Философия грамматики

Рассмотрение ряда основных проблем общего языкознания и взаимоотношения логических и грамматических категорий языков. Исследование датского лингвиста Отто Есперсена в широком плане и на материале большого количества разнообразных по структуре языков.

THE PHILOSOPHY OF GRAMMAR

by

OTTO JESPERSEN

О. ЕСПЕРСЕН

ФИЛОСОФИЯ ГРАММАТИКИ

Перевод с английского В.В. ПАССЕКА и С.П. САФРОНОВОЙ

Под редакцией и с предисловием проф. Б.А. ИЛЬИША

ИЗДАТЕЛЬСТВО

ИНОСТРАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Москва, 1958

Аннотация

В труде известного датского лингвиста Отто Есперсена рассматривается ряд основных проблем общего языкознания и главным образом взаимоотношение логических и грамматических категорий. Свое исследование О. Есперсен строит в широком плане и на материале большого количества разнообразных по структуре языков. Книга представляет значительный интерес для широких кругов языковедов.

Предисловие

Известный датский языковед Отто Есперсен (1860–1943) посвятил целый ряд трудов вопросам общего языкознания («Язык», «Система грамматики», «Учебник фонетики»), вопросам истории и теории английского языка («Прогресс в языке, в специальном применении к английскому языку», «Рост и строй английского языка», «Грамматика современного английского языка на исторической основе [в 7 томах]», «Основы английской грамматики»), а также вопросам методики преподавания иностранных языков («Как преподавать иностранный язык»).

Широким кругам читателей Есперсен известен в первую очередь своей теорией «прогресса в языке», связанной с превознесением аналитического строя языка и с восхвалением английского языка как якобы самого совершенного из существующих языков. Эта теория в свое время подверглась в нашей печати заслуженной суровой критике. Однако лингвистические воззрения Есперсена нельзя полностью свести к этой теории. Будучи лингвистом широких интересов и широкого кругозора, Есперсен развивает в своих трудах целый ряд теоретических положений, многие из них представляют интерес и для современного советского языкознания. Правда, следует отметить, что Есперсену не удалось создать цельную и стройную систему: в его трудах интересные наблюдения и частные выводы нередко сочетаются с поверхностными и необоснованными обобщениями, не соответствующими той обширной предварительной работе, которую проделал автор по собиранию и анализу материала из различных языков земного шара.

Неравноценным в отдельных своих частях оказывается и его труд «Философия грамматики» (1924). Заглавие этого труда следует понимать в том смысле, что в нем рассматриваются взаимоотношения между грамматическими и логическими категориями, т.е. связь между языком и мышлением. Есперсен ставит себе целью выяснить, какие категории мышления находят отражение в грамматических категориях и в какой степени грамматические категории соответствуют логическим или расходятся с ними. Исходя из такой постановки вопроса, Есперсен выдвигает, например, проблему взаимоотношений между грамматической категорией времени (англ. tense) и категорией реального времени (англ. time) и ряд других подобных проблем. Такая постановка вопроса не вызывает возражений и может при правильном и вдумчивом анализе материала привести к весьма плодотворным результатам. Если выводы, к которым приходит Есперсен, не всегда оказываются обоснованными и убедительными, это происходит по той причине, что в ряде случаев ему мешает, с одной стороны, поверхностный подход к языковым явлениям, с другой – недостаточно отчетливое разграничение разных сфер языка – грамматики и лексики.

Ставя себе целью исследовать «философию грамматики», необходимо, очевидно, прежде всего, установить, что такое грамматика и чем она отличается от лексики. Отграничив предварительно грамматику от лексики, можно было бы затем перейти к рассмотрению взаимоотношений между грамматическими и логическими категориями, т.е. к «философии грамматики, если пользоваться терминологией Есперсена.

Однако Есперсен не дает четкого отграничения[1] . Не определив предварительно специфику грамматики, он в целом ряде случаев привлекает к рассмотрению такие языковые явления, которые вовсе не являются грамматическими, причем не делает по этому поводу никаких оговорок, и в результате создается впечатление, что изложение будто бы все время остается в рамках «философии грамматики», хотя в действительности это совсем не так.

Например, рассматривая грамматическую категорию времени в ее взаимоотношениях с реальным временем, Есперсен изучает не только глагольные времена, которые являются грамматическим средством выражения времени, но и выражение временных понятий в лексических значениях слов и словообразовательных аффиксов. На стр. 329 он говорит: «Рассмотрев таким образом временные отношения, выражаемые временами личных форм глагола, мы перейдем теперь к вопросу о том, нет ли сходных грамматических явлений за пределами этой области», – и рассматривает такие чисто лексические явления, как значение префикса ех- в слове ex-king, значение прилагательного late в сочетании thelateLordMayor, значение прилагательного future, например в сочетании afuturePrimeMinisterи т.д., хотя эти факты не имеют никакого отношения к грамматике. Сами по себе такие явления, безусловно, заслуживают тщательного изучения, но это должно быть делом лексикологии. При том способе их рассмотрения, какой мы находим у Есперсена, специфика грамматики стирается.

Нечто подобное обнаруживается и при рассмотрении категории рода. Рассмотрев (стр. 265 и сл.) грамматическую категорию рода в индоевропейских языках, Есперсен далее переходит к таким случаям, как англ. man-servant, maid-servant, he-devil, girl-friend, где все дело в лексических значениях компонентов сложных слов; такие случаи не имеют отношения к грамматике и ее проблемам.

Есперсен незаметно выходит за пределы грамматики и при изложении весьма существенного вопроса о различии между «формулами» и «свободными выражениями» или «свободными словосочетаниями» (см. гл. 1, стр. 16 и сл.). Сопоставляя два предложения современного английского языка – Howdoyoudo? «Здравствуйте!» и Igavetheboyalumpofsugar«Я дал мальчику кусок сахару», – Есперсен справедливо замечает, что первое из них, как и предложения Goodmorning! «Доброе утро!», Thankyou! «Спасибо» и др., представляет собой неизменяемую формулу. «Такую формулу, – говорит он, – можно подвергнуть анализу и показать, что она состоит из нескольких слов, но она воспринимается и трактуется как целое, значение которого может быть совершенно отличным от значений составляющих его слов, взятых в отдельности… Легко заметить, что предложение Igavetheboyalumpofsugar имеет иной характер. В нем можно выделить ударением любое из полнозначных слов, сделать паузу, например после boy, заменить местоимение I местоимением he или she» и т.д. (стр. 16–17). Здесь затрагивается, таким образом, весьма важный вопрос о лексикализации целых предложений, или, если применить терминологию проф. А.И. Смирницкого, о «предложениях, входящих в систему языка «эти предложения не создаются заново в процессе речи, а вносятся в речь как готовые единицы. От наблюдений Есперсен далее переходит к вопросу о «формулах» в различных областях грамматического строя. «Формулами» в этом смысле оказываются и такие формы множественного числа существительных, как oxen«волы»; они тоже не создаются заново в процессе речи, а вносятся в речь как готовые единицы: такую форму говорящий обязательно должен был услышать, прежде чем он мог сам ее употребить, тогда как формы множественного числа существительных, образованные с помощью окончания – s, он не обязательно должен был слышать, а мог образовать сам по общему правилу.

Такое различение «формул» и «свободных выражений» умело используется в дальнейшем изложении для характеристики сущности грамматического строя. При этом, однако, следовало бы отметить, что «формулы» во всех случаях представляют собой результат лексикализации того или иного явления синтаксиса или морфологии данного языка. Есперсен этого не отмечает. Таким образом, границы грамматики и здесь остаются неясными.

Переходя далее к собственно грамматическим теориям Есперсена, мы должны прежде всего остановиться на весьма своеобразной трактовке различия между морфологией и синтаксисом. По мнению Есперсена, это различие основано не на каком-либо различии объектов изучения, а только на различии в подходе исследователя к этим объектам. Материал, с которым имеет дело морфология, по Есперсену, ничем не отличается от материала, с которым имеет дело синтаксис. Как морфология, так и синтаксис изучают всю совокупность грамматических явлений языка. Различие же между ними заключается, по Есперсену, в том, что морфология подходит к явлениям извне, т.е. идет от формы к значению, а синтаксис – изнутри, т.е. от значения к форме. Так, например, если мы говорим, что форма множественного числа существительных образуется в современном английском языке в большинстве случаев при помощи окончания – s, в отдельных случаях при помощи окончания – en, при помощи изменения корневого гласного и т.д., то это будет синтаксис, поскольку мы идем при этом от значения к форме. Если же мы говорим, что окончание – s может выражать в современном английском языке следующие значения: 1) множественное число существительных, 2) родительный падеж существительных (–’s), 3) 3‑е лицо единственного числа настоящего времени изъявительного наклонения глаголов, 4) неатрибутивную форму притяжательных местоимений (hersи т.п.), то это будет морфология, поскольку мы идем от формы к значению. Такое разграничение подхода извне и подхода изнутри к одним и тем же явлениям, вообще говоря, возможно (хотя «подход извне» в этом смысле представляется мало плодотворным). Но совершенно недопустимо применять к этому своеобразному различению термины «морфология» и «синтаксис», которые по давней и общепринятой научной традиции имеют совсем другое значение. Подлинное же различие между морфологией и синтаксисом у Есперсена стирается. Так, например, в морфологию он включает порядок слов, поскольку исследователь рассматривает его «извне», т.е. устанавливает, какие значения может иметь то или иное расположение слов в предложении. Употребление привычных терминов в непривычном значении всегда создает серьезные принципиальные трудности. Принять предложенное Есперсеном употребление терминов «морфология» и «синтаксис» совершенно невозможно.

Видное место в грамматической системе Есперсена занимает его теория «трех рангов», которая первоначально была изложена в его «Грамматике современного английского языка» и в несколько измененном виде включена в «Философию грамматики».

Согласно этой теории, следует различать слова трех «рангов»: 1) слова первичные, 2) слова вторичные, или адъюнкты, 3) слова третичные, или субъюнкты. Это различение основано на следующем принципе: первичные слова стоят, так сказать, «сами по себе» и не определяют какого-либо другого слова; слова вторичные стоят при каком-нибудь первичном слове и определяют его; слова третичные стоят при каком-нибудь вторичном слове и определяют его. Разумеется, замечает далее Есперсен, бывают слова, которые стоят при третичных (их можно было бы назвать четвертичными); бывают и слова, которые стоят при четвертичных (их можно было бы назвать пятичными), и т.д.; однако в установлении дальнейших градаций нет необходимости, поскольку четвертичные, пятичные и т.д. слова ничем не отличаются от третичных; поэтому можно ограничиться тремя рангами.

Взаимоотношение между этими тремя рангами и частями речи, а также между рангами и членами предложения остается у Есперсена не вполне ясным. Для иллюстрации своих положений Есперсен приводит такие английские примеры: extremelyhotweather (extremely– третичное слово, hot– вторичное слово, weather– первичное слово), afuriouslybarkingdog. Таким образом, первичными словами оказываются в первую очередь существительные, вторичными – прилагательные, третичными – наречия. Однако отождествить понятие первичного слова с понятием существительного и т.д. все же нельзя: первичным словом может быть и местоимение и т.д. С другой стороны, нельзя также отождествить первичное слово с подлежащим: дополнение тоже будет первичным словом. Характерно для всей этой концепции Есперсена то, что в системе трех рангов не находится места для глагола-сказуемого. Правда, на стр. 112 упоминается о том, что глагол в личной форме может быть только вторичным словом, но это попутное заявление не меняет существа дела: система трех рангов задумана как система организации безглагольных сочетаний. В сущности, система «трех рангов» характеризует отношения, складывающиеся внутри словосочетания, центром которого является существительное (или субстантивное местоимение). Подлинной областью применения теории «трех рангов» является, таким образом, именное словосочетание. Однако Есперсен применяет понятия «трех рангов» не только к этой области. «Первичными элементами» могут, согласно его теории, быть и подчиненные предложения. Так, например, в составе сложноподчиненного предложения Thathewillcomeiscertain подчиненное предложение thathewillcome будет, по Есперсену, «первичным элементом»; в составе сложноподчиненного предложения Ilikeaboywhospeaksthetruth предложение whospeaksthetruth будет «вторичным элементом» и т.п. (ср. стр. 117 и сл.). Такое применение этих терминов представляет собой, очевидно, уже дальнейший шаг – применение понятий, выработанных на материале именного словосочетания, к явлениям, характерным для сложного предложения.

Таким образом, теория «трех рангов» имеет свое значение в определенной узкой сфере, но не может заменить ни теорию частей речи, ни теорию членов предложения.

Другой существенный пункт в грамматической теории Есперсена представлен теорией «нексуса» и «юнкции». Под этими терминами подразумеваются явления, давно знакомые лингвистической науке. Различение «нексуса» и «юнкции» – это различение предикативных и непредикативных сочетаний слов. Элементарные примеры, которые приводит Есперсен на стр. 108 – «собака лает» и «лающая собака», – иллюстрируют явления, которые обозначались различными терминами. Само собой разумеется, что обычным случаем «нексуса» является предложение: связь между подлежащим и сказуемым будет, если пользоваться терминологией Есперсена, «нексусной связью», поскольку во всяком предложении налицо акт предицирования – утверждение или отрицание связи между подлежащим и сказуемым. Однако «нексус» может встретиться и в ином грамматическом оформлении. «Нексусом» будет, по Есперсену, и такое предикативное сочетание, которое состоит не из подлежащего и сказуемого, а из других элементов предложения, напр.: мер сочетание hersing в предложении Iheardhersing (стр. 133).

Таким образом, под понятие нексуса подойдут все те явления, которые получили у нас название «вторичной предикативности «[2] – сочетание «объектный падеж с инфинитивом», «абсолютная конструкция» и т.п. Во всех этих случаях понятие нексуса трактуется как понятие синтаксическое: две отдельные языковые единицы образуют нексус, если между ними существуют предикативные отношения. В таком понимании термин «нексус» вполне приемлем: он обобщает целый ряд языковых явлений, объединяя их по одному существенному признаку. Однако Есперсен расширяет это понятие настолько, что оно выходит за пределы синтаксиса и проникает в лексикологию. Так, например, существительные – имена действия (arrival«прибытие» и т.п.) он называет «нексусными существительными» на том основании, что они обозначают не отдельно существующий предмет, а опредмеченное действие предмета, выраженного другим существительным или местоимением, например: thedoctor’sarrival«прибытие доктора» (стр. 131). Ход рассуждения здесь, по-видимому, примерно следующий: сочетание имени с личной формой глагола, например thedoctorarrived«доктор прибыл», образует нексус, поскольку между обеими составными частями сочетания существуют предикативные отношения; в существительном arrival«прибытие» как бы подразумевается действующее лицо; следовательно, предикативные отношения обнаруживаются как бы внутри существительного, которое и получает у Есперсена наименование «нексусного существительного». Но такой перенос синтаксического понятия нексуса внутрь слова, т.е. перенос его в лексикологию, лишает это понятие отчетливого грамматического содержания и ведет к смешению совершенно различных областей лингвистического исследования. Здесь мы опять видим стирание границ между грамматикой и лексикологией, о котором шла речь выше.

Сходную тенденцию обнаруживает Есперсен и при рассмотрении других явлений языка. Характерной является в этом отношении его трактовка терминов «активный» и «пассивный». Эти термины имеют вполне ясное и определенное содержание в применении к залоговой системе глагола. В таком значении употребляет эти термины и Есперсен (стр. 187 и сл.). Однако отчетливое грамматическое содержание этих терминов у него начинает стираться, потому что он применяет их (притом без всяких оговорок) к явлениям совершенно иного порядка, а именно – к лексическим значениям прилагательных и существительных. Так, на стр. 192 и сл. идет речь об «активных» и «пассивных» прилагательных; в качестве примеров «активных прилагательных» приводятся английские прилагательные troublesome«беспокойный», talkative«разговорчивый» и т.п., а в качестве примеров «пассивных прилагательных» – eatable«съедобный», credible«вероятный» и т.п. На стр. 193 говорится об «активных и пассивных существительных»; активные существительные: fisher«рыбак», liar«лжец» и т.д., пассивные: lessee«съемщик» («тот, кому сдают в аренду»), referee«рефери» («тот, кому вопрос направлен на рассмотрение») и т.д. Не приходится спорить с тем, что в лексическом значении этих прилагательных и существительных содержатся элементы значения, в одних случаях активного признака – способности активно производить действие, или действующего лица, а в Других – способности подвергаться действию, или лица, подвергающегося действию. Постольку поскольку эти различия связаны со словообразовательными суффиксами, они, безусловно, составляют органическую часть словообразовательной системы английского языка. Однако необходимо ясно отличать такие случаи от грамматической категории залога и от деления глагольных форм на активные и пассивные: в глаголах мы имеем дело с различными формами одного и того же слова, т.е. с грамматической категорией, которая входит в систему грамматических категорий глагола, а в прилагательных и существительных – с лексическими значениями, обусловленными (и то не всегда) значением словообразовательных элементов. Смешение этих языковых явлений, принадлежащих различным сферам языка, приводит, как уже отмечалось, к стиранию границ между лексикой и грамматикой. Поскольку труд Есперсена озаглавлен «Философия грамматики» (а не «Философия языка» вообще), вопрос о лексических значениях слов, зависящих от значений словообразовательных суффиксов, не должен был бы вообще рассматриваться; если же допустить рассмотрение этого вопроса, то лишь с целью отчетливо отграничить грамматические явления языка от неграмматических.

Позиция Есперсена в вопросе об аналитических формах слов требует особого рассмотрения.

В вопросе о падежах английских существительных Есперсен стоит на безусловно правильной позиции. В обстоятельной полемике с Зонненшейном он отвергает причисление предложных сочетаний к падежам (стр. 200 и сл.), справедливо указывая, что Зонненшейн и другие сторонники «предложных падежей» навязывают современному английскому языку категории, существующие в языках флективного строя, например в латинском или в древне-английском.

С другой стороны, об аналитических формах глагола Есперсен высказывает спорные суждения. На стр. 51 он замечает: «…было бы неправильным включать особую форму будущего времени в систему времен английского языка». По его мнению, этого не следует делать потому, что, с одной стороны, значение будущего времени можно выразить без особой глагольной формы (Istartto-morrowatsixи т.п.), а с другой – оно часто передается при помощи сочетаний (phrases), которые выражают не чистую будущность, а будущность в сочетании с дополнительными оттенками – воли, обязанности и т.п. Признавая далее, что глагол shall может совершенно терять значение обязанности (например, в предложении Ishallbegladifyoucancome), Есперсен замечает, что shall действительно очень близок к состоянию вспомогательного глагола будущего времени, но все же отказывается признать существование формы будущего времени в английском языке, ссылаясь на то, что данный глагол употребляется не во всех лицах.

Что же касается перфектных и длительных форм, то Есперсен (см. гл. XIX и XX) не находит препятствий к признанию их аналитическими формами глагола. Таким образом, в этом вопросе он придерживается общепринятой точки зрения.

Важное значение для проблематики книги имеет, конечно, вопрос о взаимоотношениях между диахроническим и синхроническим подходом к языковым явлениям. Со времени выхода в свет «Курса общей лингвистики» Ф. де Соссюра этот вопрос вызывает, как известно, много споров среди языковедов, в том числе и среди советских. Позиция Есперсена в этом вопросе, несомненно, представляет для советского читателя значительный интерес.

В начале гл. II («Систематическая грамматика») Есперсен заявляет: «За последние сто лет старые методы лингвистического исследования были заменены новыми методами исторической грамматики – и этим лингвистика вправе гордиться. Историческая грамматика не только описывает явления, но и объясняет их» (стр. 29), и далее: «Но как ни велики успехи новых методов исследования, нельзя забывать, что мы не все еще сказали, если истолковали факты языка в свете его истории. Даже после того, как многие неправильные образования были возведены к более ранним правильным, другие все же остались неправильными, как бы далеко в прошлое мы ни углублялись… Многие неправильности можно объяснить, но объяснение не устраняет их: для говорящих на современном языке они остаются столь же неправильными, как если бы их происхождение не было объяснено… Во всяком случае, историческая лингвистика не может сделать ненужной описательную, поскольку историческая лингвистика всегда должна основываться на описании тех этапов в развитии языка, которые нам непосредственно доступны» (стр. 30).

Такое понимание взаимоотношений между двумя подходами к языковым явлениям в целом вполне совпадает с тем, которое дает проф. А.И. Смирницкий в своей книге «Древнеанглийский язык «Именно такое понимание представляется нам наиболее правильным. Возражать можно было бы только против термина «описательная лингвистика», «описательный способ», так как слово «описательный» легко можно понять в смысле «дающий только описание и не дающий объяснения явлений». В этом отношении термин «синхронический» представляется гораздо более удачным.

Исходя из такого понимания, Есперсен строит свою грамматическую систему в «описательном», т.е. синхроническом плане. Данные диахронического характера привлекаются там, где это содействует более полному и всестороннему освещению грамматических явлений (например, в главе о категории рода, стр. 263 и сл.), но две плоскости рассмотрения явлений нигде не смешиваются. Отчетливое различение двух подходов к языковым фактам составляет, безусловно, одну из сильных сторон «Философии грамматики».

Можно было бы отметить и целый ряд других проблем, по которым Есперсен высказывает своеобразные, иногда свежие и интересные, иногда спорные и даже неприемлемые суждения: проблему частей речи (гл. IV–VI), проблему глагольных времен в связи с категорией вида (гл. XIX–XX), проблему классификации высказываний (гл. XXII), проблему отрицания (гл. XXIV) и др. Даже в тех случаях, когда концепция Есперсена вызывает серьезные возражения, она интересна тем, что будит мысль читателя и заставляет его глубже вдуматься в проблему, чтобы вскрыть корни есперсеновских концепций и опровергнуть их.

Таким образом, мы находим в книге Есперсена множество мыслей, далеко не равноценных. В ней чередуются правильные наблюдения и плодотворные частные выводы с произвольными, а в ряде случаев предвзятыми обобщениями. Приходится констатировать, что Есперсен нередко смешивает грамматические явления с неграмматическими, а во многих случаях не вдумывается достаточно глубоко в сущность языковых категорий, которые он рассматривает. Целый ряд серьезных недочетов в этом отношении бросается в глаза мало-мальски подготовленному читателю.

При всем том «Философия грамматики», несомненно, представит для советского читателя незаурядный интерес. Обилие и разнообразие языкового материала, оригинальные и в ряде случаев неожиданные размышления автора заинтересуют читателя-языковеда и заставят его глубже задуматься над сущностью многих языковых явлений. Б. Ильиш.

Глава 1. Живая грамматика

Говорящий и слушатель. Формулы и свободные выражения. Грамматические типы. Построение предложений.

Говорящий и слушатель

Сущностью языка является человеческая деятельность – деятельность одного индивида, направленная на передачу его мыслей другому индивиду, и деятельность этого другого, направленная на понимание мыслей первого. Если мы хотим понять природу языка и, в частности, ту его область, которая изучается грамматикой, мы не должны упускать из виду упомянутых двух людей – производящего и воспринимающего речь, назовем их проще – говорящим и слушателем. В прежние времена этот процесс оставался незамеченным; слова и формы слов рассматривались как естественные предметы, существующие сами по себе. В значительной мере это объяснялось, вероятно, чрезмерным вниманием к написанным или напечатанным словам; однако такая концепция совершенно несостоятельна, что можно ясно понять, если хоть сколько-нибудь вдуматься в этот вопрос.

Мы называем двух людей – производящего и воспринимающего речь – говорящим и слушателем. Произносимое и слышимое слово есть первоначальная форма языка, гораздо более важная, чем его вторичная форма, проявляющаяся в письме (печати) и чтении. Совершенно очевидно, что произносимое и слышимое слово обладало первостепенной важностью и в течение тех неисчислимых веков, когда человечество еще не изобрело письменности или когда оно пользовалось ею в ограниченных пределах. Но даже и теперь, в наш век широкого распространения газет, подавляющее большинство людей гораздо больше говорит, чем пишет. Во всяком случае, невозможно понять, что такое язык и как он развивается, если не исходить постоянно и прежде всего из процесса говорения и слушания и если хотя бы на мгновение забыть о том, что письмо – только заменитель устной речи. Написанное слово подобно мумии до тех пор, пока кто-нибудь не оживит его, мысленно превратив в соответствующее слово устной речи.

Грамматист всегда должен быть начеку, чтобы избежать ловушек, в которые его может завести орфография. Вот несколько очень простых примеров. Окончание множественного числа существительных и 3‑го лица единственного числа настоящего времени глаголов у таких слов, как ends«концы», «кончает», locks«запоры», «запирает», rises«подъемы», «поднимается», одинаково по написанию – – s; но в действительности мы имеем три различных окончания, что видно из их фонетической транскрипции [endz, lOks, raiziz]. Точно так же окончание – ed в написании соответствует трем различным окончаниям в произношении, например: sailed«плыл», locked«запер», ended«кончил» [seild, lOkt, endid]. Исходя из написания, можно подумать, что формы прошедшего времени paid«платил» и said«сказал» образуются одинаково, но отлично от формы stayed«остался»; однако в действительности paid и stayed образуются по общему правилу [peid, steid], asaid с сокращенным гласным [sed] представляет собой неправильное образование. Если письменная речь признает только одно слово there, то устная речь различает и по звучанию и по значению (также и грамматическому) два слова there; ср., например, предложение There [Dq] weremanypeoplethere ['DF·q] «Там было много народу». Длительность, ударение и интонация, очень плохо отраженные или совсем не отраженные на письме, играют важную роль в грамматике устного языка, и это постоянно напоминает нам о важной истине: грамматика должна в первую очередь иметь дело со звуками и лишь во вторую очередь – с буквами.

