечал, что в отличие от романов, им самим сочиненных и созданных, ничего к написанному о чайке Джонатане прибавить он не может. Он выполнял в этом случае роль не столько автора, сколько медиума, и идея "Чайки" ему не принадлежит.

Такова вкратце легендарная, мистическая часть биографии "Джонатана", в которой проще всего усмотреть рекламный трюк, хотя "рыцари бедные" встречаются же порой на свете, а на Голоса, как известно, ссылалась еще Жанна д` Арк.

Не менее, однако, интересна и история написания "Иллюзий". Вот что сам автор говорит по этому поводу:

"После того как "Чайка по имени Джонатан Ливингстон" вышла в свет, меня не раз спрашивали: "Ричард, что ты собираешься писать дальше? После "Джонатана", что?" Я отвечал тогда, что дальше мне вовсе нет необходимости писать, ни единого слова, и что мои книги уже сказали все, что я хотел бы ими сказать. В свое время мне пришлось и поголодать, и продать свою машину, и все такое прочее, поэтому было довольно занятно, что уже не надо сидеть до полуночи за работой. Однако, почти каждое лето я отправлялся на своем почтенном биплане в плаванье над изумрудными морями лугов на Среднем Западе Америки, катал пассажиров и снова начал чувствовать прежнее напряжение - осталось еще кое-что, чего я сказать не успел. Мне вовсе не нравится писать книги. Если я только могу повернуться к какой-нибудь идее спиной, оставить ее там, во мраке, за порогом, то я даже не возьму в руки перо.

Но время от времени передняя стена вдруг с грохотом разваливается, осыпая все вокруг водопадом стеклянных брызг и кирпичной крошки, и кто-то, перешагнув через этот мусор, хватает меня за глотку и нежно говорит: "Я не отпущу тебя, пока ты не выразишь меня словами и не запишешь их на бумагу". Именно так я и познакомился с "Иллюзиями"…" [1]

Какпредмет работы мы рассматриваем метафизическую литературу современности, прослеживаем тенденции и историю её развития.

В данной работе мы попытались исследовать художественную космогонию в прозе Ричарда Баха при рассмотрении последней с точки зрения поиска метафизического смысла на примере произведений "Чайка по имени Джонатан Ливингстон" и "Иллюзии". Это можно определить как объект исследования.

Целью данного исследования мы видим ничто иное, как построение верной интерпретационной системы образности при ознакомлении с метафизической литературой с космогоническими иллюстрациями в развитии сюжета.

Научная новизна исследования определяется современностью произведений и легко прослеживаемыми тенденциями развития современной духовной мысли в новых, можно даже сказать новаторских в своей области произведений Ричарда Баха. Логично было бы заявить, что новизна определяется как минимум самим лишь определением "Современная литература", которое несомненно подходит прозе данного автора.

Теоретическая значимость работы состоит в попытке более глубоко заглянуть в мир духовной и космогонической художественной литературы не только с субъективной точки зрения, власти коей мы поддаемся как читатели, но и с объективной, научной стороны, в свете которой мы постарались максимально упростить схематику и образность понимания (восприятия) довольно сложной литературы. С практической же стороны значимость роботы очевидна из предыдущего определения, и это, по нашему мнению, духовное и моральное воспитание и рост.

Раздел 1. Метафизическая проза и художественная космогония в современной литературе

1.1 Метафизика в языке и литературе

Метафизика в литературе и сознании людей в качестве критерия при интерпретации художественного произведения прошла довольно сложный путь изменений и испытаний актуальностью. Европейская метафизическая традиция ассимилирует в себе два основных варианта осмысления проблемы культурного текста. Один из них корнями уходит в античную традицию и связан с учительской культурой греческой мысли, которая представляет собой образец "фонетической", языковой передачи знания. Наиболее очевидной здесь является фигура Сократа, его перипатетическая форма общения с учениками, дополненной легендой о якобы записанных ранних произведениях.

Традиция, идущая от Ветхого Завета, говорит о знаковом письме иной природы, а именно о преобладании реально записанного учительского текста. В скобках заметим, что в иудаизме священная Каббала представляет собой форму знакового письма, освященного слитностью с Космосом, в котором каждый знак, каждая буква, зафиксированные в священном тексте, приобретает значение универсальное, онтологическое.

Новозаветная христианская традиция соединяет оба эти подхода. В классическом варианте она отдает преимущество письменному тексту - собственно Библии. Но, вместе с тем, онтология Священного Писания корнями уходит в первично произнесенное Слово, которое затем фиксируется в Новозаветном провозвестии. Кроме того, если иметь в виду католическую и православную традиции, Писание изучается и истолковывается святыми учителями церкви, приобретает дополнительный сакральный смысл, а затем уже проповедуется как цельное учение. В протестантской традиции опускается святоучительский этап истолкования, однако общая схема не меняется: проповедческая практика подвергает переводу на фонетический, голосовой уровень письменного текста Священного Писания.

Удивительный "лингвистический поворот" философской и культурологической мысли сам остается теоретически до конца не объясненным. Что же позволило феноменам языка и текста претендовать на "замещение" классических абсолютов разума, практики, бессознательного и даже идеи Бога? Видимо, в самом языке наличествует нечто, не поддающееся рефлексивному самоотчету, то, что, подобно сингулярной точке, собирает энергию всех других интенций и в то же время уходит в глубины реальности, трансцендентной по отношению к языку.

Основной парадокс осмысления вышеуказанной ситуации имеет своеобразную тройственную структуру. Во-первых, любое предположение относительно языка должно конструироваться в его пределах (поскольку речь идет о структурах самого языка). Во-вторых, такое объяснение должно выходить за пределы любого возможного способа описания, то есть во внеязыковую реальность. В-третьих, в случае с языком воспроизводится структура классического парадокса возникновения нового: приходится объяснять языковые коннотации XX в., исходя из классических определений. И возникает закономерный вопрос: откуда берется новизна ситуации?


Copyright © MirZnanii.com 2015-2018. All rigths reserved.