Формулы и свободные выражения

Если теперь, после приведенных предварительных замечаний, мы обратимся к психологической стороне языковой деятельности, то прежде всего заметим важное различие между формулами или единицами типа формул и свободными выражениями. Ряд единиц языка, причем любого языка, имеет характер формул; иначе говоря, в них никто ничего не может изменить. Так, выражение Howdoyoudo? «Как поживаете?» в корне отлично от выражения Igavetheboyalumpofsugar«Я дал мальчику кусок сахару». В первом предложении ничего изменить нельзя: нельзя даже переставить ударение, сказав Howdo youdo?, или сделать паузу между словами. И в отличие от прежних времен в наши дни не принято говорить Howdoesyourfatherdo? или Howdidyoudo? Правда, еще можно, сказав Howdoyoudo? нескольким присутствующим, изменить ударение и произнести Andhowdoyou do, littleMary? Но фактически Howdoyoudo? нужно считать застывшей формулой. То же относится и к Goodmorning!, Thankyou, Begyourpardon и другим выражениям подобного рода. Разумеется, такую формулу можно подвергнуть анализу и показать, что она состоит из нескольких слов; но она воспринимается и трактуется как целое, значение которого может быть совершенно отличным от значений составляющих его слов, взятых в отдельности. Begyourpardon, например, часто означает «Пожалуйста, повторите, что Вы сказали; я не совсем расслышал»; Howdoyoudo? теперь уже не является вопросом, требующим ответа, и т.д.

Легко заметить, что предложение Igavetheboyalumpofsugar имеет иной характер. В нем можно выделить ударением любое из полнозначных слов, сделать паузу, например после boy, заменить местоимение I местоимением he или she, а глагол gave– глаголом lent или вместо theboy поставить Tomи т.д. Можно вставить в предложение слово never и произвести другие изменения. В то время как при употреблении формул все дело в памяти и в воспроизведении усвоенного, свободные выражения требуют умственной деятельности иного рода; говорящий должен создавать их в каждом конкретном случае заново, включая в предложение необходимые для этого случая слова. Полученное таким образом предложение может в том или ином отношении совпадать с тем, что говорящий слышал или произносил ранее; это не меняет сути дела. Важно то, что, создавая предложение, говорящий опирается на определенный образец. Независимо от того, какие слова он подбирает, он строит предложение по этому образцу. И даже без специальной подготовки в области грамматики мы чувствуем, что предложения

John gave Mary the apple

«ДжондалМерияблоко»,

My uncle lent the joiner five shillings

«Мой дядя одолжил столяру 5 шиллингов «

являются аналогичными, т.е. что они созданы по единому образцу. В обоих случаях налицо один и тот же тип предложения. Слова, из которых состоят эти предложения, различны, но тип один и тот же.

Как же возникают такие типы предложений в сознании говорящего? Маленький ребенок не знает грамматических правил, согласно которым подлежащее занимает первое место, а косвенное дополнение всегда стоит перед прямым; и все же без подготовки в области грамматики он извлекает из бесчисленного количества предложений, которые он слышал и усвоил, достаточно определенное понятие об их структуре и может построить подобное предложение сам. Разумеется, трудно или невозможно охарактеризовать это понятие без таких терминов, как подлежащее, глагол и т.п. Когда ребенок произносит правильное предложение, построенное по определенному образцу, ни он, ни его слушатели не в состоянии определить, является ли оно чем-то новым, созданным им самим, или же предложением, которое он слышал прежде в точно таком же виде. Важно здесь только то, что ребенка понимают и будут понимать впредь, если его предложение соответствует языковым нормам того общества, в котором он живет. Если бы это был ребенок француз, он слышал бы бесконечное множество таких предложений как

Pierre donne une pomme а Jean

«ПьердаетяблокоЖану»,

Louise a donnй sa poupйe а sa soeur

«Луиза дала куклу своей сестре» и др.,

и в случае необходимости мог бы сказать что-нибудь вроде:

Il va donner un sou асе pauvre enfant

«Он собирается дать су этому бедному ребенку».

Немецкий ребенок, соответственно, построил бы свое предложение по иному типу – с dem и der вместо французского а и т.д. (Ср. «Language», гл. VII).

Таким образом, свободные выражения можно определить как соединения языковых единиц, созданные на данный случай по определенному образцу, который возник в подсознании говорящего в результате того, что он слышал огромное количество предложений, имеющих общие черты. Отсюда следует, что различие между свободными выражениями и формулами в ряде случаев улавливается трудно; его можно обнаружить только при помощи тщательного анализа: для слушающего те и другие на первый взгляд кажутся совершенно одинаковыми, и при этом формулы могут играть и действительно играют большую роль в выработке моделей в сознании говорящих, тем более что многие из них встречаются очень часто. Приведем еще несколько примеров.

Чем является предложение LonglivetheKing! «Да здравствует король!» – формулой или свободным выражением? Составить бесчисленное количество предложений по этому образцу невозможно. Такие сочетания, как LatedietheKing! «Да продлится жизнь короля!» (букв. «Да умрет король поздно!»), Sooncomethetrain! «Да прибудет скорее поезд!», не употребляются в наше время для выражения желания. С другой стороны, можно сказать LonglivetheQueen! «Да здравствует королева!», или thePresident«президент», или Mr. Johnson. Иными словами, тип предложения, в котором на первом месте стоит наречие, за ним следует глагол в сослагательном наклонении и, наконец, подлежащее, а все вместе выражает желание, совершенно вышел из употребления как продуктивный образец. Выражения же, которые еще употребляются, представляют собой пережитки этого типа. Таким образом, предложение LonglivetheKing! следует рассматривать так: оно состоит из формулы Longlive, в основе которой лежит мертвый тип, и любого подлежащего. Поэтому мы находим здесь тип предложения, имеющий употребление, гораздо более ограниченное в наше время, чем в ранние эпохи развития английского языка.

В статье Дж. Ройса по вопросам этики я нашел принцип, сформулированный следующим образом: Loyalisthatloyallydoes«Лоялен тот, кто поступает лояльно». Это предложение звучит неестественно, поскольку автор построил его по образцу пословицы Handsomeisthathandsomedoes«Красив тот, кто красиво поступает»; но он совершенно не считается с тем, что как бы оно ни воспринималось прежде, в момент его создания, теперь оно является фактически лишь формулой, на что указывает употребление относительного that без определяемого слова и порядок слов.

Различие между формулами и свободными выражениями пронизывает все разделы грамматики. В морфологии подобное различие обнаруживается во флективных формах. Форма множественного числа eyen«глаза» стала выходить из употребления в XVI в.; теперь она мертва. Но когда-то не только это слово, но и тип, по которому оно было образовано, являлись живыми элементами английского языка. Единственным сохранившимся до наших дней случаем образования множественного числа путем прибавления окончания – en к единственному числу является слово oxen«волы». Теперь оно живет в качестве формулы, а его тип уже давно вымер. В то же время shoen«башмаки», fone«враги», eyen«глаза», kine«коровы» были вытеснены формами shoes, foes, eyes, cows, или, иначе говоря, множественное число этих слов было переоформлено в соответствии с живым типом, который мы находим в kings, lines, stones («короли», «линии», «камни») и др. Этот тип стал сейчас настолько универсальным, что ему следуют все новые слова: bicycles«велосипеды», photos«фотографии», kodaks«фотоаппараты кодак», aeroplanes«самолеты», hooligans«хулиганы», ions«ионы», stunts«фокусы» и др. Когда впервые было произнесено eyes вместо eyen, оно явилось аналогическим образованием по типу слов, уже имевших окончание множественного числа – s. Теперь же, когда ребенок в первый раз говорит eyes, невозможно решить, воспроизводит ли он ранее слышанную форму множественного числа, или же, усвоив форму единственного числа eye, добавляет к ней окончание – s (фонетически [z]) в соответствии с тем типом, который он выделил из множества подобных слов. Результат в обоих случаях один и тот же. Если бы свободное сочетание языковых элементов, которое производит индивидуум, не совпадало в подавляющем большинстве случаев с традиционной формой, то развитие языка испытывало бы затруднения; нелегко было бы пользоваться языком, если бы говорящему приходилось обременять свою память запоминанием каждого элемента в отдельности.

Как можно заметить, «типом» в морфологии является то, что принято называть правильными образованиями, неправильные же образования представляют собой «формулы».

В теории словообразования принято выделять продуктивные и непродуктивные суффиксы. Примером продуктивного суффикса может служить суффикс – ness, поскольку можно образовать такие новые слова, как weariness«усталость», closeness«духота», perverseness«упрямство» и т.д. Наоборот, суффикс – lock в составе слова wedlock«супружество» является непродуктивным, так же как и суффикс – th в словах width«ширина», breadth«ширина», health«здоровье»; попытка Раскина создать слово illth по аналогии с wealth«богатство» не имела успеха; по-видимому, ни одного нового слова с таким суффиксом за несколько сот лет не появилось. Это еще раз иллюстрирует сказанное выше: тип «прилагательное + – ness» все еще живет, в то время как wedlock и другие приведенные выше слова с суффиксом – th являются формулами ныне мертвого типа. Однако последний был живым, когда образовалось слово width. В те отдаленные времена можно было прибавить это окончание (тогда оно звучало приблизительно – iюu) к любому прилагательному. С течением времени это окончание свелось к звуку ю (th), и одновременно подвергся изменению гласный первого слога. В результате суффикс перестал быть продуктивным. Поэтому человеку, не знающему исторической грамматики, невозможно увидеть, что такие пары слов, как long: length, broad: breadth, wide: width, deep: depth, whole: health, dear: dearth, представляют собой один и тот же тип образования. Эти слова передавались из поколения в поколение как некие единства, т.е. формулы. Когда же появлялась потребность в новом «абстрактном существительном» (я пользуюсь здесь обычным термином для таких слов), то обращались уже не к суффиксу – th, а к суффиксу – ness, присоединение которого не сопровождалось изменением прилагательного и поэтому не вызывало затруднений.

Те же соображения остаются в силе и для сложных слов. Возьмем три древних сложных слова, включающих hūs«дом», – hūsbōnde, hūsюing, hūswīf. Все они образованы по обычному типу, характерному для древних сложных слов; те, кто впервые создал эти слова, сообразовались с обычными правилами; таким образом, первоначально эти слова представляли собой свободные выражения. Но, переходя из поколения в поколение, они стали трактоваться как цельные, нечленимые слова и поэтому подверглись обычным звуковым изменениям: долгий гласный ū сократился; [s] озвончилось перед звонкими звуками; [ю] после [s] перешло в [t]; [w] и [f] исчезли, а гласные второго компонента редуцировались. В результате появились современные формы husband«муж», husting(s) «трибуна», hussy«женщина дурного поведения» – фонетически [hAzbqnd, hAstiNz, hAzi]. Первоначальная прочная связь со словом hūs постепенно ослабела, особенно после перехода долгого и в дифтонг – house. Наряду с расхождением по форме появились не менее значительные расхождения по значению, так что никому, кроме лиц, занимающихся этимологией, не придет в голову связывать слова husband, hustings или hussy со Словом house. С точки зрения современной живой речи эти три слова не являются сложными; они стали, согласно терминологии, принятой здесь, формулами и находятся в одном ряду с другими двусложными словами неясного или забытого происхождения, такими, например, как sopha«диван» или cousin«кузен».

Что касается слова huswif, то здесь обнаруживаются различные степени изоляции по отношению к словам house и wife«жена». Hussy [hAzi] в значении «женщина дурного поведения» утратило всякую связь с обоими компонентами; однако для устаревшего значения «игольник» в старых словарях засвидетельствованы различные формы, в которых проявляются противоречивые тенденции: ср. huswife [hAzwaif], hussif [hAzif], hussive. Кроме того, в значении «хозяйка дoма» мы находим housewife, где форма обоих компонентов полностью сохранилась; но это, по-видимому, сравнительно недавнее новообразование; его не признавал, например, еще Эльфинстон в 1765 г. Таким образом, тенденция превратить древнее сложное слово в формулу в большей или меньшей степени встречает сопротивление со стороны живого чувства языка, которое в некоторых значениях воспринимает это сложное слово как свободное выражение; иначе говоря, люди продолжали соединять два конкретных компонента, не думая о существовании формулы, которая более или менее окаменела по звучанию и по значению. И это далеко не редкое явление: слово grindstone в качестве формулы стало произноситься [grinstqn] с обычным сокращением гласного в обоих компонентах; однако победила тенденция трактовать grindstone как свободное сочетание, что нашло отражение в широко распространенном произношении [graindstoun]; в слове waistcoat«жилет» появляется новое звучание [weistkout] вместо [weskqt], характерного для формулы; произношение слова fearful«страшный» орфоэписты XVIII в. дают как «ferful», но теперь оно всегда произносится [fiqf(u) l]. Другие примеры приведены в моей книге «AModernEnglishGrammar». I, 4. 34 и cл.

Нечто подобное можно увидеть и в словах, которые не являются сложными. В среднеанглийский период мы находим краткие гласные у многих прилагательных в сравнительной степени: deppre, grettre при deep«глубокий», great (greet) «великий». Некоторые из этих форм сравнительной степени превратились в формулы и как таковые были переданы последующим поколениям. В современном языке из подобных форм встречаются только latter«последний» и utter«полный», сохранившие краткие гласные в результате отрыва от форм положительной степени late и out и известного семантического обособления. Но другие формы сравнительной степени были заново образованы как свободные сочетания – deeper, greater, а также later и outer, которые гораздо ближе связаны с late и out, чем latter и utter.

Сходные явления мы находим в области ударения. Разумеется, дети выучивают ударение, так же, как они выучивают и звуки каждого слова, так что и в этом смысле произношение слова есть определенная формула. Однако в некоторых словах возможно столкновение двух норм ударения, ибо слова как свободные выражения могут иногда создаваться в момент речи. Как правило, прилагательные на – able, – ible имеют ударение на четвертом слоге от конца в силу ритмического принципа. Согласно этому принципу, гласный, отделенный одним (слабым) слогом от первоначального ударения, теперь всегда несет ударение: ср. 'despicable«презренный» (первоначально, как во французском языке, «despi'cable), 'comparable«сравнимый», ґlamentable«прискорбный», 'preferable«предпочтительный» и др. У некоторых из этих слов в результате ритмического принципа ударным оказывается тот же самый слог, что и у соответствующего глагола: con'siderable«значительный», 'violable«нарушимый». Но у других прилагательных дело обстоит иначе. При свободном образовании, если бы говорящий исходил из глагола и затем присоединял – able, акцентуация была бы иной: прилагательное, соответствующее глаголу ac'cept, у Шекспира и у некоторых других поэтов звучало 'acceptable; та же формула сохранилась и при чтении молитвенника. Однако в других случаях слово перестроилось и стало звучать ac'ceptable; refutable звучало ['refjutqbl], но теперь более обычным стало [ri'fjutqbl]; 'respectable уступило место re'spectable; шекспировское и спенсеровское 'detestable было заменено de'testable, которое находим у Мильтона; в слове admirable«превосходный» новому произношению [qd'mairqbl] не удалось вытеснить старое произношение ['xdmirqbl]; однако у огромного большинства прилагательных полностью победила аналогия или свободное образование: a'greeable«приятный», de'plorable«плачевный», re'markable«замечательный», irre'sistible«неотразимый». Аналогичная борьба наблюдается и у слов с другими окончаниями: 'confessor и con'fessor«исповедник», ca'pitalist и 'capitalist«капиталист», de'monstrative и 'demonstrative«убедительный» и др. Иногда изменяется и значение слов: свободное образование сохраняет не только ударение, но и значение слова, от которого оно образовано, а формула занимает более или менее обособленное положение (примеры см. в «AModernEnglishGrammar», гл. V). В британском произношении advertisement [qd'vq·tizmqnt] «объявление» видна традиционная формула, в то время как американское произношение [«xdvq'taizmqnt] или ['xdvq» taizmqnt] представляет собой свободное образование от основы глагола.

Различие между формулами и свободными сочетаниями затрагивает также и порядок слов. Одного примера будет достаточно: пока some + thing является свободным сочетанием двух элементов, которые ощущаются как таковые, между ними по общему правилу можно вставить другое прилагательное – somegoodthing. Однако как только something становится застывшей формулой, его уже нельзя расчленить, и прилагательное должно следовать за ним: somethinggood. Ср. также различие между прежним Theyturnedeach to other и современным Theyturnedto each other «Они повернулись друг к другу».

Сращение некогда самостоятельных компонентов в формулу не всегда бывает одинаково завершенным: если в случае breakfast это сращение проявляется и в произношении [brekfqst] (при [breik, fa·st]) и в формах hebreakfasts, breakfasted (ранее breaksfast, brokefast), то в случае takeplace оно не доведено до такой степени, но тем не менее это выражение тоже представляет собой формулу со значением «иметь место, случаться»; она ведет себя не так, как глагол take с другим дополнением; другое дополнение при take может в некоторых случаях быть поставлено на первое место (abookhetook) или может стать подлежащим в пассивной конструкции (thebookwastaken); но в отношении takeplace ни то, ни другое невозможно.

Разумеется, нельзя отрицать и наличие сомнительных случаев: иногда трудно сказать, имеем ли мы дело с формулой или нет; однако установлено, что различие между формулами и свободными сочетаниями охватывает всю сферу языковой деятельности. Формулой может быть целое предложение или группа слов, одно слово или часть слова, т.е. неважно, каков ее состав; важно, чтобы живым чувством языка она воспринималась как нечто единое, не членимое и не разложимое так, как членятся и разлагаются свободные сочетания. Тип, или образец, к которому восходит формула, может исчезнуть из языка или еще существовать в языке; но тип, по которому строится свободное сочетание, должен быть обязательно живым; поэтому формулы могут быть как правильными, так и неправильными, но свободные сочетания всегда обнаруживают правильное образование.

Грамматические типы

Процесс возникновения грамматических типов, или образцов, в сознании начинающих говорить детей поистине поразителен, и во многих случаях мы находим любопытные примеры его влияния на историю языков. В немецком языке приставка ge-, которая могла присоединяться сначала к любой форме глагола для выражения законченности действия, с течением времени стала связываться специально с причастием прошедшего времени. В глаголе essen«есть» (инф.) произошло, однако, естественное слияние гласного приставки и начального гласного самого глагола и таким образом возникла форма gessen; эта форма была воспринята как формула, и в ней перестал выделяться тот префикс, который выделяется в формах getrunken«выпитый», gegangen«ушедший», gesehen«виденный» и др.; затем в сочетаниях типа Ichhabegetrunkenundgessen«Я попил и поел» gessen было воспринято как неполная форма и дополнено приставкой ge – (ichhabegetrunkenundgegessen); параллелизм был восстановлен.

Грамматические навыки могут, таким образом, привести к тому, что с определенной точки зрения можно назвать избыточностью. Нечто подобное имеет место во многих случаях употребления it. В современных языках перед сказуемым всегда стоит подлежащее, а поэтому предложение без подлежащего воспринимается как неполное. В более ранние времена при таких глаголах, как лат. pluit«идет дождь», ningit«идет снег» и др., никакого местоимения не требовалось (в итальянском языке до сих пор сохранилось piove, nevica); однако по аналогии с бесчисленными сочетаниями типа Icome«я прихожу», hecomes«он приходит» и др. в английском языке было добавлено it, откуда itrains«идет дождь», itsnows«идет снег» и др. и соответственно во французском, немецком, датском и других языках – ilpleut«идет дождь», esregnet, delregner. Было правильно замечено, что необходимость местоимения начали ощущать особенно тогда, когда стали выражать различие между утверждением и вопросом с помощью порядка слов (erkommt«он идет», kommter? «идет ли он?»). Точно таким же образом теперь можно выразить различие между esregnet и regnetes?

Такие глаголы, как rain, snow, первоначально употреблялись без подлежащего. Поскольку даже теперь очень трудно логически определить, что обозначает подлежащее it и какое оно имеет значение, многие ученые[3] рассматривают его просто как грамматический прием, подводящий предложение под обычный тип. Бывают и такие случаи, когда в предложении имеется реальное подлежащее, но мы почему-то вводим местоимение it. Например, можно сказать То findone’swayinLondonisnoteasy«Ориентироваться в Лондоне не легко»; однако считают более удобным инфинитив сразу не вводить; но и в этом случае мы не начинаем с глагола и не говорим Isnoteasytofindone’swayinLondon, поскольку мы привыкли, что предложения, начинающиеся с глагола, являются вопросительными. Мы говорим: Itisnoteasyи т.д. Точно так же можно сказать: ThatNewtonwasagreatgeniuscannotbedenied«Что Ньютон был великим гением, нельзя отрицать». Однако, если мы не хотим начинать с подчиненного предложения, приходится сказать ItcannotbedeniedthatNewtonwasagreatgenius. В таких предложениях it является представителем следующего за ним инфинитива или придаточного предложения, подобно тому как в предложении Не isagreatscoundrel, thathusbandofhers«Он большой мерзавец, ее муж» he является представителем слов thathusbandofhers. Ср. также разговорное предложение Itisperfectlywonderfulthewayinwhichheremembersthings«Прямо удивительно, как он все помнит». Было бы неловко сказать Shemadethathehadcommittedmanyoffencesappearclearly«Она показала ясно, что он совершил много проступков», где грамматические компоненты были бы расположены гак, как это обычно бывает при сочетании makeappear«показать» (Shemadehisguiltappearclearly«Она ясно показала его вину»). Этанеловкостьустраняетсяпостановкой it перединфинитивом: She made it appear clearly that he had committed many offences.

Таким образом, получается, что многие правила употребления it обусловлены, с одной стороны, стремлением говорящего соблюдать определенные образцы построения предложения, характерные для бесчисленного количества предложений с другими подлежащими или дополнениями, а, с другой стороны, стремлением избежать громоздких конструкций, которые могут привести иногда к неправильному пониманию предложения.

Подобным же образом надо объяснить и правила употребления вспомогательного глагола do в вопросительных предложениях. В целом для английского языка характерна тенденция ставить подлежащее перед сказуемым; но ей противостоит другая тенденция – выражать вопрос обратным порядком слов «глагол – подлежащее», например в устарелом предложении Writeshe? «Пишет ли он?» (ср. нем. Schreibt er? и франц. Йcrit-il?). Наряду с этим во многих вопросительных предложениях встречается и такой порядок слов: «вспомогательный глагол – подлежащее – глагол» (Canhewrite? «Может ли он писать?», Willhewrite? «Будет ли он писать?», Hashewritten? «Написал ли он?» и др.). В такой конструкции полнозначный глагол стоит после подлежащего, как и в обычных утвердительных предложениях. Создание компромиссных форм типа Doeshewrite? «Пишет ли он?» дало возможность примирить две противоположные тенденции: с формальной точки зрения глагол, хотя и неполнозначный, стоит перед подлежащим для выражения вопроса, с другой стороны, подлежащее стоит перед смысловым глаголом. Вспомогательный глагол, однако, не нужен, если подлежащим в предложении служит вопросительное местоимение (Whowrites?), поскольку оно, естественно, ставится на первое место, и, таким образом, предложение и без does соответствует общему образцу[4] .

Построение предложений

Предложение (если оставить в стороне готовые формулы) не возникает в сознании говорящего сразу, а создается постепенно в процессе речи. Правда, это не всегда бывает так наглядно, как в нижеследующем примере. Предположим, что я встретил кого-нибудь и хочу рассказать ему что-то. Яначинаюразговортакимобразом: There I saw Tom Brown and Mrs. Hart and Miss Johnstone and Colonel Dutton… «Там я видел Тома Брауна, и миссис Харт, и мисс Джонстон, и полковника Даттона…» Начиная перечисление, я еще не решил, скольких лиц я упомяну и в каком порядке назову их. Поэтому в каждом случае мне приходится употреблять союз «и». Если же, с другой стороны, приступая к рассказу, я знаю точно, кого упомяну, я употреблю and только перед последним именем и опущу его в остальных случаях. Кроме того, здесь есть и другое различие: в первом случае (ThereIsawTomBrown, andMrs. Hart, andMissJohnstone, andColonelDutton) я произношу каждое имя с понижением тона, как будто собираюсь закончить предложение, а во втором случае (ThereIsawTomBrown, Mis. Hart, MissJohnstone, andColonelDutton) все имена, кроме последнего, произносится с повышением тона. Ясно, что вторая конструкция, предполагающая точный предварительный замысел предложения в целом, более свойственна письменной речи, а первая – устной. Однако и писатели могут иногда прибегать к разговорному стилю в этом и в других случаях. Одним из крупных мастеров разговорного стиля в английской литературе был Дефо, у которого, в частности, находим: OurGodmadethewholeworld, andyou, andI, andallthings«Наш господь сотворил весь мир, и вас, и меня, и все (на земле)» («Робинзон Крузо», 2. 178). Здесь на то, что предложение создается постепенно, шаг за шагом, указывает и форма I вместо mе.

Исходя из этого, можно объяснить многие отступления от синтаксических правил, например такие случаи, как Нее thatrewardsme, heavenrewardhim«Тот, кто вознаграждает меня, да вознаградит его небо» (Шекспир). Если писатель употребил местоимение thou«ты», он, несомненно, употребит и глагольную форму с окончанием – st, если глагол стоит сразу после местоимения; в противном случае он может забыть об этом и употребить глагольную форму, соответствующую местоимению you, которое может всплыть в его уме подсознательно. Так, уШекспира: Thou stroakst me and made much of me («Буря», 1. 2. 333). ТакжеиБайрон, обращаяськСулле: Thou, who didst subdue Thy country’s foes ere thou wouldst pause to feel The wrath of thy own wrongs, or reap the due Of hoarded vengeance… thou who with thy frown Annihilated senates… thou didst lay down («ЧайльдГарольд», IV. 83). Такие переходы у Байрона встречаются нередко.

Подобным же образом часто иссякает влияние союза if, требующего сослагательного наклонения, когда вдали от союза стоит второй глагол. Ср. уШекспира: If Hamlet from himseife be tane away, And when he’s not himselfe, do’s wrong Laertes, Then Hamlet does it not («Гамлет», V. 2. 245); If he be a whoremonger, and comes before him, he were as good go a mile on his errand («Меразамеру», III. 2. 37). ТакжеуРаскина: But if the mass of good things be inexhaustible, and there are horses for everybody, – why is not every beggar on horseback? У миссисУорд: A woman may chat with whomsoever she likes, provided it be a time of holiday, and she is not betraying her art[5] .

Каждый, кто будет внимательно вслушиваться в обычный разговор, найдет многочисленные подтверждения тому, что говорящий строит предложение постепенно. По мере построения предложения он может изменить первоначальный план сообщения своих мыслей; он может запнуться, прервать изложение и, наконец, построить предложение совершенно иначе, чем оно было задумано ранее. В письменной речи (в частности, в печати) это явление, называемое анаколуфом, встречается, конечно, значительно реже; но ученым известно, что оно встречается и здесь. В качестве иллюстрации я позволю себе привести отрывок из шекспировского «Короля Лира» (IV. 3. 19 и сл.), который не требует никаких комментариев. В самом раннем издании кварто этот отрывок изложен так (в издании фолио вся сцена опущена):

Patience and sorrow strove,

Who should expresse her goodliest [.] You have seene,

Sun shine and raine at once, her smiles and teares,

Were like a better way those happie smilets,

That playd on her ripe lip seeme[d] not to know,

What guests were in her eyes which parted thence,

As pearles from diamonds dropt [.] In briefe,

Sorow would be a raritie most beloued,

If all could so become it[6] .

Некоторыеиздателиотказываютсяотпопыткинайтикакой-либосмыслвстроках 20–21, втовремякакдругиесчитают, чтослова like a better way искажены, истараютсяисправитьихсамымиразличнымипутями (Were link’d a better way, Were like a better day, Were like a better May, Were like a wetter May, Were like an April day, Were like a bridal day, Were like a better-ing day ит.п.; подробнеесм. вкембриджскомиздании). Но никакого исправления не потребуется, если обратить внимание на то, что это говорит придворный, привыкший к жеманно-утонченному стилю выражения своих мыслей. В этих двух маленьких сценах (действие III, сцена 1 и сцена, приведенная здесь) он не может говорить просто и естественно; он постоянно ищет новых сравнений и получает большое удовольствие от неожиданных слов и выражений. Поэтому я прочел бы этот отрывок следующим образом, изменив лишь пунктуацию:

You have seen

Sunshine and rain at once; her smiles and teares

Werelike–

«Вы видели сиянье солнца и дождь одновременно; ее улыбки и слезы были подобны…«

(Произнося эти слова с повышением тона и с небольшой паузой после like, он старается найти красивое сравнение, но не удовлетворен тем, что ему приходит на ум, и говорит себе: «Нет, я выражусь иначе»):

– abetterway.

(«Теперь я нашел лучший способ выразить то, что я видел на лице Корделии»):

those happy smilets

That play’d on her ripe lip seem’d not to know

What guests were in her eyes[7] .

Основная задача этой главы – показать читателю, что язык не таков, каким он нам представляется при одностороннем изучении его по словарям и обычным грамматикам. Язык – это совокупность навыков, привычных действий, а каждое слово и каждое произнесенное предложение есть сложное действие со стороны говорящего. Большая часть этих действий определяется тем, что говорящий сам делал в подобных ситуациях, а последнее, в свою очередь, тем, что ему приходилось неоднократно слышать от других. Но в каждом конкретном случае (если не считать воспроизведения обычных формул) говорящему приходится применять языковые навыки к данной ситуации, чтобы выразить то, что во всех подробностях никогда до этого не выражалось. И поэтому он не может быть рабом этих навыков; он должен приспосабливать их к изменяющимся потребностям. В результате могут возникнуть новые навыки и привычки или, иначе говоря, новые грамматические формы и новые правила их употребления. Грамматика, таким образом, становится частью лингвистической психологии или психологической лингвистики. Это, однако, не единственный путь, по которому можно перестроить и пополнить грамматику, если мы хотим освободить ее от педантизма и догматизма – обычных грехов многих грамматистов. Это и составит содержание последующих глав.

Глава II . Систематическая грамматика

Описательная и историческая лингвистика. Грамматика и словарь. Звуки. Обычное деление грамматики. Новая система. Морфология.

Описательная и историческая лингвистика

Явления языка можно рассматривать с двух точек зрения – описательной и исторической. Они соответствуют статике и динамике (кинематике) в физике и различаются тем, что в первом случае явления рассматриваются как находящиеся в состоянии равновесия, а во втором – в состоянии движения. За последние сто лет старые методы лингвистического исследования были заменены новыми методами исторической грамматики – и этим лингвистика вправе гордиться. Историческая грамматика не только описывает явления, но и объясняет их; она показывает взаимосвязь между явлениями, которые ранее считались изолированными. Таким образом, она, без всякого сомнения, достигла многих новых и важных результатов. Там, где мы прежде видели произвольные правила и необъяснимые исключения, теперь во многих случаях мы видим причины явлений. Прежде форма множественного числа feet от слова foot«нога» только упоминалась среди немногих исключений к правилу, согласно которому множественное число английских существительных образуется с немощью – s; теперь же мы знаем, что долгое [i·] множественного числа – это результат регулярного развития древнейшего английского [њ·] и что это [њ·] во всех случаях, где оно встречалось, через стадию [е·] (до настоящего времени представленную в английском написании) перешло в современном английском языке в [i·] (ср. feed«питать», green«зеленый», sweet«сладкий» и др.). В свою очередь звук [њ·] в форме fњ·t, как то показала историческая грамматика, возник в результате перегласовки первоначального гласного [о·], который сохранился в форме единственного числа fo·t, где он претерпел, по общему правилу, сужение и перешел в устной речи в [u], хотя написание до сих пор сохраняет оо. Перегласовка была вызвана звуком i в следующем слоге; в прагерманском языке окончанием ряда форм множественного числа было – iz. Оказывается, что это окончание, оставившее след в измененном гласном корня и затем отпавшее, является регулярным развитием окончания множественного числа, которое мы находим, например, в латинском – es. Таким образом, то, что с односторонней (статической) современной английской точки зрения является изолированным фактом, (динамически) соотносится с многочисленными другими фактами на более ранних этапах развития этого же языка или других языков той же семьи. Неправильные образования на одной стадии оказываются во многих случаях пережитками правильных образований более ранних стадий; таким образом, явления, ранее окутанные тьмой, освещаются ярким светом. Это относится не только к исторической лингвистике в узком смысле слова, но и к сравнительной лингвистике, которая является другой ветвью той же науки. Сравнительная лингвистика аналогичными методами дополняет данные, полученные из письменных памятников, путем сопоставления языков с общим «предком», от которого не сохранилось письменных памятников.

Но как ни велики успехи новых методов исследования, нельзя забывать, что мы не все еще сказали, если истолковали факты языка в свете его истории. Даже после того как многие неправильные образования были возведены к более ранним правильным, другие все же остались неправильными, в какое бы далекое прошлое мы ни углублялись… Во всяком случае, необъясненной остается самая ранняя стадия, доступная для изучения, и ее надо принимать как она есть: в настоящее время мы полностью освободились от предрассудка первого поколения компаративистов, которые полагали, что индоевропейский язык, являющийся основой нашей семьи языков (Grundsprache), довольно точно представлял первоначальный язык наших древнейших предков (Ursprache). Многие неправильности можно объяснить, но объяснение не устраняет их: для говорящих на современном языке они остаются столь же неправильными, как если бы их происхождение не было объяснено. И это различие между правильными и неправильными образованиями всегда имеет существенное значение для психологической стороны языковой деятельности: правильные формы – это формы, которые служат говорящему базой для новообразований, а неправильные формы говорящий часто склонен заменять новообразованиями, созданными по принципу аналогии.

Во всяком случае, историческая лингвистика не может сделать ненужной описательную, поскольку историческая лингвистика всегда должна основываться на описании тех этапов в развитии языка, которые нам непосредственно доступны; в отношении же многих языков известна только одна стадия развития, которая может стать предметом научного изучения. С другой стороны, изучая языки, не следует упускать из виду и то, что мы узнаем в результате изучения таких языков, которые поддаются историческому исследованию, а именно: языки всегда находятся в состоянии изменения, они никогда не бывают полностью застывшими; в каждом из них обязательно имеются элементы, которые могут измениться в пределах даже одного поколения. Это неизбежно вытекает из самого существа языка и из того, как язык передается от одного поколения к другому.

Грамматика и словарь

Переходя к вопросу о том, как лучше всего описывать языковые факты, мы сразу встречаемся с весьма существенным различием между грамматикой и словарем (лексикологией). Грамматика имеет дело с общими фактами языка, а лексикология – с единичными (ср. Sweet, CollectedPapers, Oxford, 1913, 31)[8] . Известно, что cat«кошка» обозначает определенное животное, и это единичный факт, относящийся только к данному слову; но образование множественного числа путем добавления звука – s представляет собой общий факт, поскольку он касается также многих других слов: rats«крысы», hats«шляпы», works«работы», books«книги», caps«шапки», chiefs«начальники» и т.д.

Если именно в этом состоит подлинное различие между грамматикой и словарем, то тогда образование множественного числа oxen от ох «вол» не должно вообще найти себе места в английской грамматике, а должно упоминаться только в словарях. Отчасти это верно; словари действительно указывают неправильное образование форм в соответствующей словарной статье, но не считают нужным указывать образование множественного числа от таких слов, как cat и другие. Точно так же обстоит дело с неправильными и правильными глаголами. Однако исключать подобные неправильные образования из грамматики не следует: они необходимы, так как указывают пределы, в которых действуют «общие факты» или правила: если в грамматике ничего не сказать об oxen, учащийся может подумать, что множественное число от ох будет oxes. Таким образом, грамматика и словарь в некоторых отношениях перекрывают друг друга и имеют дело с одними и теми же фактами.

Теперь мы видим, что принятое в грамматиках простое перечисление числительных неуместно. Однако, с другой стороны, такие факты, как образование порядковых числительных с помощью окончания – th и числительных 20, 30 и др. с помощью окончания – ty, бесспорно, относятся к области грамматики.

Что касается предлогов, то словари совершенно правильно указывают на различия в их употреблении (например, предлогов at, for, in и др.) подобно тому, как в них отмечаются различные значения глаголов put и set. Но, с другой стороны, предлоги находят себе место и в грамматиках, поскольку они связаны с определенными «общими фактами». Укажу на некоторые из них. Хотя предлоги и могут управлять зависимыми вопросительными предложениями (Theydisagreeas to how heworks«У них нет согласия в вопросе о том, как он работает»; Thatdependson what answershewillgive«Это зависит от того, какой она даст ответ»), они не могут вводить предложения с союзом that (как это возможно в датском: Deraringentvivlот at hanerdrжbt«Нет сомнения, что он был убит»); основное исключение составляет сочетание inthat (Theydifferin that heisgenerousandsheismiserly«Они отличаются друг от друга тем, что он щедрый, а она скупая»). Таким образом, у Гольдсмита мы находим два варианта синтаксической конструкции со словом sure: Areyousureof allthis, areyousurethat nothingillhasbefallenmyboy? «Уверены ли вы в этом, уверены ли вы, что с моим мальчиком не случилось ничего дурного?» Другие общие факты относятся к сочетанию двух предлогов, например в выражении from behind thebush«из-за куста» (заметьте, что tobehind невозможно), взаимоотношениям между предлогом и наречием (ср. climbup atree«влезть на дерево», heisin «он внутри [комнаты и т.д.]»; ср. in hisstudy«в кабинете»; hestepsin «он входит»; ср. Не stepsinto hisstudy«Он входит в свой кабинет»). Грамматика имеет дело также с другими общими фактами в области употребления предлогов, а именно, она рассматривает вопрос о том, как предлоги выражают пребывание в определенном месте или движение (удаление или приближение), а также вопрос о взаимоотношениях между локальным и временны м значениями одного и того же предлога. Но в первую очередь грамматика рассматривает случаи употребления таких предлогов, которые теряют свое локальное или временнуе значение и нисходят на положение пустых, или бесцветных (вспомогательных) слов. Так обстоит дело с предлогом of в сочетании thefatheroftheboy«отец ребенка» (ср. род. п. в сочетании theboy’sfather), allofthem«каждый из них», theCityofLondon«лондонское Сити», thatscoundrelofaservant«этот негодяй слуга» и др.; то же относится и к to перед инфинитивом и в случаях, когда оно употребляется в терминологии многих грамматистов как эквивалент дательного падежа (Igaveashillingtotheboy = Igavetheboyashilling«Я дал мальчику шиллинг»). В некоторых случаях, однако, разграничение между грамматикой и словарем становится сомнительным и в какой-то степени произвольным.

Любое языковое явление можно рассматривать либо извне, либо изнутри, исходя из его внешней формы или из его внутреннего значения. В первом случае мы начинаем со звучания (слова или какой-либо иной части языкового выражения), а затем переходим к значению, связанному с ним. Во втором случае мы отправляемся от значения и задаем себе вопрос, какое формальное выражение это значение находит в данном конкретном языке. Если обозначить внешнюю форму буквой Ф, а значение буквой З, эти два подхода к языковому явлению можно изобразить соответственно формулами Ф>З и З>Ф.

В словаре, таким образом, можно сначала (Ф>З) взять слово, например английское слово cat«кошка», и затем объяснить его значение или путем описания и определения его по-английски, как в одноязычном словаре, или путем перевода французским chat, как в двуязычном словаре. Словарь дает различные значения одного и того же слова; эти значения в некоторых случаях могут с течением времени настолько отойти друг от друга, что фактически образуют два или больше слов: ср., например англ. cheer: (1) «лицо», (2) «угощение», (3) «хорошее настроение», (4) «приветственный возглас». При подходе Ф>З слова, имеющие одинаковое звучание (омофоны и омонимы), помещаются вместе; например, англ. sound: (1) «звук», (2) «зонд, щуп», (3) «здоровый», (4) «пролив».

Если начать рассмотрение с внутренней стороны (З>Ф), то расположение материала будет совершенно иным. Мы можем попытаться систематизировать и расположить в определенном логическом порядке все обозначаемые языком предметы и отношения. В некоторых случаях это совсем не трудно, например в отношении числительных, место которых, как уже указывалось выше, не в грамматике, а в словаре: one, two, three… Но в какой последовательности нужно было бы расположить слова image«изображение», picture«картина», photo«фотография», portrait«портрет», painting«картина», drawingsketch«карандашный портрет», sketch«набросок «? Мир, окружающий нас, необычайно сложен, а предметы и мысли, выражаемые языком, многообразны. Поэтому далеко не просто найти удовлетворительное логическое расположение для словарного состава. В этом отношении известна попытка Роже (Roget, ThesaurusofEnglishWordsandPhrases). Балли (Bally, Traitй destylistiquefranзaise, т. II) внес улучшение в размещение слов у Роже, но его список гораздо менее полон. Если при подходе Ф>З расположенными вместе оказались омофоны, то теперь рядом следует разместить синонимы; так, dog«собака» окажется рядом с hound«охотничья собака», pup«щенок», whelp«щенок», «детеныш», cur«дворняжка», mastiff«мастиф», spaniel«спаньель», terrier«терьер» и др.; слово way в значении «путь» – рядом с road«дорога», path«тропинка», trail«след», «тропинка», passage«проход», а в значении «способ» – рядом с manner«способ», method«метод», mode«образ». Точно так же слово cheer будет помещено вместе с такими словами, как repast«пиршество», food«пища», provision«продовольствие», meal«еда», и с такими, как approval«одобрение», sanction«санкция», applause«аплодисменты», acclamation«шумное одобрение» и др. Все эти замечания относятся, естественно, к одноязычному словарю типа 3> Ф; в двуязычном же словаре сначала дается иноязычное слово, а затем соответствующее слово или слова родного языка.

В связи с трудностью систематического расположения единичных фактов большинство словарей ограничивается алфавитным расположением, удобным для практических целей, но совершенно ненаучным. Если бы наш алфавит был подобен санскритскому алфавиту, в котором звуки, образуемые одним и тем же органом речи, располагаются рядом, то он был бы, конечно, совершеннее, чем латинский алфавит, где расположение звуков обычно случайное; звуки b и р, d и t, например, отдалены в нем друг от друга, и, наоборот, звуки, не имеющие ничего общего, гласные и согласные, без всякого основания помещены рядом. Можно было бы представить себе также иное расположение слов, когда рядом помещались бы слова настолько близкие по звучанию, что одно слово можно было в речи принять за другое, например: bag«портфель» и beg«просить», bag и back«спина». В целом, однако, вполне удовлетворительную систему в словарной части языка создать невозможно.

Всякий, кто, подобно мне, принимает положение Суита о том, что грамматика имеет дело с общими фактами, а словарь – с единичными, согласится, что эти две области могут иногда перекрывать друг друга и что некоторые явления необходимо или удобно рассматривать и в грамматике, и в словаре. Однако существует целая сфера языка, для которой трудно найти место в установленной таким образом двухчастной системе, – это сфера значений слов. До сих пор не существует общепринятого термина для этой области языковедческой науки. Бреаль, один из пионеров в этой области, употребляет слово «семантика» (sйmantique) от гр. sēmaino, в то время как другие говорят о «семасиологии»; некоторые (Сэйс, Дж.А.Г. Муррей) употребляют слово «сематология» (sematology), у Норейна находим «семологию» (semology), довольно варварское образование от гр. sēma, sēmatos, которое, кстати сказать, означает «знак», а не «обозначение»; наконец, леди Уэлби (Welby) употребляет термин «сигнифика» (significs), тоже вызывающий серьезные возражения. Для обозначения этой области я буду пользоваться термином Бреаля «семантика». В последнее время она все больше привлекает внимание ученых. В результате того, что в современной лингвистике принято сейчас историческое направление, статической семантике посвящено гораздо меньше работ, чем динамической, т.е. вопросу о том, как в ходе исторического развития языка изменяются значения слов. Между тем статическая семантика также может представить большой интерес, что подтверждает, например, книга К.О. Эрдмана (К.О. Erdmann. DieBedeutungdesWortes). Несмотря на то, что предметом семантики является классификация и систематизация значений и изменений значений и что эта ветвь языковедческой науки имеет, таким образом, дело не с «общими», а с «единичными» фактами, семантику в грамматику никто обычно не включает (кроме Ниропа. См. фундаментальныйтруд: Nyrop. Grammaire historique de la langue franзaise). Поэтому я могу позволить себе исключить семантику из рассмотрения и в данном томе.

Звуки

Переходя к грамматике, надо отметить, что почти во всех исследованиях в качестве первого раздела дается теория звуков безотносительно к значению, которое может быть с ними связано. Возможность общей теории о звуках человеческой речи, о способах их образования органами речи и сочетании их друг с другом в слоги и единицы высшего порядка вытекает из самой природы устной речи. Наряду с этим существует теория звуков, свойственных данному конкретному языку. Для общего учения о звуках речи довольно употребительным является термин «фонетика», хотя он и используется также для обозначения теории звуков конкретного языка: так, например, мы говорим об «английской фонетике» и т.п. Может быть, было бы целесообразно ограничить слово «фонетика» общей фонетикой, а для явлений, свойственных конкретному языку, употреблять слово «фонология» (например, «английская фонология»), но этот терминологический вопрос не имеет особого значения. Некоторые авторы склонны разграничивать значение этих двух слов, применяя термин «фонетика» для обозначения описательного (статического), а термин «фонология» – для исторического (динамического) учения о звуках (Laut, lehre); другие употребляют эти термины наоборот (deSaussure-Sйchehaye).

В задачу данной книги не входит подробное изложение фонетики или фонологии; однако несколько замечаний будут не лишними. Расположение материала в большинстве книг по фонетике представляется мне довольно бессистемным; уже в самом начале учащегося сбивает с толку огромное количество деталей из различных областей. В противоположность этому в своей собственной фонетике (датское издание – Fonetik, 1897–1899, немецкое издание – LehrbuchderPhonetik, английское издание готовится к печати) я стремился построить всю фонетическую теорию более систематично и этим облегчил изучение данного предмета для учащихся, о чем свидетельствует моя многолетняя практика преподавания фонетики. Мой метод состоит в следующем: сначала нужно начинать с мельчайших единиц, с составных частей звуков; при этом необходимо изучить результат артикуляции каждого из органов речи, начиная с губ и переходя постепенно к внутренним органам речи, причем рассматривать каждый из них сначала в закрытом, а затем в более открытых положениях; после изучения всех органов речи следует перейти к самим звукам – продукту одновременного действия всех органов речи, и, наконец, к сочетаниям звуков.

Излагая фонологию одного из языков наших цивилизованных народов, необходимо сказать кое-что о том, каким образом звуки изображаются традиционной орфографией. В исторической фонологии звуки и написание нельзя рассматривать отдельно, хотя очень важно и не смешивать одно с другим. К этому вопросу можно, разумеется, подходить с двух противоположных точек зрения: можно начинать с написания и затем устанавливать звучание, связанное с ним, а можно, наоборот, начать со звука и затем перейти к его буквенному обозначению. Первый подход – это подход читающего, второй – подход пишущего.

Данное выше определение фонетики – «учение о звуках безотносительно к их значению» – не вполне верно, поскольку, занимаясь звуками любого языка, невозможно полностью отвлечься от значения. Важно установить, какие звуки используются в языке для различения слов, т.е. значений. Смешение двух звуков в одном языке ведет к смешению слов с совершенно различным значением, но те же самые звуки в другом языке могут не играть подобной роли, в результате чего различие между ними является для говорящих несущественным. Нужно также заметить, что многое из того, что обычно излагается в фонологии, могло бы быть точно с таким же или даже с большим успехом помещено в других разделах грамматики. Грамматисты редко бывают последовательны в этом отношении; я должен признать, что был непоследователен и сам, посвятив в первом томе книги «AModernEnglishGrammar» несколько страниц вопросу о различии в ударении у существительных и глаголов (present, object и др.). Вместе с тем нельзя не признать, что многое в грамматике можно с одинаковым или почти с одинаковым правом относить к различным ее разделам.

Обычное деление грамматики

Отграничив таким образом нашу область, можно обратиться к тому, что считается обычно центральной областью грамматики, а иногда даже выдается за грамматику в целом. Предмет грамматики делится подавляющим большинством грамматистов на три основные части:

1. Морфологию, или словоизменение.

2. Словообразование.

3. Синтаксис.

Такое деление с его последующими подразделениями имеет слабые стороны. Как покажет приведенный ниже обзор, создать стройную грамматическую систему на этой основе нельзя.

При традиционном построении морфология обычно подразделяется на главы, каждая из которых посвящена описанию одной из «частей речи». Существительные как самый привилегированный разряд помещаются на первом месте, затем следуют прилагательные и т.д.; предлоги и союзы занимают последнее место. У грамматиста есть что сказать о каждом классе. В применении к существительным дается описание флексий (окончаний), или, иначе говоря, излагаются изменения данных слов. Однако при этом ничего не говорится о значении изменений и о функциях конкретных форм, если не считать того, что подразумевается в таких названиях, как родительный падеж, множественное число и т.п. Расположение форм парадигматическое; все формы одного слова даются вместе, но не делается никакой попытки сопоставить одни и те же окончания, если они встречаются в различных парадигмах. Так, в древнеанглийском, например, дательный падеж множественного числа приводится отдельно в каждом типе склонения, хотя во всех случаях он характеризуется одним и тем же окончанием – um.

Далее описываются прилагательные. Расположение материала в этом разделе не меняется; различие по отдельным языкам состоит лишь в том, что (в языках такого типа, как латинский, древнеанглийский и др.) существуют специальные формы для трех грамматических родов и поэтому парадигмы оказываются более развитыми, чем у существительных. С другой стороны, поскольку окончания прилагательных во многих случаях совпадают с окончаниями существительных, эта глава во многом является повторением первой.

Если мы затем обратимся к главе, посвященной числительным, то найдем подобную же трактовку их флексии в той мере, в какой они подвергаются изменениям (это касается чаще всего первых по счету числительных). Причем неправильные образования приводятся полностью, а при рассмотрении правильных отсылают к главе о прилагательных. Кроме того, в главе, посвященной числительным, грамматист делает то, что ему и в голову не пришло бы делать в двух предыдущих главах – он дает полное и систематизированное перечисление всех слов, которые относятся к этому разряду. Следующая глава посвящена местоимениям; они трактуются в целом так же, как существительные, но с тем знаменательным отличием, что здесь, как и в главе о числительных, приводится полностью список этих слов, даже если в образовании той или иной формы нет ничего особенного. Более того, эти слова классифицируются уже не по типам склонения (различные «основы» и т.п.), как существительные, а по значению: личные, притяжательные, указательные и т.д. Во многих грамматиках дается также список местоименных наречий, хотя они не имеют ничего общего с «морфологией» в собственном смысле этого слова, поскольку лишены словоизменительных флексий.

Глаголы, подобно существительным, описываются безотносительно к их значению и к значению их флективных форм, если не считать указания, что такая-то форма является формой первого лица единственного числа, и употребления терминов «изъявительное наклонение», «сослагательное наклонение» и т.д.

Наречия имеют только один тип изменения – степени сравнения, которые и приводятся в грамматиках. Но, кроме того, в главе о наречиях дается также классификация наречий по значению: наречия времени, места, степени, образа действия и т.д.; это подобно тому, как если бы в первой главе давалось подразделение существительных на существительные времени (год, месяц, неделя…), места (страна, город, деревня…) и т.д. Часто здесь различаются наречия первообразные и производные и приводятся правила образования наречий от прилагательных, что, без сомнения, относится ко второй части грамматики – к словообразованию.

Далее следует класс предлогов. Поскольку предлоги неизменяемы, а многие грамматисты все же хотят сказать что-нибудь и о них, они приводят списки предлогов, управляющих различными падежами, хотя, кажется, ясно, что эта группировка составляет один из разделов синтаксиса падежей. Наконец, идут союзы и междометия. Чтобы сказать что-нибудь об этих неизменяемых словах, многие грамматисты перечисляют их и иногда подразделяют на разряды, сходные с разрядами, установленными для наречий.

Следующий раздел посвящен словообразованию (англ. word-formation, нем. Wortbildung, франц. derivation). Следует отметить, что вместе с формой каждого словообразовательного элемента (префикса, суффикса) дается его значение. Что касается порядка изложения, то он бывает различным: одни авторы основываются на форме (сначала префиксы, затем суффиксы, причем каждый из них рассматривается отдельно), другие – на значении (образование абстрактных существительных, названий действующих лиц, каузативных глаголов и т.д.), а некоторые беспорядочно смешивают то и другое. Обычное деление на части речи не всегда целесообразно. Так, в одной очень хорошей грамматике английского языка мы находим раздел, в котором рассматриваются существительные с окончанием – ics (politics«политика» и др.) в полном отрыве от прилагательных на – ic, в то время как в третьем разделе рассматривается субстантивация прилагательных, проявляющаяся в суффиксе множественного числа – s; таким образом, эти три явления трактуются так, как будто между ними нет ничего общего.

Третья часть, синтаксис, в большей мере посвящена описанию значения (т.е. функции) флективных форм, рассматриваемых с другой точки зрения в первой части (падежи существительных, времена и наклонения глаголов и т.д.). Но здесь не разбираются те формы, которые были описаны в разделе словообразования. Однако в некоторых главах синтаксиса мы находим трактовку языковых явлений одновременно и с точки зрения формы и с точки зрения значения (построение предложений, порядок слов).

Такого краткого изложения различных глав традиционных грамматик достаточно, чтобы ясно увидеть, как они непоследовательны и бессистемны. Система построения таких грамматик, если здесь можно говорить о системе, представляет собой пережиток младенческого состояния грамматической науки; ее популярность можно объяснить только тем, что мы все привыкли к ней с детских лет. Многие грамматисты частично изменяли систему и улучшали отдельные ее разделы, но в целом она не была заменена более научной системой. Это, несомненно, не легкая задача, о чем, может быть, лучше всего свидетельствует неудача двух серьезных попыток – Й. Риса и А. Норейна. Обе книги содержат много остроумных замечаний и здравой критики более ранних грамматик, но грамматические системы, изложенные в них, представляются мне неудовлетворительными и надуманными. Однако я не буду критиковать их, а приведу свои собственные взгляды по этому вопросу, предоставляя самому читателю решить, в чем я согласен и в чем несогласен с моими предшественниками[9] .

Новая система

Стройную систему можно создать в том случае, если исходить из принципа двустороннего подхода, который мы установили в лексикологии. Также и в грамматике можно начинать либо извне, либо изнутри[10] . В первой части (Ф>3) мы исходим из формы как данной величины, а затем устанавливаем ее значение или функцию; во второй (3>Ф), наоборот, мы исходим из значения или функции, и устанавливаем, как они выражаются в форме. Факты грамматики в обеих частях одни и те же, различен лишь подход к ним: обе части грамматики с их различной трактовкой дополняют друг друга и, взятые вместе, дают полный и ясный обзор общих фактов того или иного языка.

Морфология

Итак, в первой части мы идем от формы к значению (Ф>3). Эту часть я предлагаю называть морфологией, хотя этому слову придается таким образом смысл, несколько отличный от того, который оно обычно имеет. Здесь трактуются совместно единицы, имеющие одинаковое внешнее выражение: в одном разделе – окончание – s, в- другом – окончание – ed, в третьем – перегласовка и т.д. Важно отметить, однако, что значение ни в коем случае не выпадает при этом из поля зрения; в каждом случае мы должны установить функцию или употребление данного окончания или какой-либо другой единицы, а это и есть ответ на вопрос: «что это означает?» Во многих случаях достаточно употребить соответствующий термин: в отношении – s в слове cats указать, что оно превращает форму единственного числа cat в форму множественного числа, а в отношении окончания – ed сообщить, что в таких случаях, как added, оно обозначает причастие второе (пассивное) и претерит и т.д. Такие определения можно назвать синтаксическими. В самых простых случаях можно ограничиться немногими словами, а более детальный анализ оставить для второй части грамматики. Хотя Суит проводит фактически такое же разграничение между двумя частями грамматики, как и я, я все же не могу согласиться со следующим его утверждением: «Не только возможно, но и желательно трактовать форму и значение независимо друг от друга – по крайней мере в известной степени. Та часть грамматики, которая специально занимается формами и, по возможности, игнорирует значения этих форм, называется морфологией. Та часть грамматики, которая, по возможности, игнорирует различия между формами и сосредоточивает свое внимание на их значении, называется синтаксисом» («ANewEnglishGrammar», I, 204). Я не могу согласиться со словами «по возможности игнорирует». Задача грамматиста должна состоять в том, чтобы постоянно держать в поле зрения обе стороны: звучание и значение. Форма и функция в жизни языка неотделимы; и когда языковедческая наука говорила об одной из сторон, игнорируя другую, и таким образом, упускала из вида их постоянную взаимосвязь, – это наносило ей ущерб.

В идеальном языке, сочетающем максимальную выразительность с легкостью употребления языковых средств и полным отсутствием исключений, неправильных образований и двусмысленных выражений, систематизация грамматики не представляла бы никаких трудностей, поскольку одно определенное звучание всегда имело бы одно определенное значение, и, наоборот, одно значение или функция выражались бы одним и тем же формальным средством. Это наблюдается в какой-то мере в грамматике таких искусственных языков, как идо, где раз навсегда нужно запомнить правило, что множественное число существительных выражается скончанием – i (3>Ф) или что окончание – i в свою очередь всегда обозначает множественное число существительных (Ф>3); таким образом, существует полное соответствие между морфологической и синтаксической формулировками явления. Однако реальные живые языки имеют совсем другое строение; они не могут быть разделены прямыми линиями, пересекающимися под прямыми углами, как большая часть территории Соединенных Штатов, а скорее напоминают территорию Европы с ее причудливо изогнутыми и извивающимися границами. Но и это сравнение иллюстрирует факты живого языка не полностью: в языке одна область часто перекрывает другую – как если бы один географический район принадлежал одновременно двум или трем государствам. Ни в коем случае нельзя упускать из виду, что одна форма может иметь два или несколько значений или вообще может быть лишена значения, а одно и то же значение или функция могут обозначаться то одним, то другим формальным средством или не выражаться никаким формальным средством. В обеих частях системы мы вынуждены поэтому соединять вместе языковые факты, отличающиеся друг от друга, и разъединять языковые факты, которые, казалось бы, принадлежат к одному и тому же разряду. Нужно, однако, всячески стремиться придать разделам и подразделениям грамматики как можно менее искусственный и надуманный характер и избегать ненужных повторений путем перекрестных ссылок.

Я позволю себе кратко изложить содержание различных разделов морфологии в том виде, в каком они были разработаны в моей книге «AModernEnglishGrammar», еще не вышедшей из печати. Подобно тому, как в моих трудах по фонетике я беру сначала компоненты звуков, затем – звуки и, наконец, сочетания звуков, я предлагаю и здесь начинать с компонентов слов, затем переходить к словам, а от них – к сочетаниям слов. Следует, конечно, учитывать, что границы между этими разделами не всегда являются достаточно четкими и неоспоримыми: not«не» в сочетании couldnot«не мог» представляет собой отдельное слово; также и в американском написании cannot«не могу» пишется в два слова, но в Англии cannot пишется слитно. Разумеется, печатная орфография не может быть решающим фактором; однако на то, что разбираемая единица является иногда не словом, а лишь его частью, указывают фонетические слияния can’t, don’t, won’t. Напротив, окончание родительного падежа s обнаруживает тенденцию стать более независимым от предшествующего слова, например в «групповом родительном падеже» (theKingofEngland’spower«власть короля Англии», somebodyelse’shat«шляпа (принадлежащая) кому-то другому», BillStumpshis mark«отметка Билля Стампса»; ср. «ChaptersonEnglish», гл. III).

В части, озаглавленной «Элементы слова», мы говорим о каждом аффиксе (префиксе, суффиксе или инфиксе) в отдельности, указываем его форму или формы и определяем его функцию или функции. При этом мы не будем рассматривать отдельные разряды слов (части речи) последовательно один за другим, а возьмем, например, окончание – s (с его тремя различными фонетическими формами [s, z, iz]). Сначала указывается его функция в качестве показателя множественного числа существительных, затем – функция родительного падежа, далее – 3 л. единственного числа настоящего времени глаголов и, наконец, – показателя неатрибутивной формы притяжательных местоимений, например ours. Окончание – n (-en) подобным же образом служит для образования формы множественного числа oxen, неатрибутивной формы притяжательного местоимения mine, причастия beaten«битый», производного прилагательного silken«шелковый», производного глагола weaken«ослаблять» и т.д. В особых главах мы рассматриваем менее бросающиеся в глаза элементы слова – изменения его корня: озвончение конечного согласного для образования глаголов (halve«делить пополам», breathe«дышать», use«использовать» от half«половина», breath«дыхание», use«польза»); перегласовку (умлаут) для образования формы множественного числа (feet от foot«нога») и для образования глаголов (feed«кормить» от food«пища»), чередование (аблаут) для образования претерита sang и причастия sung от глагола sing«петь»; изменение ударения, отличающее глагол object«возражать» от существительного object«предмет». Здесь можно говорить также о превращении полнозначного слова that [ржt] в «пустое» слово с тем же написанием, но с произношением [рqt].

Могут, пожалуй, возразить, что, располагая материал таким образом, мы смешиваем явления, относящиеся к двум различным областям – словоизменению и словообразованию. Но при более близком рассмотрении становится ясно, что очень трудно, а, может быть, и вообще невозможно установить с точностью, где проходит граница между словоизменением и словообразованием. В частности, образование существительных женского рода в английском языке (shepherdess«пастушка») относится всегда к области словообразования; то же наблюдается до некоторой степени и во французском языке (maоtresse); но что сказать о франц. paysanne«крестьянка» от paysan«крестьянин «? Можно ли оторвать его от bon«хороший», bonne«хорошая», в которых усматривается флексия и которые рассматриваются в словоизменении? Преимущество предложенного здесь расположения материала состоит в том, что оно сводит воедино языковые факты, которые для живого чувства языка представляются тождественными или сходными, и открывает глаза грамматисту на многое, что иначе, вероятно, ускользнуло бы из его поля зрения. Возьмем, например, различные окончания – en у прилагательных, производных глаголов и причастий: во всех этих категориях окончание – en обнаруживается (независимо от того, сохранилось ли оно с древних времен или было добавлено позднее) после одних и тех же согласных, в то время как после других согласных оно отсутствует (т.е. было утрачено или не было добавлено). Заметьте также параллелизм между атрибутивной формой на – en и другой формой без – en: adrunkenboy«пьяный мальчик»: heisdrunk«он пьян»; ill-gottenwealth«нажитое нечестным путем богатство»: I’vegot«я имею»; silkendalliance«изящная болтовня»: cladinsilk«одетый в шелк»; inoldendays«в прежние дни»: themanisold«этот человек стар»; hiddentreasures«спрятанные сокровища»: itwashid«оно было спрятано» (hid– первоначальная форма, сейчас также hidden); themaidenqueen«девственная королева»: anoldmaid«старая дева». Можно показать, что все это находится в довольно любопытной связи с добавлением – еn ко многим глаголам, которое имело место около 1400 г. и дало не только такие формы, как happen«случаться», listen«слушать», frighten«пугать», но и такие глаголы, как broaden«расширять», blacken«чернить», moisten«увлажнять»; последние сейчас воспринимаются как образованные от прилагательных, в то время как по своему происхождению они представляют собой лишь фонетическое удлинение уже существовавших глаголов, которые имели ту же самую форму, что и прилагательные. (Я еще не успел опубликовать, как обещал в «ModernEnglishGrammar», I, стр. 34, описание этих явлений.) Новое расположение материала, таким образом, привлекает внимание к тому, что ранее оставалось незамеченным.

В связи с вопросом о словообразовании будет, пожалуй, нелишним возразить здесь против обычной для английских грамматик практики рассматривать формативы латинских слов, усвоенных английском языком, как английские формативы. Например, префикс pre- иллюстрируется такими словами, как precept«наставление», prefer«предпочитать», present«представлять», are- – такими, как repeat«повторять», resist«противостоять», redeem«выкупать», redolent«благоухающий» и др., хотя часть слова, которая остается после отнятия префикса как таковая не существует в английском языке (cept, ferи т.д.). Это показывает, что все приведенные слова (хотя первоначально они и были образованы с помощью префиксов prж, re) являются в английском языке неделимыми «формулами». Заметьте, что в подобных словах первый слог произносится с кратким гласным [i] или [е] (ср. prepare«приготовлять», preparation«приготовление», repair«чинить», reparation«исправление»); но наряду с такими словами существуют и другие с одинаковым написанием начала слова, но с другим произношением, т.е. с долгим [i·]; и здесь налицо подлинный английский префикс с собственным значением: presuppose«предполагать», predetermine«предопределять», re-enter«вновь войти», re-open«вновь открыть». Только это pre- и это re – могут быть включены в английскую грамматику: остальные слова принадлежат словарю. Подобные же соображения остаются в силе для суффиксов: хотя существует английский суффикс – ty, в число примеров на слова с этим суффиксом не следует включать такие слова, как beauty [bju·ti], потому что в английском языке нет такой единицы, как [bju·] (beau [bou] теперь не имеет ничего общего с beauty). Beauty же является единым целым, формулой; это видно хотя бы из того, что соответствующее прилагательное будет beautiful. Можно даже установить пропорцию: англ. beautiful: beauty= франц. beau: beautй (так как во французском слове – tй является живым суффиксом). Английская грамматика должна была бы упомянуть суффикс – ty в словах safety«безопасность», certainty«уверенность», а также указать на изменение корня в таких случаях, как reality«действительность» от real«действительный», liability«ответственность» от liable«ответственный» и т.д.

Следующая часть посвящена так называемым грамматическим или вспомогательным словам: местоимениям, вспомогательным глаголам, предлогам, союзам, но лишь постольку, поскольку они действительно являются частями грамматики, т.е. «общими выражениями». В пункте will (с его более краткой формой 11 в he’llи т.д.) мы таким образом упомянем его употребление для выражения (1) воли, (2) будущности и (3) привычного действия. Но, как было указано выше, здесь нельзя провести четкой границы между грамматикой и словарем.

Наконец, в части, посвященной сочетаниям слов, мы перечислим все типы порядка слов и укажем на роль порядка слов в речи. Так, например, сочетание «существительное + существительное», если отвлечься от таких соединений, как CaptainHall«капитан Холл», употребляется в различных типах сложных существительных, например: mankind«человечество», wineglass«бокал», stonewall«каменная стена», cottondress«хлопчатобумажное платье», bosomfriend«закадычный друг», womanhater«женоненавистник», womanauthor«писательница»; отношения между двумя компонентами, разумеется, следует точнее определить как с точки зрения формы (ударение, а также, во вторую очередь, орфография), так и с точки зрения значения. «Прилагательное + существительное» употребляется главным образом в таких адъюнктных группах, как redcoat«красная шинель», откуда появляются сложные слова типа blackbird«черный дрозд»; такие сложные слова, как redcoat«британский солдат», «тот, кто носит красную шинель», представляют собой особый тип. Сочетание «существительное + глагол» образует предложение, например: fathercame«отец пришел», где father является подлежащим. При обратном порядке слов существительное может в зависимости от обстоятельств быть подлежащим (например, в вводном предложении: saidTom«сказал Том», в вопросе: DidTom?, после определенных наречий: AndsodidTom«так сделал и Том», в условных предложениях без союза: HadTomsaidthat, Ishouldhavebelievedit«Если бы это сказал Том, я бы поверил»); в других случаях существительное может быть дополнением (например, IsawTom«Я видел Тома») и т.д. Здесь, естественно, я могу дать лишь общие контуры моей системы; детальная ее разработка будет приведена в будущих выпусках моей грамматики.

Многих, вероятно, удивит включение в морфологию указанных явлений, но я позволяю себе думать, что это единственно последовательный способ рассмотрения грамматических явлений, поскольку порядок слов представляет собой, конечно, в такой же степени формальный элемент в построении предложения, как и сами формы слов. Этими замечаниями я заканчиваю рассмотрение первого основного раздела грамматики, в котором языковые факты описываются извне с точки зрения их звучания или формы. Легко заметить, что в нашей схеме нет места для обычных парадигм, дающих все формы одного и того же слова, например лат. servus, serve, servum, servo, servi; amo, amas, amat, amamusи т.д. Подобные парадигмы могут быть полезны учащимся[11] , и в моей системе их можно дать в приложении к морфологии. Однако не следует упускать из вида, что с чисто научной точки зрения парадигма составляется не из одних грамматических форм, соединенных воедино, а из различных форм одного слова, которые связаны друг с другом только с точки зрения лексики. Предложенное здесь построение является чисто грамматическим, поскольку оно предполагает рассмотрение грамматических омофонов (омоморфем) (в первой части) и грамматических синонимов (во второй). Напомним, что такие же два раздела были установлены для словаря.

Глава III . Систематическая грамматика

Синтаксис. Универсальная грамматика? Различия между языками. Какие категории признавать. Синтаксические категории. Синтаксис и логика. Понятийные категории.

Синтаксис

Второй основной раздел грамматики, как мы уже говорили, занимается рассмотрением тех же самых явлений, что и первый, но с другой точки зрения, а именно изнутри, или с точки зрения значения (3>Ф). Мы называем этот раздел синтаксисом. Его подразделения устанавливаются в соответствии с грамматическими категориями, значение и употребление которых в речи и дается в этом разделе.

Одна из глав синтаксиса рассматривает число; сначала перечисляются различные способы образования множественного числа (dogs«собаки», oxen«волы», feet«ноги», we«мы», those«те» и т.д.); это можно сделать без большого труда и в самом общем виде путем ссылок на соответствующие параграфы морфологии, в которых были уже рассмотрены все окончания и другие формативы. Затем описываются особенности, свойственные всем формам единственного числа и всем формам множественного числа независимо от способа их образования, например: употребление множественного числа в сочетании athousandandonenights«тысяча и одна ночь» (в датском и немецком ввиду наличия числительного «один» употребляется форма единственного числа), единственного числа в сочетании morethanoneman «более одного человека» (== moremen thanone), родовое употребление единственного или множественного для обозначения всего класса ( a cat isafour-footedanimal«кошка – четвероногое животное», cats arefour-footedanimals«кошки – четвероногие животные») и многие другие явления, которые не могли найти себе места в разделе морфологии.

Под заголовком «Падеж» мы рассматриваем наряду с другими явлениями родительный падеж и его синоним – предложное сочетание с of (которое часто ошибочно называют родительным падежом): QueenVictoria’sdeath == thedeathofQueenVictoria«смерть королевы Виктории». Следует выделить те случаи, где невозможно заменить одну из этих форм другой (Iboughtitatthe butcher s «Я купил это в мясной лавке», с одной стороны, и thedateofherdeath«дата ее смерти», с другой). В главе о степенях сравнения сопоставляются такие формы, как sweetest«сладчайший», best«наилучший» и mostevident«самый очевидный», которые в морфологии рассматриваются под различными заголовками; здесь дается также употребление сравнительной и превосходной степени, когда речь идет о двух лицах или предметах. Одна глава посвящается различным способам выражения будущности (Istart to-morrow«Я отправляюсь завтра»; Ishall start to-morrow«Я отправлюсь завтра»; Не will start to-morrow«Он отправится завтра»; Iam to start to-morrow«Мне предстоит отправиться завтра», Imay start tomorrow«Может быть, я отправлюсь завтра», Iam going to start to-morrow«Я собираюсь отправиться завтра»). Этих указаний достаточно для того, чтобы вскрыть сущность синтаксического рассмотрения грамматических явлений. Те же самые факты, о которых уже шла речь в морфологической части, рассматриваются здесь с другой точки зрения; мы сталкиваемся здесь с новыми проблемами более всеобъемлющего характера. Наш метод двустороннего подхода дает нам возможность составить более ясное представление, чем прежние методы, о сложной грамматической системе такого языка, как английский. Чтобы сделать это еще более очевидным, мы попытаемся изобразить в схематическом виде одну из частей этой системы с ее многочисленными пересечениями форм и функций.

Если теперь сравнить две стороны грамматики и вспомнить то, что было сказано выше о двух сторонах словаря, то можно обнаружить, что эти две точки зрения являются в действительности точками зрения слушателя и говорящего соответственно. В диалоге слушатель имеет дело с определенными звуками и формами и должен выяснить их значение; таким образом, он отправляется от внешней стороны и приходит к внутренней (Ф > З). Говорящий, напротив, отправляется от определенных мыслей, которые он собирается сообщить; для него заранее данной величиной является значение, и он должен найти средства для выражения этого значения: таким образом, говорящий совершает путь от внутренней стороны к внешней (З > Ф).

Универсальная грамматика?

В отношении категорий, которые следует установить в синтаксической части нашей грамматической системы, прежде всего необходимо поставить чрезвычайно важный вопрос, а именно: какими являются эти категории – чисто логическими или чисто лингвистическими категориями? Если остановиться на первом решении, тогда категории окажутся универсальными, т.е. общими для всех языков. В случае же второго решения, категории, или по крайней мере некоторые из них, будут характеризовать один или несколько языков в отличие от остальных. Поставленный нами вопрос, таким образом, сводится к старому вопросу: может ли существовать так называемая универсальная (или всеобщая) грамматика?

Отношение грамматистов к этому вопросу в различные эпохи было разным. Несколько столетий назад было распространено мнение, что грамматика представляет собой прикладную логику и что поэтому можно установить принципы, лежащие в основе различных грамматик существующих языков; исходя из этого, делались попытки устранить из языка все, что не соответствовало точно законам логики, и измерять все в языке согласуясь с канонами так называемой общей или философской грамматики. К сожалению, грамматисты слишком часто находились под влиянием иллюзии, считая, что латинская грамматика – идеальный образец логической последовательности, и поэтому в каждом языке они всячески отыскивали различия, существующие в латыни. Нередко априорные рассуждения и чистая логика побуждали грамматистов находить в языке такие вещи, о которых они никогда не помышляли бы, если бы не находились под влиянием латинской грамматики, изучением которой они занимались с первых дней школы. Это смешение логики и латинской грамматики с вытекающими отсюда последствиями, этот прокрустов метод трактовки всех языков стал источником многочисленных ошибок в области грамматики. Когда-то Сэйс в своей статье «Грамматика» в девятом издании «Британской энциклопедии» писал: «Попытки найти в английской грамматике соотношения, свойственные латинской грамматике, привели лишь к нелепым ошибкам и к полному непониманию строя английского языка». Эти слова и сейчас не утеряли свою актуальность, и их не следует забывать грамматистам – независимо от того, какой язык они изучают.

В XIX столетии в связи с развитием сравнительного и исторического языкознания и расширением кругозора усилился интерес к различным экзотическим языкам. Прежние попытки создания философской грамматики были отброшены, так что высказывания, подобные приведенному ниже высказыванию Стюарта Милля, стали редкими:

«Представьте на минуту, что такое грамматика. Это самая элементарная часть логики. Это начало анализа мыслительного процесса. Принципы и правила грамматики служат средством, при помощи которого формы языка приводятся в соответствие с универсальными формами мышления. Различия между разными частями речи, между падежами существительных, наклонениями и временами глаголов, функциями причастий являются различиями в мышлении, а не только в словах… Структура каждого предложения – это урок логики» («RectorialAddressatSt. Andrews», 1867).

Такие представления менее всего должны быть свойственны филологам и лингвистам; в этом отношении, пожалуй, последним является Балли: «Грамматика есть не что иное, как логика в приложении к языку» (Ваllу, Traitй destylistiquefranзaise, Heidelberg, 1909, стр. 156).

Значительно чаще высказывается следующая точка зрения: «Универсальная грамматика так же невозможна, как универсальная форма политической конституции или религии или универсальная форма растения или животного. Единственная наша задача поэтому состоит в установлении категорий реально существующих языков и при этом мы не должны отправляться от готовой системы категорий» (Steinthal, CharakteristikderhauptsдchlichstenTypendesSprachbaues, стр. 104 и сл.). Бенфей говорит, что в результате успехов современного языковедения универсальная и философская грамматика исчезла внезапно и полностью, так что методы и взгляды лингвистов той эпохи можно проследить лишь по книгам, которые не имеют ничего общего с подлинной наукой («GeschichtederSprachwissenschatt», 306). Мадвиг же заявляет, что грамматические категории не имеют ничего общего с реальными отношениями самих вещей (1856, стр. 20; «KleinephilologischeSchriften», стр. 121).

Несмотря на отрицательное отношение современных лингвистов к идее грамматики, созданной путем дедуктивного рассуждения и применимой ко всем языкам, мысль о существовании грамматических понятий или категорий всеобщего характера время от времени проскальзывает в лингвистической литературе. Так, Альфонсо Смит (С. AlphonsoSmith) в своей интересной работе «StudiesinEnglishSyntax» (стр. 10) пишет, что существует своего рода единообразие языковых процессов, которое проявляется, однако, не в отдельных словах, звуках или флексиях, а в отношениях между словами, т.е. в синтаксисе. «Полинезийские слова, например, не похожи на наши, но у полинезийцев есть свое сослагательное наклонение, свой страдательный залог, своя система времен и падежей, поскольку принципы синтаксиса являются психическими и поэтому универсальными». И далее, на стр. 20: «Приходишь к мысли, что нормы синтаксиса не поддаются уничтожению, так упорно они проявляются вновь и вновь в самых неожиданных местах».

Боюсь, что сказанное выше о полинезийцах не является результатом тщательного изучения их языка; скорее оно основано на априорном предположении, что никто не может обойтись без упомянутых синтаксических средств; точно таким же образом датский философ Кроман (Kroman), установив на логической основе систему девяти времен, заявляет: «Само собой разумеется, что язык каждой мыслящей нации должен иметь средства выражения» для всех этих времен. Знакомство с реально существующими языками убеждает нас в том, что временны х форм в одном языке гораздо меньше, а в другом гораздо больше, чем мы бы ожидали; то, что в одном языке выражается с необычайной точностью в каждом предложении, в другом языке остается вообще невыраженным, как будто оно не имеет никакого значения. Это можно наблюдать на примере такой категории, как «сослагательное наклонение»: языки, имеющие для сослагательного наклонения специальную форму, вовсе не используют ее для одних и тех же целей. Поэтому, несмотря на то, что это наклонение одинаково названо в английском, немецком, датском, французском и латинском языках, оно не является строго идентичным в каждом из них. Совершенно невозможно дать такое определение сослагательному наклонению, которое позволило бы нам решить, когда следует употребить в том или ином из упомянутых языков сослагательное наклонение, а когда – изъявительное. Еще сложнее дать такое определение, которое годилось бы для всех языков одновременно. Поэтому нет ничего удивительного, что существует множество языков, не имеющих ничего похожего на то, что можно назвать сослагательным наклонением, как бы широко ни понимался этот термин. И действительно, история английского и датского языков показывает, как постепенно увядало когда-то процветавшее сослагательное наклонение и как с течением времени оно превратилось в нечто, напоминающее рудиментарный орган, употребление которого либо весьма сомнительно, либо в высшей степени ограниченно.

Различия между языками

Занимаясь сравнительной лексикологией, мы наблюдаем, как предметы, представленные словами, группируются самым различным образом соответственно капризам данного языка. То, что сливается воедино в одном языке, различается в другом. Там, где английский язык различает clock«(стенные, настольные, башенные) часы» и watch«ручные часы», а французский – horloge«(башенные) часы», pendule«(висячие, настольные) часы» и montre«(карманные) часы», немецкий язык имеет одно слово Uhr«часы» (он компенсирует это положение с помощью сложных слов, которые дают возможность выразить гораздо больше оттенков: Turmuhr«башенные часы», Schlaguhr«часы с боем», Wanduhr«стенные часы», Stubenuhr«комнатные часы»; Stutzuhr«настольные часы», Taschenuhr«карманные часы»); в английском языке существует только одно слово prince«принц, князь» (немецкий же различает Prinz«принц» и Fьrst«князь»); во французском языке слово cafй соответствует английскому coffee«кофе» и cafй «кафе»; франц. temps соответствует англ. time«время» и weather«погода», а англ. time– франц. temps«время» и fois«раз»; список подобных случаев можно было бы значительно продлить. То же наблюдается и в грамматике: между любыми двумя языками существуют расхождения в группировке грамматических явлений и в выражаемых различиях. Таким образом, при исследовании грамматики того или иного языка необходимо как можно тщательнее выяснить различия, реально существующие в данном языке. При этом нельзя выделить ни одной категории, не подтвержденной реальными языковыми фактами, установленными на основе языкового чувства данного коллектива или нации. Как бы ни настаивали логики, что превосходная степень является необходимой категорией, которую каждая мыслящая нация должна уметь выражать в своем языке, все же во французском языке нет формы превосходной степени, хотя iepluspur«самый чистый», leplusfin«самый тонкий», lemeilleur«лучший» и передают подлинные английские фермы превосходной степени thepurest, thefinest, thebest; эти формы представляют собой не что иное, как формы сравнительной степени, которым придано значение определенности путем прибавления артикля; нельзя сказать и то, что во французском языке есть форма превосходной степени, состоящая из фермы сравнительной степени с предшествующим артиклем, так как часто определенный артикль отсутствует, но зато имеется другое слово, благодаря употреблению которого достигается тот же результат: monmeilleurami«мой лучший друг» и т.п.

С другой стороны, в то время как во французском языке существует подлинная форма будущего времени (jedonnerai«я дам» и т.п.), было бы неправильным включать особую форму будущего времени в систему времен английского языка. Будущность в английском языке часто или вообще не выражается (Istarttomorrowatsix«Я уезжаю завтра в шесть часов»; ср. также ifhecomes«если он придет») или выражается при помощи сочетаний, которые обозначают не просто будущность, а выражают ещё какой-нибудь оттенок: в слове will (Не willarriveatsix) заключен элемент воли, в выражении amto (TheCongressistobeheldnextyear«Конгресс должен состояться в будущем, году») – элемент предначертания, в слове may (Не maycomeyet«Он может еще прийти») – элемент неуверенности и в слове shall (Ishallwritetohimto-morrow«Я напишу ему завтра») – элемент обязательства. Правда, первоначальные значения часто бывают почти стертыми, но не в такой степени, как во французском, где первоначальное значение инфинитива + ai (haveto…) будущего времени полностью забыто. Процесс стирания значения особенно сильно сказывается в глаголе shall, который не носит никакого оттенка обязательства, например в предложении Ishallbegladifyoucancome«Я буду рад, если вы сможете прийти»; кроме того, едва ли shall употребляется теперь где-либо в своем первоначальном значении (ср. библейское Thoushaltnotkill«Ты не должен убивать», «не убий» с современным Youmustn’twalkthere«Ты не должен ходить туда»); таким образом, глагол shall стоит ближе всего к подлинному вспомогательному глаголу будущего времени, и если бы он употреблялся so всех трех лицах, можно было бы без колебаний сказать, что в английском языке есть будущее время. Далее, если мы принимаем за будущее время hewillcome«он придет», то с таким же основанием мы можем признать за формы будущего времени и hemaycome, heiscoming, heisgoingtocome и другие сочетания. Следовательно, главное не в том, что will является отдельным «словом», а в том, что для признания «времени» налицо должна быть форма глагола, представляющая собой неразделимое единство корневой части и флективного окончания; ничто не помешало бы нам сказать, что в данном языке существует будущее время, если бы он имел вспомогательное слово (глагол или наречие), которое действительно служило бы для указания на будущее время; но тогда это слово рассматривалось бы в той части морфологии, которая трактует слова, а не в разделе, посвященном компонентам слов, где рассматривается французское будущее время; в синтаксисе, в том смысле, как мы понимаем его в этой книге, это обстоятельство не играло бы никакой роли.

Какие категории признавать

Мы исходим из того принципа, что в синтаксисе любого языка следует признавать только такие категории, которые нашли в нем формальное выражение, но при этом надо помнить, что термин «форма» употребляется здесь в очень широком смысле, включая формальные слова и место слова в предложении. Выдвигая, таким образом, форму как высший критерий, следует, однако, остерегаться ошибочного представления, которое может показаться естественным следствием этого принципа. Мы говорим onesheep«одна овца», manysheep«много овец»: должны ли мы утверждать, что sheep– не форма единственного числа в первом сочетании или не форма множественного числа во втором, так как оно имеет одну и ту же форму, и что эту форму скорее следует назвать «формой общего числа», или «формой никакого числа», или как-нибудь в этом роде? Можно было бы заявить, что cut в предложении Icutmyfingereveryday«Я каждый день обрезаю палец» не является формой настоящего времени, acut в предложении Icutmyfingeryesterday«Я порезал палец вчера» не является формой прошедшего времени (или претерита), поскольку эти формы в обоих предложениях одинаковы. Далее, если мы сравним ourking s love forhissubjects«любовь нашего короля к своим подданным» и Ourkings love theirsubjects«Наши короли любят своих подданных», мы заметим, что в обоих случаях формы одинаковы (кроме чисто условного различия, которое делается на письме, но не в устной речи, с помощью апострофа), поэтому строгий формалист считал бы себя не вправе делать какой-либо вывод относительно падежа и числа kings. А как быть с love? Данная форма не дает указаний на то, что в одном сочетании – это существительное в единственном числе, а в другом – глагол во множественном числе; и нам пришлось бы изобрести специальное название для созданной таким образом очень странной категории. Истинная мораль, которую можно извлечь из таких примеров, состоит, по моему мнению, в следующем: неправильно рассматривать каждое языковое явление в отрыве от других; необходимо охватить взглядом язык в целом. Sheep в сочетании manysheep является формой множественного числа, поскольку в сочетании manylambs«много ягнят» и в тысячах подобных случаев английский язык признает форму множественного числа существительных; cut в одном предложении стоит в настоящем времени, а в другом – в прошедшем, поскольку появляется различие, если местоимение I заменить местоимением he (hecuts, hecut) или если взять другой глагол (Itear«я разрываю», Itore«я разорвал»); kings в одном случае представляет собой родительный падеж единственного числа, а в другом – именительный падеж множественного числа, что видно из сочетаний типа theman s loveforhissubjects«любовь этого человека к своим подданным» и Themen lovetheirsubjects«Эти люди любят своих подданных»; и, наконец, love в одном случае существительное, а в другом – глагол, на что указывает форма в таких сочетаниях, как ourking’sadmiration forhissubjects«восхищение короля своими подданными» и Ourkingsadmire theirsubjects«Наши короли восхищаются своими подданными». Иначе говоря, всячески остерегаясь навязывать грамматике конкретного языка различия и категории, существующие в других языках, но не находящие формального выражения в данном языке, мы должны не менее опасаться и другой сшибки, а именно – отрицать существование различий, выражаемых формально в языке в целом, только на том основании, что в данном конкретном случае они не имеют внешнего обозначения. Вопрос о том, сколько категорий и какие именно категории различает данный язык, должен решаться для языка в целом или по крайней мере для целых разрядов слов; для этого необходимо установить те функции, которые имеют формальное выражение, даже если они выражены не во всех случаях; установленные таким образом категории следует затем применять к более или менее исключительным случаям, когда отсутствует внешняя форма, которая могла бы служить для нас руководством. В английском языке, например, мы должны будем признать множественное число у существительных, местоимений и глаголов, а у прилагательных, как и у наречий, его нет; в датском, с другой стороны, множественное число следует признать у существительных, прилагательных и местоимений, но глаголы его уже не имеют. Этот принцип нужно будет вспомнить в дальнейшем, когда мы перейдем к определению количества падежей в английском языке.

Принцип, изложенный в предыдущих разделах, в грамматической литературе нередко нарушается. Многие авторы охотно говорят о легкости, с которой английский язык может превращать существительные в глаголы и наоборот, но английский язык никогда не смешивает эти два класса слов, даже если он употребляет одну и ту же форму то как существительное, то как глагол: afinger«палец» и afind«находка» – существительные, но finger и find в предложении Youfingerthisandfindthat«Дотрагиваешься до одного, а обнаруживаешь другое» являются глаголами и по флексии, и по функции, и по всем остальным признакам. В одном из изданий «Гамлета» место, где говорится, что дух идет «slowandstately» «медленно и величественно», было снабжено следующим примечанием (к слову slow): «Прилагательные часто употребляются вместо наречий». Это неправильно: в действительности slow является наречием, так же как и long в предложении Не stayedlong«Он оставался долго», хотя оно и имеет такую же форму, как в сочетании alongstay«долгое пребывание», где long– прилагательное. Существительное в сочетаниях fivesnipe пять бекасов», afewantelope«несколько антилоп» или twentysail«двадцать парусов» часто рассматривается как форма единственного числа (иногда – «собирательное единственное»). В действительности же оно является формой единственного числа не больше, чем sheep в сочетании fivesheep«пять овец», которое всегда трактуется как множественное число (вероятно, потому, что грамматистам известно о существовании у этого слова неизменяемой формы множественного числа еще в древнеанглийский период). Однако история не имеет отношения к этому вопросу. Snipeтеперь представляет собой одну из форм множественного числа рассматриваемого слова («неизменяемое множественное»), и существование другой формы множественного числа – snipes– не должно затемнять для нас действительное значение формы snipe.

Синтаксические категории

Теперь можно вернуться к вопросу о возможности универсальной грамматики. Вопрос об универсальной морфологии никогда не возникал; ясно, что реально существующие формативы, так же как их функции и значение, бывают настолько различными в разных языках, что все, относящееся к ним, приходится излагать в грамматиках конкретных языков, за исключением разве нескольких общих положений о фразовом ударении и интонации. Только в отношении синтаксиса наблюдалась тенденция отыскать нечто общее для человеческой речи в целом, нечто, непосредственно основанное на самой природе человеческого мышления, иначе говоря, на логике, и поэтому стоящее выше случайных форм, существующих в том или ином конкретном языке. Мы уже видели, что эта логическая основа не покрывает всю область синтаксиса реальных языков; некоторые языки обходятся без сослагательного наклонения, без дательного падежа, а некоторые даже без множественного числа существительных. Каковы же тогда пределы логической основы синтаксиса, и что она вообще собой представляет?

В системе, намеченной выше, содержатся указания на синтаксическую роль, или функцию, каждой отдельной формы; так, для английского окончания – s дается, с одной стороны, помета – «множественное число существительных», а с другой – «3‑е лицо единственного числа настоящего времени глаголов». В каждое из этих указаний включается два или несколько элементов: «часть речи» или разряд слов, единственное или множественное число, третье лицо и, наконец, настоящее время. В английском языке такие указания состоят из сравнительно немногих элементов; но если мы обратимся к латинскому языку, то найдем, что там все значительно сложнее: например, окончание формы bonarum обозначает множественное число, женский род и родительный падеж, а окончание формы tegerentur– множественное число, 3‑е лицо, имперфект, сослагательное наклонение, страдательный залог; также и в других случаях. Очевидно, что хотя невозможно или не всегда возможно разделить эти элементы с формальной точки зрения (что выражает, например, множественное число, а что – родительный падеж в форме animalium? А что с формальной точки зрения соответствует значениям лица, перфекта, изъявительного наклонения и действительного залога в форме feci? и т.д.), однако с точки зрения синтаксиса не только возможно, но и вполне естественно рассматривать эти элементы изолированно и объединять при этом все существительные, все глаголы, все формы единственного числа, все формы родительного падежа, все формы сослагательного наклонения, все формы 1‑го лица и т.д. Таким образом, мы получаем ряд изолированных синтаксических понятий. Но надо идти еще дальше, поскольку эти изолированные понятия в ряде случаев соединяются вместе и образуют группы высшего порядка или более всеобъемлющие синтаксические разряды.

Таким образом, существительные, прилагательные, глаголы, местоимения и т.д., взятые вместе, образуют систему частей речи или разрядов слов.

Единственное и множественное число (вместе с двойственным) образуют категорию числа.

Именительный, винительный, дательный, родительный и другие падежи образуют категорию падежа.

Настоящее, претерит (имперфект, перфект), будущее и другие времена образуют категорию времени.

Изъявительное, сослагательное, желательное (оптатив) и повелительное наклонения образуют категорию наклонения.

Действительный, страдательный и средний (медиальный) залоги образуют категорию залога.

Первое, второе и третье лица образуют категорию лица. Мужской, женский и средний род образуют категорию рода.

Синтаксис и логика

Установить все эти синтаксические понятия и категории можно, не выходя ни на мгновение за пределы грамматики. Однако как только мы задаем вопрос, что эти понятия и категории отображают, мы сейчас же из области языка попадаем в область внешнего мира[12] или в область мышления. Некоторые из категорий, перечисленных выше, находятся в очевидной связи с чем-то существующим в самых предметах; так, грамматическая категория числа, несомненно, соответствует различию между единичностью и множественностью, существующему во внешнем мире; чтобы объяснить различные грамматические времена – настоящее время, имперфект и т.д. – необходимо обратиться к понятию «времени» во внешнем мире; различие между тремя грамматическими лицами соответствует естественному различию между говорящим, лицом, к которому обращена речь, и чем-то находящимся вне их обоих. Для некоторых категорий связь с чем-то находящимся за пределами языка не столь очевидна; и, может быть, те авторы, которые хотят установить такую связь и считают, например, что грамматическое различие между существительным и прилагательным соответствует внешнему различию между веществом и качеством, или стремятся установить «логическую» систему падежей или наклонений, впадают в глубокое заблуждение. Этот вопрос будет рассмотрен в последующих главах, и мы увидим, с какими сложными проблемами он связан.

Внешний мир в том виде, в каком он отражается в человеческом сознании, чрезвычайно сложен; и нельзя думать, что можно сразу найти самый простой и самый точный способ обозначения несметного количества явлений и многообразных отношений между ними. Поэтому соответствие между внешними и грамматическими категориями никогда не бывает полным; повсюду мы находим самые странные и неожиданные перекрещивания и взаимопересечения. Приведу конкретный пример из области, казалось бы, сравнительно простой. На этом примере ясно видно, что хотя языку и недостает логической точности, но все же он вполне понятен. Сравним высказывание общеизвестной истины и один из примеров шекспировской мудрости, ставшим поговоркой:

1. Man is mortal «Человексмертен».

2. Menweredeceiversever«Мужчины всегда были обманщиками».

Рассматривая эти примеры с точки зрения грамматики, мы видим, что (не говоря о различии в именной части сказуемого) они различаются тем, что в одном случае в них представлено единственное число, а в другом – множественное, в одном случае – настоящее время, а в другом – прошедшее. Тем не менее, оба предложения сообщают нечто о целом классе; только сам класс в обоих случаях различен: в первом случае имеется в виду человечество в целом, безотносительно к полу, во втором – только мужская часть человечества; таким образом, в грамматическом различии чисел подразумевается различие пола. С другой стороны, хотя в данных примерах мы встречаем различные временны е формы, различия во времени не имеются в виду: первое высказывание относится не только к настоящему моменту, а второе – не только к прошлому. В обоих случаях высказывается утверждение, не проводящее различия между настоящим и прошедшим и распространяемое на все времена. Логик предпочел бы здесь языковую конструкцию, при которой оба предложения имели бы обобщающее число (у Бреаля – omnial) и одну и ту же форму обобщающего времени; причем в такой конструкции подлежащее первого предложения стояло бы в общем роде, а подлежащее второго – в мужском роде; тогда значение приведенных предложений не вызывало бы никаких сомнений: «Все люди есть, были и всегда будут смертными» и «Все люди мужского пола есть, были и всегда будут обманщиками». Однако в действительности в английском языке дело обстоит не так; грамматика же должна устанавливать факты, а не пожелания.

Понятийные категории

Следовательно, приходится признать, что наряду с синтаксическими категориями, или кроме них, или за этими категориями, зависящими от структуры каждого языка, в том виде, в каком он существует, имеются еще внеязыковые категории, не зависящие от более или менее случайных фактов существующих языков. Эти категории являются универсальными, поскольку они применимы ко всем языкам, хотя они редко выражаются в этих языках ясным и недвусмысленным образом. Некоторые из них относятся к таким фактам внешнего мира, как пол, другие – к умственной деятельности или к логике. За отсутствием лучшего термина я буду называть эти категории понятийными категориями. Задача грамматиста состоит в том, чтобы в каждом конкретном случае разобраться в соотношении, существующем между понятийной и синтаксической категориями.

Это отнюдь не легкая задача, и одна из трудностей на пути ее разрешения состоит в отсутствии адекватных терминов: очень часто одни и те же слова применяются к явлениям, принадлежащим к тем двум сферам, которые мы хотим разграничить. Каким образом особый набор терминов облегчает анализ трудной проблемы, можно показать на примере, который вкратце предвосхитит содержание одного из последующих разделов настоящей книги. Род является синтаксической категорией в таких языках, как латинский, французский и немецкий; соответствующая естественная, или понятийная, категория – пол; пол существует в реальном мире, но не всегда он выражается в языке, даже в таких языках, как латинский, французский и немецкий, имеющих систему грамматического рода, во многом соответствующую естественному разделению по полу. Таким образом, можно различать:

Грамматика Реальный мир
Род Пол
(синтаксический) (понятийный)

1) Мужской род

2) Женский род

3) Средний род

слов

1) Мужской пол

2) Женский пол

3) Бесполые предметы

существ

Возьмем теперь несколько французских и немецких примеров: DerSoldat, lesoldat«солдат» – живые существа мужского пола, мужской род; dieTochter, lafille«дочь» – живые существа женского пола, женский род; derSperling«воробей», lecheval«лошадь» – живые существа обоих полов, мужской род; dieMaus, lasouris«мышь» – живые существа обоих полов, женский род; dasPferd«лошадь» – оба пола, средний род; dieSchildwache, lasentinelle«часовой» – мужской пол, женский род; dasWeib«женщина» – женский пол, средний род; derTisch«стол», lefruit«фрукт» – не имеют пола, мужской род; dieFrucht«фрукт», latable«стол» – не имеют пола, женский род; dasBuch«книга» – не имеет пола, средний род[13] . В других случаях нет возможности создать два типа терминов, из которых один относился бы к реальному миру и к миру универсальной логики, а другой – к миру грамматики, но мы всегда должны стремиться к разграничению этих двух областей.

Из приведенных примеров, относящихся к роду и полу, видно, что взаимоотношения между синтаксическими и понятийными категориями представляют собой такую же сложную сеть, как отмеченное взаимоотношение между формальными и синтаксическими категориями (см. выше, стр. 47). Таким образом, мы имеем тройное подразделение, три ступени грамматического анализа одних и тех же явлений, или троякий подход к рассмотрению грамматических фактов, а именно: (А) форма, (Б) функция и (В) понятие. Теперь возьмем один из функциональных (синтаксических) разрядов и рассмотрим его взаимоотношения с формой, с одной стороны, и с понятием – с другой. Английский претерит образуется различными способами; и хотя он представляет одну определенную синтаксическую категорию, но, как видно из нижеследующей таблицы, не всегда имеет одно и то же логическое содержание:

А. Форма: Б. Функция: В. Понятие:

-ed (handed)

– t (fixed)

– d (showed)

– t с чередованием (left)

Неизменный корень (put)

Чередование (drank)

Другой корень (was)

üì

÷ú

÷ú

÷ú

÷ú

÷ú

÷ú

ý Претерит í

÷ú

÷ú

÷ú

Прошедшее время

Нереальность в настоящем времени (ifweknew «если бы мы знали », Iwishweknew «Я желал бы, чтобы мы знали »)

Будущеевремя (It is time you went to bed «Поравамидти спать».)

Сдвинутоенастоящеевремя (How did you know I was a Dane? «Как вы узнали, что я датчанин?»)

Вневременнуе значение (Menwere deceiversever «Мужчины всегда были обманщиками».)

Таким образом, синтаксические категории, подобно двуликому Янусу, обращены и к форме, и к понятию. Они находятся посередине и представляют собой соединительное звено между миром звуков и миром понятий. Когда мы говорим (или пишем), мы начинаем с правой стороны (В) таблицы и переходим через синтаксис (Б) к формальному выражению (А); когда слушаем (или читаем), движение совершается в обратном направлении: от А через Б к В. Следовательно, движение осуществляется таким образом:

В Б А Б В

Говорящий: понятие > функция > форма

Слушатель: форма > функция > понятие

Устанавливая категории в разделе третьем (В), необходимо всегда помнить, что они должны иметь лингвистическое значение. Мы хотим понять языковые (грамматические) явления, а поэтому было бы неправильно приступать к делу, не принимая во внимание существование языка вообще, классифицируя предметы и понятия безотносительно к их языковому выражению. Напротив, нам следует поступать, mutatismutandis, так, как мы поступали, когда устанавливали синтаксические категории: там мы обращали пристальное внимание на то, что нашло выражение в языковых формах, а здесь мы должны сосредоточить свое внимание на уже установленных синтаксических категориях. Систематический обзор главных понятийных категорий, поскольку они находят грамматическое выражение, и рассмотрение взаимоотношений между этими двумя «мирами» в различных языках и является задачей большей части этой работы. Не раз нам придется констатировать, что грамматические категории представляют собой в лучшем случае симптомы, или тени, отбрасываемые понятийными категориями; иногда «понятие», стоящее за грамматическим явлением, оказывается таким же неуловимым, как кантовская вещь в себе. И в целом мы не должны ожидать, что придем к «универсальной грамматике» в том смысле, в каком ее понимали старые грамматисты-философы. Результатом наших исследований будет лишь такое приближение к ней, какое возможно для современной лингвистической науки.

Примечание к главе III

Выдающийся историк французского языка Фердинанд Брюно (Brunot) предлагает произвести революцию в преподавании (французской) грамматики, начиная изучение ее изнутри – не с форм, а с мыслей, которые подлежат выражению. Его фундаментальный труд «Lapensйeetlalangue» (Paris, MassonetCie, 1922), необыкновенно богатый новыми наблюдениями и методическими замечаниями, был опубликован, когда более двух третей моей книги было уже написано в окончательном или почти в окончательном виде. Возможно (хотя мне сейчас трудно сказать что-либо определенное), что моя книга приняла бы иной вид, если бы работа Брюно появилась до того, как полностью сложились мои взгляды. Сейчас же, хотя я приветствую его как могущественного союзника, я расхожусь с ним по крайней мере по двум важным вопросам. Во-первых, то, что он рекомендует как правильный метод (начинать с внутренней стороны – lapensee), с моей точки зрения, должно быть одним из двух методов подхода к фактам языка: один начинает изнутри, другой – извне. И, во-вторых, грамматика должна отграничиваться от словаря, между тем как Брюно в своих списках синонимических терминов слишком часто смешивает эти области. Не могу я также разделить его глубокого пренебрежения к старой теории «частей речи», как бы она ни была ошибочна во многих деталях.

Глава IV . Части речи

Прежние системы. Определения. Основа классификации. Язык и реальная жизнь. Имена собственные. Подлинное значение имен собственных.

Прежние системы

Преподавание грамматики принято начинать с деления слов на определенные разряды, обычно называемые «частями речи» (существительные, прилагательные, глаголы и т.п.), и с определения каждого разряда. Деление слов на разряды восходит к греческой и латинской грамматике с небольшими добавлениями и изменениями. Что касается определений, то они очень далеки от степени точности, характерной для эвклидовой геометрии. Большинство определений, даже в новейших трудах, – это, по существу, определения мнимые; в них очень легко найти слабые места. Не удалось достигнуть согласия и в вопросе о том, на чем должна основываться классификация – на форме (и изменениях формы), или на значении, или на функции в предложении, или на всех этих моментах, взятых вместе.

Самой остроумной системой в этом отношении является, конечно, система Варрона, который различает четыре части речи: часть речи, имеющую падежи (имена), часть речи, имеющую времена (глаголы), часть речи, имеющую и падежи, и времена (причастия), и часть речи, не имеющую ни того, ни другого (частицы). Если эта схема теперь отброшена, то только потому, что она слишком явно приспособлена лишь к латинскому (и греческому) языку, но совершенно неприемлема ни для современных языков, которые развились из языковой структуры, сходной с латинской (например, для английского), ни для языков совершенно иного типа (например, эскимосского).

Такую же математическую регулярность, как в системе Варрона, мы находим и в следующей системе: некоторые имена различают время, подобно глаголам, и род, подобно существительным (причастия), другие не различают ни род, ни время (личные местоимения). Глаголы – единственные слова, совмещающие временны е различия с отсутствием рода. Таким образом, мы имеем следующую систему:

обычные: с родом, без времени

имена личные местоимения: без рода, без времени

причастия: с родом, с временем

глаголы: без рода, с временем

Эта система опять-таки пригодна только для древних языков нашей семьи и отличается от системы Варрона лишь тем, что в основу классификации положены различия в роде, а не различия в падеже. Обе системы в равной мере произвольны. В обеих системах отличительной чертой глаголов является время, и это нашло отражение в немецкой грамматике, где глагол называется Zeitwort«временны м словом»; но по такому признаку глаголы отсутствуют в китайском языке, а, с другой стороны, позже мы увидим, что и существительные иногда различают времена. Некоторые грамматисты полагают, что отличительной чертой глагола служат личные окончания (Штейнталь и др.). Но этот критерий тоже исключил бы наличие глаголов в китайском языке; кроме того, глаголы не различают лица также в датском языке. Вряд ли можно выйти из положения, сказав, подобно Шлейхеру (Schleicher, NomenundVerbum, Leipzig, 1865, стр. 509), что «глаголы – это слова, которые имеют или имели личные окончания», так как для определения принадлежности слова к той или иной части речи знание истории языка не является необходимым.

Определения

Рассмотрим теперь кратко некоторые из определений, данных в грамматике Холла и Зонненшейна (J. Halland Е. A. Sonnenschein, Grammar, London, 1902): «Существительные называют. Местоимения отождествляют без названия». Я сомневаюсь, что who в предложении WhokilledCockRobin? «Кто убил Кока Робина?» действительно что-нибудь отождествляет; оно скорее просит отождествить кого-то другого. А что отождествляет none в предложении Thennonewasforaparty«Тогда никто не был за вечеринку «? «Прилагательные употребляются с существительными в целях описания, отождествления и перечисления «[14] . Но разве прилагательные не могут употребляться без существительных? (The absent arealwaysatfault«Отсутствующие всегда виноваты», Hewasangry «Он был сердит »). С другой стороны, является ли poet в сочетании Browningthe poet «Браунинг поэт» прилагательным? «С помощью глаголов говорится что-то о чем-либо или о ком-либо»: Youscoundrel«Ты негодяй» – здесь говорится нечто о you в такой же степени, как и в предложении Youareascoundrel; кроме того, в последнем предложении это нечто сообщается не в глаголе are , а в предикативе. «Союзы соединяют группы слов или отдельные слова». Но то же самое относится и к слову of в сочетании amanof honour«человек чести», хотя данное слово не становится из-за этого союзом. Ни одно из приведенных определений не является ни исчерпывающим, ни убедительным[15] .

Основа классификации

Некоторые грамматисты, чувствуя несовершенство таких определений, впали в отчаяние и отказались от разрешения этой проблемы методом анализа значений слов, принадлежащих к различным разрядам; они считают, что единственным критерием должна быть форма слова. Потакомупутипошел, например, Цейтлин (J. Zeitlin, On the Parts of Speech. The Noun; см. «TheEnglishJournal», март, 1914), хотя, к сожалению, он рассматривает только существительные. Он придает термину «форма» довольно широкое значение и заявляет, что «в английском языке существительное до сих пор еще обладает определенными формальными признаками, которые отсутствуют у всех других разрядов слов. К таким признакам относится префигирование артикля или указательного местоимения, использование флективного показателя для обозначения притяжательности и множественности и соединение с предлогами для указания отношений, которые первоначально выражались флективными окончаниями». Правда, он проявляет осторожность и добавляет, что отсутствия всех перечисленных признаков недостаточно для исключения конкретного слова из существительных; существительное надо характеризовать «как слово, которое имеет или может в любом употреблении иметь» указанные формальные признаки.

Если бы форма в строгом смысле этого слова была признана единственным критерием, мы пришли бы к абсурдному заключению, что must«должен», будучи неизменяемым в английском языке, принадлежит к тому же классу, что и the, then, for, as, enoughи т.д. Единственным оправданием для отнесения must к глаголам является параллелизм употребления его в конструкциях типа Imust (go) «Я должен (идти)», Mustwe (go)? «Должны ли мы (идти)?» с конструкциями Ishall (go), Shallwe (go)? Иначе говоря, мы принимаем во внимание его значение и функцию в предложении. И если бы Цейтлин назвал употребление must с формой именительного падежа, например I«я», «формальным» (точно так же, как «сочетание с предлогами» представляет у него один из «формальных» критериев, на основании которых он признает слово существительным), я спорил бы с ним не по поводу того, что он учитывает подобные моменты, а по поводу того, что он считает их формальными соображениями.

По моему мнению, учитывать надо все: и форму, и функцию, и значение. Однако необходимо подчеркнуть, что форма, будучи самым наглядным критерием, может побудить нас признать в одном языке такие разряды слов, которые в других языках не являются отдельными разрядами, а значение, как оно ни важно, трудно поддается анализу; классификация в этом случае не может быть основана на кратких и легко приложимых определениях.

Можно представить себе два крайних типа языковой структуры: тип с отчетливыми формальными критериями для каждого разряда слов и тип без таких внешних показателей. Наибольшее приближение к первому типу мы находим не в каком-либо из существующих языков, а в таких искусственных языках, как эсперанто и еще в большей степени – идо, где каждое имя нарицательное оканчивается на – о (во множественном числе – на – i), каждое прилагательное – на – а, каждое (производное) наречие – на – е, каждый глагол – на – r, – s или – z в зависимости от наклонения. Обратное положение, когда у разрядов слов нет формальных показателей, находим в китайском языке, где некоторые слова могут употребляться только в определенных функциях, в то время как другие могут функционировать без какого-либо формального изменения то как существительные, то как глаголы, то как наречия и т.д.; причем их значение в каждом конкретном случае определяется синтаксическими правилами и контекстом.

Английский язык занимает в этом отношении промежуточное положение, хотя он все больше и больше приближается к системе китайского языка. Возьмем форму round: она представляет собой существительное в сочетании aroundofaladder«ступенька лестницы» и в предложении Hetookhisdailyround«Он совершал ежедневную прогулку», пpилaгaтeльнoе в coчeтaнии aroundtable«круглый стол», глагол в предложении Не failedtoroundthelamp-post«Ему не удалось обогнуть фонарный столб», наречие в предложении Comeroundto-morrow«Заходи завтра» и предлог в предложении Не walkedroundthehouse«Он ходил вокруг дома». Подобным же образом while может быть существительным (Hestayedhereforawhile«Он остался здесь на некоторое время»), глаголом (towhileawaytime«проводить время») и союзом (whilehewasaway«в то время как его не было»). Move может быть существительным и глаголом, after– предлогом, наречием и союзом и т.д.[16]

С другой стороны, существует большое количество слов, принадлежащих только к одному разряду: admiration«восхищение», society«общество», life«жизнь» могут быть только существительными, polite«вежливый» – только прилагательным, was«был», comprehend«схватывать» – только глаголами, at«у, при» – только предлогом.

Чтобы установить, к какому разряду относится данное слово, недостаточно рассматривать какую-нибудь одну изолированную форму. Также не существует и флективного окончания, которое представляло бы собой исключительную собственность какой-либо одной части речи. Окончание – ed (-d) встречается главным образом у глаголов (ended, openedи т.д.), но оно может также присоединяться к существительным для образования прилагательных (blue-eyed«голубоглазый», moneyed«состоятельный», talented«одаренный» и т.д.). Если принять во внимание значение окончания, то некоторые окончания могут использоваться в качестве критерия; так, если при добавлении – s мы получаем форму множественного числа, то мы имеем дело с существительным; если же получается форма 3‑го лица единственного числа – с глаголом; в частности, это один из критериев для отграничения существительного от глагола round (manyroundsoftheladder«много ступенек лестницы»; Heroundsthelamp-post«Он огибает фонарный столб»). В других случаях решающей является сочетаемость с определенными словами; так, my и the в сочетании myloveforher«моя любовь к ней» и theloveIbearher«любовь, которую я питаю к ней», в противоположность Iloveher«Я люблю ее», показывают, что love является существительным, а не глаголом, как в последнем сочетании (ср. myadmiration«мое восхищение», theadmiration«восхищение», но Iadmire«Я восхищаюсь»; здесь admiration и admire не смешиваются)[17] .

Очень важно отметить, однако, что, если round, love и огромное количество других английских слов принадлежат более чем к одному разряду, то это справедливо только в отношении изолированной формы: в каждом отдельном случае употребления слова оно относится к одному определенному разряду и ни к какому другому. Но многие авторы не замечают этого и часто утверждают, что в предложении Weteadatthevicarage«Мы выпили чаю в доме священника» мы имеем дело с употреблением существительного (tea«чай») в функции глагола. В действительности здесь представлен настоящий глагол, такой, как dine«обедать» или eat«есть» (хоть и образованный от существительного tea и притом без какого-либо особого окончания в инфинитиве; ср. выше, стр. 54). Образовать глагол от другого слова совсем не то же, что употребить существительное в качестве глагола; последнее вообще невозможно. Словари поэтому должны трактовать love (существительное) и love (глагол) как два разных слова; точно так же словари должны трактовать и tea (существительное), и tea (глагол). В случаях типа wire следует выделять даже три слова: 1) «проволока» – существительное, 2) «телеграфировать» – глагол, образованный от первого слова без каких-либо словообразовательных окончаний, 3) «телеграмма» – существительное, образованное от глагола без какого-либо окончания.

При преподавании элементарной грамматики я не стал бы начинать с определения различных частей речи и тем более с обычных определений, которые говорят так мало, а претендуют на многое. Я избрал бы более практический способ. Опытный грамматист, не прибегая к таким определениям, всегда знает, чем является данное слово – прилагательным или глаголом. И подобно тому как мы с первого взгляда различаем корову и кошку, могут научиться различать части речи и дети. Ведь они учатся различать привычных животных на практике, когда им показывают достаточное количество отдельных особей и обращают их внимание то на одну, то на другую характерную черту этих особей. Я взял бы кусок связного текста, например короткий рассказ, и сначала дал бы курсивом все существительные. После того как эти существительные будут отмечены и кратко рассмотрены, у учащихся, вероятно, не возникнет затруднения при определении нескольких других существительных, аналогичных по значению и по форме, но взятых в другом тексте и не выделенных курсивом; затем можно было бы привлечь внимание учащихся к прилагательным, используя тот же самый текст, но выделяя курсивом уже прилагательные. Наблюдая таким образом за различными разрядами, учащиеся приобретут постепенно «грамматическое чутье» и смогут разобраться в последующих уроках, посвященных морфологии и синтаксису родного и иностранного языка.

Однако я не ставлю себе целью давать советы по поводу начального преподавания грамматики, а стремлюсь наметить научное понимание логической основы грамматики. Это можно легче всего сделать, я думаю, путем рассмотрения того, что действительно происходит, когда мы говорим о чем-нибудь, и путем анализа взаимоотношений между реальным миром и способом выражения его явлений в языке.

Язык и реальная жизнь

В реальной жизни мы имеем дело только с конкретными предметами: мы видим какое-то конкретное яблоко, ярко-красное в одной части и желтоватое в другой, определенного размера, формы, веса и степени спелости, с определенным количеством пятен и неровностей, при определенном освещении, в определенном месте, в данный момент данного дня и т.д. Поскольку язык не в состоянии выразить все эти оттенки во всей их конкретности, нам для облегчения коммуникации приходится отвлекаться от индивидуальных и конкретных характеристик: слово яблоко применяется не только к тому же яблоку при других обстоятельствах, в другое время, при другом освещении, но также к огромному числу других предметов, которые удобно объединить под тем же самым названием. Ведь иначе мы имели бы бесконечное количество индивидуальных названий и нам нужно было бы изобретать слова для новых предметов в каждый момент дня. Мир вокруг нас находится в постоянном изменении, и чтобы поспеть за этими изменениями, мы создаем в нашем сознании или, по крайней мере, в языке определенные более или менее стабильные точки, определенные средние единицы. В реальном мире средних единиц не бывает, но они существуют в языке, и, таким образом, вместо обозначения данного предмета, словом яблоко обозначается некий средний предмет из общего числа всех предметов, имеющих много общих черт (но, конечно, не все). Иначе говоря, чтобы сообщить наши впечатления и мысли, абсолютно необходимо иметь более или менее абстрактные[18] обозначения понятий: яблоко является абстрактным по отношению к конкретному яблоку, с которым нам приходится иметь дело; фрукт абстрактно даже в большей степени; а еще более абстрактные понятия выражают такие слова, как красный, желтый и т.п.; язык всегда имеет дело с абстрактными словами; только степень абстрактности изменяется бесконечно.

Если вы хотите вызвать в сознании собеседника совершенно определенное понятие, вы обнаружите, что это понятие само по себе очень сложное. Оно состоит из большого количества отдельных признаков – настолько большого, что вы не сможете их перечислить даже в том случае, если продлите этот перечень до бесконечности. Вам приходится выбирать, и, естественно, вы останавливаетесь на таких признаках, которые, по вашему глубокому убеждению, более всего пригодны для того, чтобы вызвать в сознании собеседника то же самое понятие. Более того, вы подбираете такие признаки, которые помогли бы определить понятие наиболее простым и удобным образом и избавили бы вас от необходимости длинных пояснений. Поэтому вместо atimidgregariouswoollyruminantmammal«пугливое, живущее стадами, покрытое шерстью, жвачное млекопитающее» вы скажете sheep«овца», а вместо malerulerofindependentstate«мужчина – правитель независимого государства» – king«король» и т.п. Таким образом, повсюду, где только возможно, употребляется простой, а не сложный термин. Но не для всех сложных понятий существуют специальные простые термины; поэтому нередко нам приходится составлять выражения из таких слов, которые в отдельности передают существенные признаки данного понятия. Но даже и в таких случаях обозначение никогда не бывает исчерпывающим. В частности, одного и того же человека при различных обстоятельствах можно обозначать различным образом, и все-таки будет ясно, что речь идет об одном лице; ср. JamesArmitage«Джемс Армитадж», просто Armitage«Армитадж», или просто James«Джемс», или еще thelittlemaninasuitofgreywhomwemetonthebridge«человек маленького роста в сером костюме, которого мы встретили на мосту», theprincipalphysicianatthehospitalforwomen’sdiseases«главный врач больницы женских болезней», theoldDoctor«старый доктор», theDoctor«доктор», herhusband«ее муж», UncleJames«дядя Джемс», Uncle«дядя» или просто he«он». В каждом конкретном случае слушатель добавляет, основываясь на ситуации (или контексте), т.е. из своего предыдущего опыта, огромное количество других характерных черт, которые не нашли языкового выражения; особенно это относится к последнему случаю, когда человек обозначен только местоимением «он».

Среди приведенных обозначений встречаются такие, которые, как можно легко заметить, имеют особый характер; мы сразу же выделяем Джемс и Армитадж (и, конечно, сочетание Джемс Армитадж) как имена собственные. Слова же типа человек, врач, доктор, муж, дядя, входящие в некоторые из обозначений, называются именами нарицательными, поскольку они употребляются для обозначения многих лиц или, во всяком случае, значительно большего числа лиц, чем имена собственные. Рассмотрим несколько подробнее, в чем сущность имен собственных.

Имена собственные

Казалось бы, имена собственные являются названиями, которые могут быть применены только к определенному конкретному лицу. Этому нисколько не противоречит то обстоятельство, что thePyrenees«Пиренеи» и theUnitedStates«Соединенные Штаты» представляют собой имена собственные; несмотря на форму множественного числа, с помощью которой обозначается данная цепь гор и данный политический организм, они рассматриваются как одно целое, как индивидуальные предметы; ведь невозможно говорить об «одной Пиренее» или об «одном Соединенном Штате»; можно сказать только oneofthePyrenees«одна из Пиренеев», oneoftheUnitedStates«один из Соединенных Штатов».

Значительно сложнее обстоит дело с такими словами, как Джон и Смит, которые, по общему мнению, считаются именами собственными, несмотря на то, что, бесспорно, существует много лиц, которых называют Джон, и много лиц, которых называют Смит, а также значительное количество лиц, обозначаемых и тем и другим именем сразу Джон Смит . Рим – также имя собственное, но, кроме Рима в Италии, это название носят по крайней мере пять городов в Соединенных Штатах! Как же тогда следует различать имена собственные и имена нарицательные?

Известная попытка разрешить этот вопрос была сделана Джоном Стюартом Миллем (J.S. Mill, SystemofLogic, I, гл. II). Согласно его точке зрения, имена собственные лишены сопутствующих значений; они лишь обозначают индивидуальных лиц или индивидуальные предметы, носящие это название, но не указывают и не подразумевают никаких черт, свойственных км; их задача – указать предмет, о котором идет речь, а не сообщить о нем что-либо. С другой стороны, такие имена, как человек, кроме обозначения бесчисленного количества индивидов – Петр, Джемс, Джон и т.п., – привносят (коннотируют) и определенные признаки: материальность, принадлежность к живому миру, разумность и известные внешние формы, которые мы называем человеческими. Всякий раз поэтому, когда названия предметов дают какие-либо сведения о них, или, иначе говоря, имеют значение, это значение заключено не в том, что они обозначают, а в том, что они коннотируют. Единственные названия предметов, которые лишены коннотации, – это собственные имена; строго говоря, эти имена не имеют никакого значения.

Так, один из современных датских исследователей (H. Bertelsen, Fњllesnavneogegennavne, 1911) говорит, что John является именем собственным, поскольку ничего, кроме названия, не объединяет всех Джонов в отличие от Ричардов и Генри; имена нарицательные в отличие от имен собственных выделяют нечто характерное для индивидуальных лиц и предметов, к которым они относятся. Таким образом, различие между именами собственными и именами нарицательными не имеет никакого или по крайней мере никакого определенного отношения к числу индивидуальных лиц или предметов, обозначаемых этими именами. Я думаю, однако, что эта точка зрения не вскрывает всей глубины проблемы.

Подлинное значение имен собственных

Первостепенное значение, по моему мнению, имеет самое употребление имен собственных говорящими и понимание их слушающими. Всякий раз, когда имя собственное употребляется в живой речи, и для говорящего, и для слушателя оно обозначает лишь одно конкретное лицо и ограничивается только им. Сегодня, в компании своих друзей я могу употребить имя Джон применительно к определенному человеку, носящему такое имя. Но это не помешает мне завтра, в другой компании употребить то же имя по отношению к иному лицу; в обоих случаях, однако, имя собственное выполняет одну и ту же роль: оно вызывает в сознании слушателя именно то значение, которое я имею в виду. Милль и его последователи слишком много внимания уделяли тому, что можно назвать словарным значением имени, и очень мало занимались его контекстуальным значением в той конкретной ситуации, в какой оно произносится или пишется. Правда, совершенно невозможно определить значение слова Джон, когда дается только это слово и ничего больше; однако то же самое можно сказать и о многих «именах нарицательных». Единственным честным ответом на просьбу сообщить значение слов jar, sound, palm или tract будет следующий: «Покажите мне контекст, и я скажу вам значение». В одном случае pipe понимается как «трубка (курительная)», в другом – как «водопроводная труба», в третьем – как «свисток», в четвертом – как «труба органа»; также обстоит дело со словом Джон: в каждом отдельном предложении оно имеет одно определенное значение, которое явствует из контекста и ситуации; и если это имя собственное, его значение в каждом отдельном случае будет более специальным, чем значение pipe или других упомянутых слов. Здесь мы наблюдаем другую сторону того важного обстоятельства, что большим количеством признаков обладают имена собственные, а не имена нарицательные. Пользуясь терминологией Милля, но, полностью расходясь с его точкой зрения, я осмелюсь утверждать, что имена собственные (в том виде, как они реально употребляются) «коннотируют» наибольшее количество признаков.

Когда вы слышите о каком-нибудь человеке в первый раз или в первый раз встречаете его имя в газетах, вы не знаете о нем ничего, кроме имени; но чем больше вам приходится слышать о нем и видеть его, тем больше его имя наполняется для вас содержанием. Подобным же образом, по мере того как вы читаете роман, возрастает и ваше знакомство с персонажем романа. Однако то же самое наблюдается и в случае с «именем нарицательным «, когда мы слышим его впервые, например со словом ichneumon«ихневмон»: здесь опять-таки значение, или коннотация, растет по мере роста вашего знания. Отрицать это можно было бы, только если считать, что коннотация является чем-то присущим имени и существующим вне сознания человека, который знает и употребляет это имя; однако такое предположение абсурдно и противоречит правильным понятиям о сущности языка и человеческой психики.

Если бы имена собственные не коннотировали большого количества признаков, было бы невозможно понять и истолковать обычный переход имени собственного в имя нарицательное. Одна молодая датчанка на вопрос француза относительно профессии ее отца, не зная французского слова sculpteur«скульптор», ответила так: IlestunThorvaldsen enminiature«Это Торвальдсен в миниатюре». Оскар Уайльд пишет: Everygreatmannowadayshashisdisciples, anditisalwaysJudas whowritesthebiography«У каждого великого человека в наше время есть ученики, а биографию всегда пишет Иуда» («Intentions», 81) – это первый шаг к выражению aJudas. Уолтер Патер (Pater) говорит, что Франция была накануне того, чтобы стать Италией более итальянской, чем сама Италия («Renaissance», 133). Таким именно образом имя Цезаря стало общим названием римских императоров, немецких кайзеров и русских царей. (В шекспировской трагедии народ кричит: «LiueBrutus, liue, liue… LethimbeCжsar» «Да здравствует Брут пусть он будет Цезарем» – «Caesar», III. 2. 55.) Я привожу лишь несколько примеров[19] .

Логики, безусловно, видят это, но отмахиваются от этого явления, говоря: «Имена собственные, конечно, приобретают коннотацию, когда они употребляются для обозначения определенного типа людей; например: Диоген, Фома, Дон-Кихот, Поль Прай, Бенедикт, Сократ . Но при подобном употреблении такие имена в сущности перестают быть именами собственными; они приобретают все характерные черты имен нарицательных» (Keynes, StudiesandExercisesinFormalLogic, изд. 4, Лондон, 1906, стр. 45). Логик как таковой с его склонностью к водонепроницаемым перегородкам в мире понятий не интересуется тем, что для меня как лингвиста имеет первостепенное значение: как могло получиться, что ряд звуков, лишенных значения, из неконнотирующих вдруг становятся коннотирующими и при этом новое полное значение сразу же приемлют все говорящие?

Если же стать на точку зрения, изложенную выше, трудность сразу исчезает. Вот что происходит в действительности: из ряда качеств, характеризующих носителя данного имени (и, я сказал бы, коннотируемых этим именем), выбирается одно, наиболее известное; оно используется и для характеристики другого лица или предмета, обладающего тем же качеством. Точно такой же процесс мы наблюдаем очень часто в именах нарицательных; так, иногда цветок, имеющий форму колокольчика, называют колокольчиком, хотя во всех остальных отношениях он отличается от колокольчика; или, например, политического деятеля называют старой лисой, ср. также англ. thatpearl ofawoman«женщина-жемчужина », thatjewel ofawoman«женщина-драгоценность ». Причина такого перехода значений в именах собственных и именах нарицательных одна, а именно – их способность коннотировать; разница между обоими разрядами чисто количественная.

Различие в употреблении слова Crњsus«Крез» для обозначения определенного лица и для обозначения богача можно сравнить с различием между human«человеческий» (коннотирующим все, свойственное человеку) и humane«человечный» (избирающим одну из особенностей человека).

В современной европейской системе личных имен, состоящих из имени и фамилии, происходит перенос несколько иного характера: ребенок приобретает фамилию отца на основании самого факта рождения. Было бы слишком поспешным утверждать, что, например, Тимперлеи (Tymperleys), принадлежащие к одной и той же семье, не имеют ничего общего между собой, кроме фамилии; иногда их можно узнать по носу или по походке; иногда же их общие наследственные черты, физические и психические, могут быть гораздо более многочисленны, так что фамилия Тимперлей может приобрести смысл, по существу, мало отличающийся от смысла таких «имен нарицательных», как йоркширец, француз, негр или олень. Иногда бывает трудно определить, что коннотирует то или иное из этих названий или по каким признакам можно определить, что человек принадлежит к тому или другому классу; однако логики сходятся на том, что эти названия имеют коннотацию. Тогда почему же отказывать в этом слову Тимперлей?

Иначе обстоит, конечно, дело с личными именами, которые даются более или менее случайно. Одна Мод, может быть, получила это имя в честь своей богатой тетки, а другая – просто потому, что родителям это имя понравилось. Поэтому они не имеют ничего общего, кроме имени. Но ведь точно так же обстоит дело и в случаях вроде temple«храм» и temple«висок». (Две Мод имеют больше общего, чем храм и висок; обе они являются существами женского пола.)[20] . Все это никак не идет вразрез с моей точкой зрения, которая состоит в том, что всякий раз, когда употребляется имя Мод, в сознании слушателя возникает представление о целом ряде свойств или отличительных признаков данного лица.

Против этой точки зрения выдвигается возражение, что «коннотация имени собственного – это не качество или качества, по которым можно определить соответствующий класс. Например, англичанина за границей можно узнать по покрою одежды, француза – по произношению, проктора – по лентам, адвоката – по парику; но я не вкладываю такого содержания в эти названия, так что все это не образует части коннотации имен собственных (в смысле Милля)» (Keynes, StudiesandExercisesinFormalLogic, London, 1906, стр. 43). Здесь как будто устанавливается различие между существенными признаками, заключенными в «коннотации «[21] , и несущественными или случайными свойствами.

Однако четкой линии здесь провести нельзя. Если мы хотим узнать, что коннотируется названиями соль и сахар, нужно ли прибегать к химическому анализу и давать химические формулы этих веществ или можно применить обычный критерий и просто попробовать их? Какие качества коннотируются словом собака ? В этом и во многих других подобных случаях мы без колебаний употребляем нарицательные имена. Но мы были бы в большом затруднении, если бы кто-нибудь спросил, какое значение мы вкладываем в то или иное название и почему мы применяем его в данном случае. Собаку мы определяем то по одному, то по другому признаку или по целому ряду признаков; и если мы применяем слово собака к данному животному – это значит, что животное обладает всеми остальными чертами, которые в совокупности составляют природу собаки[22] .

Употребление имен собственных во множественном числе (ср. «ModernEnglishGrammar», II, 4. 4) становится также понятным с точки зрения изложенной теории. В строгом смысле ни одно имя собственное не может иметь формы множественного числа.

Форма множественного числа у имен собственных так же немыслима, как и у местоимения я: есть только одно я, только один Джон, только один Рим, если под этими именами понимать только данное лицо или город, о котором мы говорим. Но в упомянутых измененных значениях форма множественного числа становится возможной и для имен собственных. Возьмем следующие классы:

1) Конкретные предметы или лица, которые более или менее случайно обозначаются одним и тем же названием: «В нашей компании было три Джона и пять Мери», «Я не был ни в одном из американских Римов».

2) Члены одной семьи: «У всех Тимперлеев длинные носы»; «во времена Стюартов », «Генри Спинкеры. » (ср. гл. XIV, множественное приближения).

3) Лица или предметы, сходные с лицом или предметом, носящим данное имя: «Эдисоны и Map кони могут потрясти мир изобретениями»; «Иуды, короли Генрихи, королевы Елизаветы идут своим путем» (Карлейль); «Скалистые горы в Канаде рекламируются как пятьдесят Швейцарий вместе взятых».

4) В результате метонимии имя собственное может употребляться для обозначения произведения, созданного автором, носящим это имя: «В этой галерее два Рембрандта».

Следует также помнить, что содержание, вкладываемое в индивидуальное имя, при ближайшем рассмотрении оказывается абстракцией. Каждая конкретная вещь и каждое лицо непрерывно, с каждым мгновением изменяются. В его названии выделяются и закрепляются постоянные элементы всех изменчивых проявлений, происходящих с предметом, что как бы приводит их к общему знаменателю. Благодаря этому мы можем понять предложения типа следующих: Не feltconvincedthatJonaswasagaintheJonashehadknownaweekago, andnottheJonasoftheinterveningtime«Он убедился, что Джонас – снова тот Джонас, которого он знал неделю назад, а не тот Джонас, которого он знал после этого» (Диккенс); ThereweredayswhenSophiawastheoldSopfiia – theforbidding, difficultSophia«Были дни, когда София была прежней Софией – непривлекательной и тяжелой Софией» (Беннетт); AnnawasastoundedbythecontrastbetweentheTitusofSundayandTitusofMonday«Анна была удивлена контрастом между Титом в воскресенье и Титом в понедельник» (там же); TheGrasmerebeforeandafterthisoutrageweretwodifferentvales«Грасмир до и после этого преступления – это были две разные долины» (де Квинси). Все эти предложения было бы трудно объяснить, если бы мы отказали именам собственным в коннотации. Уименсобственныхможетпоявитьсяиформамножественногочисла: Darius had known England before and after the repeal of the Corn Laws, and the difference between the two Englands was so strikingly dramatic… «Дариус знал Англию до и после отмены хлебных законов, и разница между двумя Англиями была такой драматической…» (Беннетт).

С лингвистической точки зрения совершенно невозможно провести четкую демаркационную линию между именами собственными и именами нарицательными. Мы уже видели переход имен собственных в имена нарицательные, но не менее часто встречается и обратный переход. Только очень немногие имена собственные были таковыми всегда (например, Rasselas), большинство же целиком или частично восходят к именам нарицательным в специализированном значении. Является ли «theUnion» «союз» в применении к определенному объединению студентов в Оксфорде или Кембридже именем собственным? А как обстоит дело с «BritishAcademy» «Британская Академия» или с «RoyalInsuranceCompany» «Королевская страховая компания» или в другой области – с такими заглавиями книг, как «MenandWomen» «Мужчины и женщины», «OutspokenEssays» «Откровенные очерки» или «EssaysandReviews» «Очерки и обозрения «? Чем более произвольным является название, тем более мы склонны считать его именем собственным. Однако это вовсе не необходимое условие. Дуврская дорога (Doverroad) (в значении «дорога, ведущая в Дувр») первоначально не являлась именем собственным, в то время как Дуврская улица (Doverstreet), не имеющая никакой связи с Дувром, могла бы с таким же успехом быть названа улицей Линкольна (Lincolnstreet) и поэтому с самого начала является именем собственным. Однако с течением времени и Дуврская дорога может стать именем собственным, если первоначальная причина ее наименования будет забыта и дорога превратится в обычную улицу; этот переход может быть до некоторой степени отражен в языке путем опущения артикля. Один из лондонских парков многие называют еще theGreenPark«Зеленый парк», но некоторые опускают артикль, называя его просто GreenPark, и таким образом превращают его в имя собственное; ср. также CentralPark«Центральный парк» в Нью-Йорке, NewCollege«Новый колледж» и Newcastle(первоначально – «новый замок»). Таким образом, отсутствие артикля в английском языке (но не в итальянском или немецком) является внешним признаком имени собственного, отличающим его от имени нарицательного.

Поэтому в обычном употреблении таких слов, как father«отец», mother«мать», cook«кухарка», nurse«няня», без артикля сказывается приближение к именам собственным; без сомнения, они так и понимаются детьми до определенного возраста, и это вполне оправдано, если мать или тетка, обращаясь к ребенку, говорит father, имея в виду не своего отца, а отца ребенка.

Специализация, которая происходит, когда имя нарицательное становится именем собственным, отличается от специализации в области нарицательных имен не по характеру, а лишь по степени. Так, например, theBlackForest (букв. «черный лес»; еще яснее этот процесс виден в нем. Schwarzwald) стало названием определенной цепи гор; соотношение между этим названием и сочетанием theblackforest, которое в качестве имени нарицательного может быть применено к другому лесу, аналогично соотношению между theblackbird«дрозд» и theblackbird«черная птица «[23] .

Таким образом, в результате исследования мы пришли к заключению, что между именами собственными и именами нарицательными нельзя провести четкой границы, поскольку различие между ними количественное, а не качественное. Название всегда коннотирует качество или качества, по которым узнается его носитель или носители, своими качествами отличающиеся от других лиц или предметов. Чем более своеобразным и специфичным является обозначаемый предмет, тем более вероятно, что название ему будет дано произвольно, и тем более оно приближается или даже превращается в имя собственное. Если говорящий хочет указать на конкретное лицо или предмет, он имеет иногда в своем распоряжении специальное название, т.е. имя собственное, которое в данной ситуации будет понято как обозначение этого лица или предмета; иногда же ему приходится составлять из других слов сложное обозначение, достаточно точное для этой цели. Вопрос о том, каким образом это делается, будет рассмотрен в следующей главе.

Глава V . Существительные и прилагательные

Обзор форм. Вещество и качество. Специализация. Переход слов из одного разряда в другой. Другие сочетания.

Обзор форм

Среди обозначений одного и того же лица, приведенных выше (см. стр. 69), встречались такие сочетания, которые содержали два компонента, находящихся друг с другом в отношениях такого порядка: littleman«маленький человек», principalphysician«главный врач», olddoctor«старый доктор». Мы называем слова little«маленький», principal«главный» и old«старый» прилагательными, aman«человек», physician«врач» и doctor«доктор» существительными. Прилагательные и существительные имеют много общего, и бывают случаи, когда трудно сказать, к какому из разрядов принадлежит данное слово. Поэтому удобно иметь термин, который объединял бы и то, и другое. В соответствии с латинской терминологией, широко используемой в новых континентальных трудах по грамматике, я буду употреблять термин имя (лат. nomen) для обозначения этого общего разряда, в который входят и существительные и прилагательные. Английские ученые употребляют обычно слово noun для обозначения того, что мы называем существительным (substantive); принятая мною терминология дает возможность, с одной стороны, употреблять для обоих разрядов прилагательное именной, а с другой – глагол субстантивировать, когда речь идет, например, о субстантивированных прилагательных.

В то время как в некоторых языках, например в финском, невозможно найти какой-либо критерий во флексии для разграничения существительных и прилагательных и, к примеру, слово suomalainen является, таким образом, именем, независимо от того, как мы его переводим – существительным («финн») или прилагательным («финский»), наша семья языков всегда разграничивает два разряда имен, хотя и с разной степенью отчетливости. В древних языках – греческом, латинском и т.д. – главное различие формального характера имеет отношение к роду и проявляется в согласовании прилагательных с существительными. В то время как существительное всегда закреплено за определенным родом, прилагательное изменяется по родам; и поскольку мы говорим bonusdominus, bonamensa, bonumtemplum, мы должны различать существительные и прилагательные как два разных разряда имен. Интересно отметить, что прилагательные, если можно так выразиться, более «ортодоксальны» в отношении окончаний рода, чем существительные: встречаются существительные мужского рода с окончанием – а и существительные женского рода с окончанием – us, но прилагательные в мужском роде всегда имеют – us: bonus«хороший», а в женском – всегда – a: bona (bonuspoeta«хороший поэт», bonafagus«хороший бук»).

В целом существительные имеют больше неправильных образований, чем прилагательные (таковы несклоняемые и недостаточные существительные, существительные, у которых разные падежи образуются от разных основ). То же характерное различие находим и в грамматике немецкого языка: существительные более своеобразны и консервативны, а прилагательные более подвержены влиянию аналогии.

В романских языках, если не принимать во внимание исчезновение среднего рода, наблюдаются те же взаимоотношения между двумя разрядами имен, как в латинском языке, хотя в устной речи во французском языке различие между формами мужского и женского рода в значительной степени стерлось: donnй «данный» и donnйe, poli«вежливый» и polie, menu«мелкой» и menue, grec«греческий» и grecque произносятся одинаково. Достойно внимания и то, что во французском языке нет неизменного правила постановки прилагательных: в некоторых случаях они ставятся перед существительным, а в других – после него. В результате иногда затруднительно определить, какое из двух сочетающихся слов является существительным, а какое прилагательным, например: unsavantaveugle«ученый слепой» – «слепой ученый», unphilosophegrec«греческий философ» – «философ грек» (см. ниже); а такие сочетания, как unpeupleami, unenationamie (также unemaоtressefemme) могут пониматься то как сочетания существительного с прилагательным («дружественный народ», «дружественная нация» и т.п.), то как сочетания двух существительных, как англ. boymessenger«мальчик-посыльный», womanwriter«писательница».

В германских языках подобные сомнения возникнуть, как правило, не могут. В очень раннее время прилагательные заимствовали ряд окончаний у местоимений и затем выработали своеобразное различие между сильным и слабым склонением. Последнее характеризовалось первоначально элементом – n, который восходит к одному из склонений существительных и распространился постепенно на все прилагательные; эти окончания употреблялись главным образом после определяющего слова типа определенного артикля. В некоторой степени такое положение дел сохранилось в немецком языке, где существуют такие специфические формы прилагательных, как einalterMann«старый человек, старик», deralteMann, alteMдnner, diealtenMдnnerи т.п. В исландском языке до сих пор сохраняется прежняя сложная система флексий прилагательного, но другие скандинавские языки значительно упростили ее, хотя и сохранили некоторое различие между сильными и слабыми формами, например датск. engammelmand, dengamlemand«старик».

В древнеанглийском языке картина была примерно той же, что и в немецком. Но с течением времени фонетические и другие изменения создали систему, в корне отличную от прежней. Некоторые окончания, например окончания, содержащие r, совершенно исчезли; то же произошло и с окончаниями – е и – en, которые прежде играли очень важную роль как в системе существительных, так и в системе прилагательных. Окончание – s, которое ранее употреблялось в качестве окончания родительного падежа единственного числа прилагательных (мужского и среднего рода), теперь совершенно исчезло. И прилагательные имеют теперь единую форму во всех падежах и в обоих числах независимо от того, предшествует им определенный артикль или нет. С другой стороны, упрощение флексий существительного, хотя и весьма значительное, не было проведено так последовательно, как у прилагательных. Здесь окончание – s оказалось особенно устойчивым и превратилось в характерную черту существительных, в то время как все следы индоевропейского согласования совершенно исчезли. Таким образом, приходится констатировать, что в сочетаниях theoldboy’s (родительный падеж) и theoldboys’ (множественное число) old является прилагательным, поскольку оно не имеет окончания, aboys является существительным, поскольку оно имеет окончание – s.

Когда мы употребляем theblacks«черные», прилагательное black становится полностью субстантивированным; подобным же образом является существительным и theheathens«язычники», в то время как theheathen«язычник», «языческий» продолжает оставаться прилагательным, хотя оно не сопровождается существительным, а лишь употребляется по терминологии многих грамматик в функции существительного. Таким образом, у Шекспира («Генрих V», III. 5. 10) в предложении «Normans, butbastardNormans, Normanbastards» первое сочетание состоит из прилагательного bastard«незаконнорожденный» и существительного Normans«норманны», а второе – из прилагательного Norman«норманский» и существительного bastards«незаконнорожденные».

Вещество и качество

Наш краткий обзор показал, что, хотя формальные различия между прилагательным и существительным не одинаково отчетливы во всех рассматриваемых языках, все же существует тенденция отмечать эти различия. Легко увидеть также, что там, где это различие проводится, распределение слов на два разряда в основном бывает одинаковым: слова, обозначающие такие понятия, как «камень», «дерево», «нож», «женщина», во всех языках являются существительными, а слова со значением «большой», «старый», «яркий», «серый» во всех языках представляют собой прилагательные. Такое соответствие наводит нас на мысль, что различие между существительными и прилагательными не может быть чисто случайным по-видимому, существует какая-то глубокая причина, какое-то логическое или психологическое («понятийное») основание, к установлению которого мы теперь и перейдем.

Очень часто приходится слышать, что существительные обозначают вещества (лиц или предметы), а прилагательные – качества, свойственные этим предметам. Это определение, вероятно, лежит в основе самого названия (англ. substantive; ср. substance«субстанция, вещество»), но оно не может считаться вполне удовлетворительным. Названия многих «веществ» настолько очевидно связаны с качеством, что понятия «вещество» и «качество» нельзя разъединить: theblacks«черные», eatables«съедобные (продукты)», desert«пустыня», aplain«равнина» надо назвать существительными, и они действительно трактуются в языке как таковые. Без сомнения, и другие существительные, происхождение которых сейчас забыто, первоначально представляли собой название качества, выделенное затем говорящими. Таким образом, лингвистически различие между «веществом» и «качеством» не может иметь большого значения. С философской же точки зрения можно утверждать, что мы познаем вещества только через их качества; сущность каждого вещества состоит в сумме тех качеств, которые мы в состоянии воспринять (или понять) как связанные друг с другом. Прежде считалось, что вещества представляют собой вещи в себе, а качества сами по себе не существуют. Теперь наблюдается обратная тенденция: считать субстанцию или «субстрат» различных качеств фикцией, в той или иной степени обусловленной навыками мышления, и утверждать, что в конечном счете именно качества составляют реальный мир, т.е. все, что может быть воспринято и иметь значение для нас[24] .

Независимо от того, насколько убедительными покажутся читателю изложенные доводы, он должен признать, что прежнее определение бессильно разрешить загадку так называемых «абстрактных существительных», например wisdom«мудрость», kindness«доброта», которые во всех отношениях являются существительными, трактуются как таковые во всех языках, но все же явно обозначают те же самые качества, что и прилагательные wise«мудрый» и kind«добрый». Таким образом, в этих существительных нет ничего вещественного. Какое бы определение мы ни дали существительным, приведенные слова всегда будет трудно подвести под это определение, а поэтому лучше пока оставить их. Мы вернемся к ним несколько позже (см. гл. X).

Специализация

Отвлекаясь пока от «абстрактных» существительных, можно найти разрешение проблемы в том, что существительные в целом более специальны, чем прилагательные; существительные применимы к меньшему числу предметов, чем прилагательные. Если перевести это на язык логиков, то можно сказать, что объем существительных меньше, а содержание больше, чем у прилагательных. Прилагательное обозначает и выделяет одно качество, одно характерное свойство, а существительное для всякого, кто его понимает, включает в себя много характерных черт; по ним слушатель узнает лицо или предмет, о котором идет речь. В чем состоят эти черты, как правило, не указывается в самом названии; даже в случае описательного названия избираются лишь один-два наиболее важных признака, а остальные признаки подразумеваются: ботаник очень легко узнает дикий гиацинт (по-английски bluebell– букв. «голубой колокольчик») или куст ежевики (по-английски blackberry– букв. «черная ягода»), даже если в данное время года у первого нет голубых цветов, а у второго черных ягод[25] .

Различие между обоими разрядами особенно отчетливо проявляется тогда, когда одно и то же слово может употребляться в обеих функциях. Существует большое количество субстантивированных прилагательных, но их значение бывает всегда более специальным, чем значение соответствующих прилагательных; ср., например, cathedral«собор» (франц. unecathйdrale, исп. uncatedral), theblacks«черные» (т. e. негры), natives«туземцы» и «устрицы», sweets«сладости», evergreens«вечнозеленые растения» и т.п. То же самое наблюдается и тогда, когда функция прилагательного исчезает, например в словах tithe«десятая часть, десятина» (первоначально числительное «десятки»), friend«друг» (первоначально причастие от глагола со значением «любить»); ср. еще такие латинские и греческие причастия, как fact«факт», secret«секрет», serpent«змея», Orient«Восток», horizon«горизонт».

И наоборот, если существительное превращается в прилагательное, его значение становится менее специальным. Так, например, французские слова rose, mauve, puce и др. имеют более широкое значение, когда они представляют собой прилагательные, обозначающие цвета («розовый», «розовато-лиловый», «красновато-бурый»), чем тогда, когда они являются существительными («роза», «мальва», «блоха»); их можно применить к большему количеству предметов, поскольку они коннотируют только одно из свойств, составляющих сущность предметов, которые обозначались этими словами в их первоначальном значении[26] .

Можно привести примеры такого перехода и из английского языка: chief«главный», choice«отборный», dainty«утонченный» (первоначально «лакомство»), level«ровный», kindred«родственный» (первоначально «родство»).

Латинскоеприлагательное ridiculus, поБреалю («Mйlanges de mythologie et de linguistique», Paris, 1882, 6. 171), возникло из существительного среднего рода ridiculum«посмешище», образованного так же, как curriculum, cubiculum, vehiculum. В применении к живым существам оно принимало окончания мужского и женского рода – ridiculus, ridicula и благодаря этому стало прилагательным; но в то же время его значение стало несколько более общим, и элемент предметного значения отпал.

Постепенное превращение существительного в прилагательное наблюдается в так называемых слабых прилагательных в германских языках. Как указал Остгофф, они восходят к типу образования, аналогичному гр. strabōn«косоглазый» (сущ.) при прилагательном strabos«косой», лат. Cato, Catonis«хитрец» при прилагательном catus, Macro при прилагательном macer«худощавый». В германских языках эти формы распространялись постепенно, но сначала они, подобно греческим и латинским словам, представляли собой лишь прозвище и, таким образом, имели индивидуальный характер. Как говорит Остгофф, латинские имена М. PorciusCato, AbudiusRufo в немецком переводе означают приблизительно М. PorciusderKluge«Марк Порций Мудрый», AbudiusderRote«Абудий Рыжий»; с тем же окончанием мы находим формы в древневерхненемецком языке, например Ludowigthersnello«Людовик Быстрый», а также слабые формы прилагательного в сочетаниях KarlderGroЯe«Карл Великий», FriedrichderWeise«Фридрих Мудрый», AugustderStarke«Август Сильный» в современном немецком языке. Определенный артикль здесь вначале не требовался: ср. др. – исл. BrageGamle«старик» и лишь позже Areenn (hinn) gamle. Также и в «Беовульфе» beahselebeorhta«зал колец – сверкающий» первоначально должно было трактоваться как сочетание двух существительных, из которых второе является приложением; то же относится и к hrefenblaca«ворон – черное существо». Сочетание южrsegodasжt | Beowulf, сначала означавшее «там сидел доблестный муж, (а именно) Беовульф», аналогично сочетанию yжrsecyningsжt, Beowulf, там сидел король Беовульф»; однако впоследствии segoda стало связываться больше со словом Beowulf или с другим существительным; это образование было распространено на существительные среднего рода (в древнейшем английском эпосе этого еще нет) и в конце концов превратилось в регулярный способ образования определенной формы прилагательных перед существительными. Количество слов, которые требуют слабой формы прилагательного, все время возрастает, особенно в немецком языке. В результате постепенного развития, в ходе которого эти формы стали такими же прилагательными, какими были старые «сильные» формы, прежний индивидуализирующий характер оказался утраченным. Значение этих слов стало еще более общим, чем было прежде, хотя еще и до сих пор можно сказать, что (der) gute (Mann) более специально, чем (ein) guter (Mann) «хороший человек».

Балли («Traitй destylistiquefranзaise», 305) обращает внимание на другое следствие субстантивации прилагательного: Vous кtesunimpertinent«Вы – наглец» более фамильярно и выразительно, чем Vous кtesimpertinent«Вы наглы». Здесь субстантивация достигается просто путем прибавления неопределенного артикля. То же наблюдается и в других языках: ср., например. Не isabore«Он надоеда» и Не istedious«Он нуден»; EristeinPrahlhans«Он хвастунишка» и Eristprahlerisch«Он хвастлив». Подобным же образом обстоит дело со словами с уменьшительно-ласкательным оттенком: Youareadear«Ты душка» более выразительно, чем Youaredear«Ты (мне) дорог», которое едва ли употребляется. Причина этого ясна: существительные выразительнее прилагательных, потому что они более специальны, хотя и выражают то же самое понятие.

Из этого определения вытекает, что самые специальные из существительных – имена собственные – не могут быть превращены в прилагательные (или в адъюнкты; см. ниже), не теряя характера имен собственных и не приобретая более общего значения. Нетрудно заметить, что в сочетании theGladstoneministry«гладстоновское министерство», т.е. министерство, возглавляемое Гладстоном, Gladstone– прилагательное находится в таком же отношении к Gladstone– имени собственному, как Roman«римский» к Rome«Рим» или English«английский» к England«Англия». Более общее значение прилагательного еще заметнее в таких случаях, как Brusselssprouts«брюссельская капуста» (которая может быть выращена и в другом месте) или Japantable (т.е. стол, полированный по способу, изобретенному в Японии)[27] .

Переход слов из одного разряда в другой

Обратимся теперь к таким случаям, где адъективный и субстантивный элементы одной и той же группы могут более или менее свободно меняться местами. Кутюра (Couturat), который в целом склонен умалять различие между прилагательными и существительными, возможно, из-за небольших формальных различий между этими разрядами слов в его родном языке, приводит такие примеры: unsagesceptiqueestunsceptiquesage «cкeптичecкий мудрец – это мудрый скептик»; unphilosophegrecestungrecphilosophe«греческий философ – это философ грек» и делает вывод, что отличие здесь лишь в оттенке; одно из качеств выделяется как более существенное или более важное и интересное в данной ситуации: ведь очевидно, что человек – прежде всего грек, а потом уже философ, «но тем не менее мы скорее говорим о греческих философах, чем о философских греках» («RevuedemйtaphysiqueetdeMorale», 1912, 9).

Трудно сказать, которое из этих двух понятий важнее или интереснее. Но если применить упомянутый выше критерий, станет ясно, почему, выбирая между двумя способами обозначения (греки, которые являются философами, или философы, которые являются греками), мы, естественно, делаем философов (более специальное понятие) существительным, а греков (более общее понятие) прилагательным и говорим греческие философы (lesphilosophesgrecs), а не наоборот – lesGrecsphilosophes. Известная немецкая книга носит название «GriechischeDenker» «Греческие мыслители». «DenkendeGriechen» «мыслящие греки» звучало бы гораздо слабее, поскольку прилагательное denkend имеет более широкое и неясное значение, чем существительное Denker. Последнее сразу же выделяет тех, кто мыслит глубже и профессиональнее, чем обычные «мыслящие» люди.

Еще один пример. Голсуорси где-то пишет: Havingbeen а ConservativeLiberalinpoliticstillwellpastsixty, itwasnotuntilDisraeli’stimethathebecameaLiberalConservative«Он был консервативным либералом в политике, пока не достиг седьмого десятка, и только во времена Дизраэли стал либеральным консерватором». Слова conservative и liberal становятся существительными (и принимают – s во множественном числе), когда они обозначают членов двух политических партий; очевидно, это более специальное понятие, чем то, которое передается данными словами, когда они являются прилагательными[28] .

Если мы сравним два выражения: apoorRussian«бедный русский» и aRussianpauper«русский нищий», мы увидим, что существительное Russian более специально, чем существующее прилагательное, поскольку оно означает «мужчину или женщину». С другой стороны, pauper более специально, чем poor, которое можно применить к целому ряду предметов, кроме людей; pauper имеет значение еще более специальное, чем apoorperson, поскольку первое обозначает человека, который имеет право на милостыню или получает ее[29] .

Другие сочетания

Правило большей сложности и большей специализации существительных, таким образом, остается в силе во всех тех случаях, когда есть возможность сравнить существительное и прилагательное с одинаковым значением; но можно ли применить это правило к другим случаям? Можно ли, например, сказать, что в любом сочетании прилагательного и существительного первое всегда менее специально, чем последнее? В подавляющем большинстве случаев, без сомнения, этот критерий остается верным, хотя бы на основании простого арифметического подсчета. Наполеон Третий : Наполеонов немного, но существует огромное количество лиц и предметов, которые являются третьими по порядку. Новая книга : количество новых вещей превосходит количество существующих книг. Исландский крестьянин : справедливо, что крестьян в мире гораздо больше, чем исландцев, но прилагательное исландский приложимо к значительно большему количеству предметов и лиц: исландские горы, исландские водопады, исландские овцы, исландские лошади, исландские свитеры и т.д. Некоторые из моих критиков возражали против приведенного мною примера apoorwidow«бедная вдова»; по их мнению, если заменить слово poor«бедный» словом rich«богатый», то станет неясным, кого существует в мире больше – богатых людей или вдов? Однако они упускают из виду, что слово rich«богатый» может сочетаться со словами town«город», village«деревня», country«страна», mine«шахта», spoil«добыча», store«запас», reward«награда», attire«одежда», experience«опыт», sculpture«скульптура», repast«угощение», cake«пирожное», cream«сливки», rime«рифма» и т.д. Атлантический океан : прилагательное встречается, например, в стихотворениях Шелли в сочетании с существительными cloud«облако», wave«волна» и islet«островок». Даже прилагательное редкий, хотя оно и означает «не часто встречающийся», может быть приложимо к бесчисленным предметам, людям, камням, деревьям, умственным способностям и, таким образом, не выпадает из приведенного определения. Но, конечно, нужно признать, что числовой критерий применим не всегда, так как прилагательные и существительные, которые могут сочетаться, очень часто оказываются несоизмеримыми: мы говорим о сером камне, но кто скажет, какое из слов применимо к большему количеству предметов – слово ли серый или слово камень ? Однако применимость к большему или меньшему количеству предметов составляет лишь одну сторону понятия «общий» и «специальный». И я склонен придавать большее значение комплексу качеств, заключенных в существительном, в отличие от выделения одного качества у прилагательного. Сочетание ряда признаков у существительного настолько значительно, что в очень редких случаях можно получить полное представление о существительном даже путем нагромождения одного прилагательного на другое: всегда останется, по выражению Бертельсена, неопределимый х – ядро, которое может считаться «носителем» выделенных качеств. Это лежит в основе старого определения существительного как слова, обозначающего субстанцию; таким образом, в этом определении есть доля истины, но не вся истина. Если приводить сравнения, то существительные можно уподобить кристаллизации качеств, которые в прилагательных представлены в жидком состоянии.

Необходимо также упомянуть, что в современных языках есть целый ряд существительных, имеющих в высшей степени обобщенное значение: вещь, тело, существо. Но это «обобщенное» значение имеет совершенно иной характер, чем значение прилагательных: подобные существительные очень часто употребляются для суммарного обозначения целого ряда бесспорно вещественных понятий (все эти предметы – вместо перечисления книг, бумаг, одежды и т.п.). Такое употребление весьма обычно для философского и абстрактного научного мышления. В повседневной речи они могут неточно употребляться вместо специальных существительных, которые либо отсутствуют в языке, либо забыты (ср. англ. thingummybob, нем. Dingsda). В других случаях они встречаются редко, за исключением сочетании с прилагательными, где они скорее являются своего рода грамматическим средством для субстантивации прилагательных, как, например, англ. one. (Ones в сочетании thenewones является заменой существительного, упомянутого несколько выше; в сочетании же heryoungones, если речь идет о птице, оно восполняет отсутствие существительного, соответствующего слову children«дети»). Это обусловливает их употребление в сложных местоимениях: англ. something«что-то», nothing«ничего», франц. quelquechose«что-то», датск. ingenting, англ. somebody«кто-то» и т.п. С другой стороны, если язык обладает способом образования прилагательных, в нем могут появиться весьма специализированные прилагательные, например: apink-eyedcat«кошка с конъюнктивитом глаз», aten-roomedhouse«дом в десять комнат». Эти примеры выдвигались против моей теории: кошек гораздо больше, чем живых существ с конъюнктивитом и т.п. Однако такое возражение, как мне кажется, не опровергает теорию в целом в том виде, в каком она была изложена здесь: нужно помнить, что подлинное прилагательное в приведенных примерах – это pink и ten соответственно.

Из сказанного становится ясным, кроме того, что и так называемые степени сравнения (greater«больше», greatest«самый большой»), как правило, присущи только прилагательным: они могут иметь дело только с одним качеством. Чем более специально понятие, тем меньше необходимости в степенях сравнения. И там, где мы встречаем употребление форм сравнительной и превосходной степени существительных, мы обнаруживаем, что и они выделяют лишь одно качество и, таким образом, передают то же понятие, как если бы они были образованы от настоящих прилагательных. Ср. гр. basileuteros, basileutatos«царственнее», «самый царственный» (другие примеры см. у Дельбрюка, VergleichendeSyntaxderindogermanischenSprachen, StraЯburg, 1893, 1. 415), венг. szarnбr«осел», szamбrabb«глупее», rуka«лиса», rуkabb«хитрее». Ср. также финск. ranta«берег», rannempi«ближе к берегу», syksy«осень», syksymдnд «более поздней осенью». См. также Paul, PrinzipienderSprachgeschichte, изд. 7, Halle, 1909, § 250.

Последнее замечание. Мы не можем, основываясь на сложности качеств или на специализации обозначения, в каждом конкретном случае решать, что перед нами – существительное или прилагательное: это можно установить на основе формальных критериев, притом различных в различных языках. В этой главе была лишь сделана попытка установить, существует ли что-нибудь в природе вещей и в нашем мышлении, что оправдывало бы разделение на существительные и прилагательные, характерное для такого большого количества языков. Разумеется, между этими двумя разрядами слов нельзя провести четкой демаркационной линии, как хотели бы сделать логики: творящие язык, а именно – обычные говорящие, не такие уж точные мыслители. Но они и не лишены определенной логики; и как бы ни были иногда расплывчаты контуры, основная линия классификации на существительные и прилагательные, выраженная в грамматических формах, всегда будет иметь логическое обоснование. Так обстоит дело и в данном случае: существительные в целом характеризуются тем, что они имеют более специальное значение, а прилагательные – тем, что они имеют более общее значение, поскольку первые коннотируют определенный комплекс качеств, а последние указывают на обладание лишь одним качеством[30] .

Глава VI . Части речи

Местоимения. Глаголы. Частицы. Обобщение. Слово.

Местоимения

Местоимения признаются всеми как один из разрядов слов, но в чем состоит их отличительная черта? Старое определение нашло отражение в самом термине: местоимения употребляются вместо названия предмета или лица. Это определение было развито Суитом («NewEnglishGrammar», § 196): местоимение заменяет существительное и употребляется отчасти для краткости, отчасти во избежание повторения, а отчасти для того, чтобы уклониться от четкой формулировки мысли. Однако это определение применимо не ко всем случаям, и его несостоятельность сказывается при анализе первого же местоимения; непредубежденному человеку показалось бы очень странным, что предложение «Я вижу вас» употребляется вместо предложения «Отто Есперсен видит Мери Браун»; наоборот, большинство, вероятно, скажет, что в «Записках о галльской войне» автор употребляет слово Цезарь вместо слова я . Можно также сказать: «Я, Отто Есперсен, настоящим заявляю…», что было бы абсурдно, если бы я представляло собой лишь заменитель имени. С точки зрения грамматики очень важно, что я – первое лицо, а имя стоит в третьем лице, что во многих языках проявляется в форме глагола. Далее, мы не станем сомневаться, что никто и вопросительное кто являются местоимениями, но не так легко установить, какие существительные они заменяют.

Правда, местоимения он, она, оно чаще всего употребляются вместо упоминания соответствующего предмета или лица; не подлежит сомнению, что можно было бы найти целый разряд подобных слов, но не все они считаются местоимениями. Ср. в английском языке:

1) he, she, it, they употребляются вместо существительного.

2) that, those – тожесамое: His house is bigger than that of his neighbour «Егодомбольше, чемдомегососеда».

3) one, ones: a grey horse and two black ones «одналошадьсероймастиидвелошадивороноймасти»; I like this cake better than the one you gave me yesterday «Мнеэтопирожноенравитсябольше, чемто, котороевымнедаливчера».

4) so: Не is rich, but his brother is still more so «Онбогат, ноегобратещебогаче»; Is he rich? I believe so «Онбогат? – Мнекажется, да».

5) to: Will you come? Ishouldliketo «Вы придете? – Я хотел бы прийти».

6) do: Не willneverlovehissecondwifeashedid hisfirst«Он никогда не будет любить свою вторую жену так, как любил первую».

Таким образом, получился бы разряд слов-заменителей, которые можно было бы подразделить на просубстантивные, проадъективные, проадвербиальные, проинфинитивные и проглагольные слова (а также и слова, заменяющие целые предложения, как слово so во втором примере). Но едва ли такой разряд можно было бы считать грамматическим разрядом.

Очень оригинален и поучителен подход к местоимениям Норейна («VеrtSprеk», Lund, 1903, 5. 63 и сл.). Он противопоставляет местоимениям «экспрессивные семемы», которые выполняют постоянную сигнификативную функцию, поскольку она выражена в самом языке; местоимения же характеризуются тем, что их сигнификация является непостоянной и в конечном счете зависит от обстоятельства, которое находится за пределами языка и определяется ситуацией в целом. «Я» является местоимением, так как оно обозначает одно лицо, когда говорит Джон Браун, и другое, когда говорит Мери Смит. Таким образом, если придерживаться точки зрения Норейна, то к местоимениям надо отнести огромное количество слов и групп слов, например: нижеподписавшийся, сегодня, старший (из трех мальчиков) и т.д. Едва ли найдутся еще слова более местоименного характера, чем да и нет (а как быть со словом наоборот, когда оно употребляется вместо нет ?); здесь является местоименным наречием места, соответствующим 1 лицу, а там обозначает место, соответствующее 2 или 3 лицу; теперь и тогда – аналогичные местоименные наречия времени; но англ. сочетания hereandthere, nowandthen в значении «в различных местах», «по временам» не будут местоимениями по определению Норейна. Далее, правый, левый, в воскресенье, та лошадь, моя лошадь – тоже местоимения. Норейн всячески пытается (но не особенно успешно) доказать, что такое «имя собственное», как Джон, не является местоимением, хотя его сигнификация определяется в каждом конкретном случае всей ситуацией. А как быть со словом отец, когда оно употребляется ребенком в значении «мой отец «?

Разряд, установленный Норейном, слишком обширен и слишком разнороден, и все же нелегко понять, как под его определение могут подойти такие слова, как вопросительное кто, вопросительное что или какой-то, ничего и т.п. Однако самый большой порок в его построениях состоит в том, что он создает категории, основываясь лишь на семантике, я бы сказал, на понятиях, и совершенно не обращает внимания на способы выражения значений, существующие в языке, т.е. не обращает внимания на формальные элементы. Если же иметь в виду оба фактора, то мы найдем, что есть смысл объединить в одном разряде под прочно установившимся названием местоимения некоторые shifters (термин, который я употребляю в книге «Language», стр. 123), reminders (там же, стр. 353), слова-заменители и реляционные слова. Может быть, и нелегко сказать, исходя из понятий, чту объединяет все эти слова, но каждый из традиционно выделяемых подразрядов имеет определенную смысловую общность: личные местоимения с соответствующими притяжательными – указательные местоимения – относительные местоимения – вопросительные местоимения – неопределенные местоимения. Правда, в отношении последнего подразряда следует констатировать неясность границ (ср., например, некоторые и многие), поэтому грамматисты часто спорят о том, какие слова следует отнести к этому подразряду. Приведенная классификация мало отличается от любой другой грамматической классификации: всегда найдутся пограничные случаи. Далее, когда мы обратимся к формам и функциям этих местоимений в различных языках, мы обнаружим целый ряд черт, которые отличают местоимения от других слов. Однако эти черты различны в разных языках и у разных местоимений в одном и том же языке. Очень часто местоимения характеризуются функциональными и формальными аномалиями. В английском языке существует различие между двумя падежами: he – him, they – them, и между адъюнктной и неадъюнктной формами: my – mine; существуют также различия в роде: he – she (аналогично who – what); неправильное образование множественного числа в словах he, she – they, that – those; сочетания типа somebody, something, которых нет среди обычных прилагательных; употребление each без существительного или артикля и т.д.[31] Сходными особенностями характеризуются местоимения и в других языках; во французском, например, следует указать на специальные формы je, me, tu, teи т.д., употребляемые лишь в тесной связи с глагольными формами.

Термин «местоимение» иногда ограничивается (обычно в трудах французских авторов, но также и в «Сообщении Объединенного комитета по вопросам терминологии») только теми словами, которые в соответствии с их функцией я буду называть в гл. VII«первичными словами»; my считается у них «притяжательным прилагательным», athis в сочетании thisbook– «указательным прилагательным». Нет, однако, ни малейших оснований разъединять my и mine или, еще хуже, his в предложении Hiscapwasnew«Его шапка была новая» и Hiswasanewcap или this в предложении Thisbookisold«Эта книга старая» и Thisisanoldbook«Это старая книга «[32] и относить одну и ту же форму к различным «частям речи», тем более что при этом у прилагательных приходится выделять те же самые подразряды (притяжательные, указательные), какие существуют у местоимений. Я пошел бы даже дальше и включил бы в местоимения так называемые местоименные наречия – then«тогда», there«там, туда», thence«оттуда», when«когда», where«где», whence«откуда» и др., которые имеют ряд черт, свойственных местоимениям, и образованы явно от них (обратите внимание и на такие образования, как whenever«когда бы ни»; ср. whoever«кто бы ни», somewhere«где-то» и др.).

Числительные часто даются как самостоятельная часть речи. Однако было бы, вероятно, правильнее рассматривать их как особый подразряд внутри местоимений, с которыми они имеют несколько сходных черт. One«один», будучи числительным, представляет собой в английском языке, как и в других языках, также неопределенное местоимение (oneneverknows«никогда не знаешь»), ср. также сочетание oneself. Его фонетически слабой формой является так называемый «неопределенный артикль»; и если соответствующий ему «определенный артикль» справедливо причисляется к местоимениям, к ним же надо причислить и a, an, франц. unи т.д. Считать артикли особой частью речи, как это делается в некоторых грамматиках, нецелесообразно. Англ. other было первоначально порядковым числительным «второй», подобно современному датскому anden; теперь же оно обычно причисляется к местоимениям, и это оправдывается его употреблением в составе сочетаний eachother, oneanother«друг друга». Большинство числительных несклоняемы. Однако в языках, где некоторые из них склоняются, они обнаруживают неправильности, сходные с теми, которые присущи другим местоимениям. Если включать числительные в местоимения, то туда же следует отнести и неопределенные числительные many«многие», few«немногие»: логически они стоят в том же самом ряду, что и местоимения all«все», some«некоторые» и отрицательные none и no«никакие», всегда считавшиеся местоимениями. Но в таком случае и much, little в сочетаниях muchharm«много вреда», littlegold«мало золота» мы также должны включить в разряд местоимений (в сочетаниях с вещественным существительным, ср. гл. XIV)[33] . Все эти так называемые квантификативные слова отличаются от обычных квалификативных прилагательных, поскольку они могут употребляться самостоятельно (без артиклей) как «первичные слова»; например, мы говорим Some (many, all, both, two) wereabsent«Некоторые (многие, все, оба, двое) отсутствовали»; All (much, little) istrue«Все (многое, немногое) является правдой»; эти слова всегда стоят перед квалификативными словами и не могут употребляться в функции предикатива: aniceyounglady«приятная молодая дама» то же самое, что и aladywhoisniceandyoung«дама, которая приятна и молода»; однако такое перемещение невозможно для сочетания manyladies«многие дамы», muchwine«много вина», так же как оно невозможно для сочетаний noladies«никакие дамы», whatladies«какие дамы», thatwine«то вино» и др.

В заключение можно сказать несколько слов о названиях некоторых подразрядов. Относительные местоимения: в наши дни, когда все оказывается относительным, можно было бы, пожалуй, ввести более уместное название, а именно соединительные или связующие местоимения, поскольку они соединяют (связывают) предложения примерно так же, как обычные союзы: в самом деле, можно сомневаться, не является ли англ. that скорее союзом, чем местоимением; сравните возможность опущения that: Iknowtheman (that) youmentioned«Я знаю человека, которого вы упомянули» и Iknow (that) youmentionedtheman«Я знаю, что вы упомянули этого человека»; сравните также невозможность постановки предлога перед that: themanthatyouspokeabout«человек, о котором вы говорили», но themanaboutwhomyouspoke«человек, о котором вы говорили». – Личные местоимения: если они служат для обозначения лица в смысле «человек», то это определение неприменимо в случаях с нем. er, франц. elle и англ. it, когда они употребляются со словом «стол» (нем. der Tisch, франц. la table, англ. thetable). В гораздо большей степени они неприменимы к «безличным» it, es, il в выражениях itrains«идет дождь», esregnet и ilpleut, с тем же значением. Если же под термином личный понимать три грамматических лица (см. гл. XVI), то, строго говоря, к личным местоимениям можно причислить только первые два лица, поскольку остальные местоимения (this«этот», who«кто», nothing«ничего» и т.п.) являются местоимениями 3‑го лица в точно такой же степени, как he«он» или she«она». Однако очень трудно найти лучшее название, чем «личные» местоимения, да это и не так важно. Отграничение личных местоимений от указательных иногда бывает затруднительным; так обстоит дело в датском языке, где de, dem по форме стоят в одном ряду с указательными местоимениями den, det, но функционально представляют собой множественное число как от den, det, так и от han, hun«он, она».

Глаголы

Глаголы в большинстве языков, во всяком случае, в таких языках, как индоевропейские, семитские и угро-финские, обладают настолько большим количеством отличительных черт, что совершенно необходимо признать их отдельным разрядом слов, даже если в некоторых случаях та или другая характерная черта отсутствует. Они характеризуются различением лиц (1‑го, 2‑го, 3‑го), времен, наклонений и залогов (ср. выше, стр. 62). Что же касается значения глаголов, то они, согласно Суиту, обозначают явления; глаголы можно разделить на: обозначающие действие (ест, дышит, убивает, говорит и т.д.), обозначающие процесс (становится, растет, теряет, умирает и т.д.) и обозначающие состояние (спит, остается, ждет, живет, претерпевает и др.), хотя есть также немало глаголов, которые трудно включить в какой-либо из этих классов (сопротивляется, презирает, угождает ). Почти всегда можно определить, является ли данное понятие глагольным или нет. А при сочетании глагола с местоимением (он ест и т.д.) или с существительным (человек ест и т.д.) обнаруживается, что глагол сообщает сочетанию особый характер завершенности и создает (более или менее) законченное высказывание, чего не получается при соединении существительного или местоимения с прилагательным или наречием. Глагол дает жизнь предложению и поэтому особенно важен при построении предложений. Предложение почти всегда содержит глагол; сочетания же без глагола, имеющие законченный характер, представляют собой исключения. Некоторые грамматисты даже наличие глагола считают обязательным условием для того, чтобы данное высказывание можно было признать предложением. Этот вопрос будет рассмотрен в одной из последующих глав.

Сравнивая сочетания собака лает и лающая собака, мы увидим, что, хотя лает и лающая явно тесно связаны друг с другом и могут быть названы формами одного и того же слова, однако лишь первое словосочетание завершено как законченное высказывание. Сочетание же лающая собака лишено специфичной завершенности и ставит нас перед вопросом: «Ну и что же с этой собакой?» Такая способность создавать предложения обнаруживается у всех тех форм, которые часто называются «предикативными» (finite) формами, но отсутствует у форм типа лающий и съеденный (причастия), лаять, есть (инфинитивы) и т.д. Причастия являются по существу прилагательными, образованными от глагола, а инфинитивы имеют ряд общих черт с существительными, хотя синтаксически и причастия и инфинитивы сохраняют много общего с глаголом. Таким образом, с определенной точки зрения мы имеем полное основание ограничить применение термина «глагол» теми предикативными формами, которые обладают специфически глагольной способностью образовывать предложения; мы вправе также рассматривать «вербиды» (причастия и инфинитивы) как особый промежуточный разряд между существительными и глаголами (ср. традиционное название «причастия» – participium, т.е. то, что причастно к характеристике существительного и глагола). Однако все же нужно признать, что несколько неестественно разъединять англ. eat и eaten в таких предложениях, как Не iseatingtheapple«Он ест яблоко», Не willeattheapple«Он будет есть яблоко», Не haseatentheapple«Он съел яблоко», и в предложениях Не eatstheapple«Он ест яблоко» и Не atetheapple«Он ел яблоко». Поэтому непредикативные формы лучше рассматривать вместе с предикативными, как это делается в большинстве грамматик.

Частицы

Почти во всех грамматиках наречия, предлоги, союзы и междометия рассматриваются как четыре самостоятельных «части речи»; таким образом, различие между ними приравнивается к различию между существительными, прилагательными, местоимениями и глаголами. Но в таком случае несходные черты этих слов сильно преувеличиваются, а сходные черты соответственно затемняются; поэтому я предлагаю вернуться к старой терминологии, согласно которой все четыре разряда составляют один – «частицы».

С точки зрения формы все они неизменяемы, если не принимать во внимание способность некоторых наречий образовывать сравнительную и превосходную степени, подобно прилагательным, с которыми они соотносятся. Но для того, чтобы оценить различия в значении или функции, которые побудили многих грамматистов рассматривать эти слова как четыре самостоятельные части речи, необходимо бросить взгляд на другие слова, не входящие в эти разряды.

У многих слов обнаруживается отличительная особенность, которая обозначается разными названиями и поэтому не воспринимается как одно и то же явление в каждом случае: это – различие между словом, которое является само по себе законченным (или является законченным в данном употреблении), и словом, которое требует известного дополнения, обычно ограничительного характера. Так, например, мы видим законченный глагол в предложениях Он поет, Он играет, Он начинает и тот же глагол с добавлением в предложениях Он поет песню, Он играет на рояле, Он начинает работу и т.д. При этом глагол принято называть непереходным в первом случае и переходным – во втором, а добавление к глаголу называется дополнением. Другие же глаголы, к которым эти термины обычно не применяются, имеют фактически ту же самую особенность: в предложении Он может глагол является законченным, а в предложении Он может петь глагол может завершается инфинитивом. Для последнего различия нет установившегося термина; употребляемые некоторыми исследователями термины «независимый глагол» и «вспомогательный глагол» не вполне адекватны. Так, например, в английском языке наряду с устарелым употреблением глагола can«могу» с добавлением другого типа (в предложении Не couldtheBibleintheholytongue«Он знал библию на священном языке») мы находим и такие сочетания, как Не is able«Он в состоянии», Не isabletosing«Он в состоянии петь», Не wantstosing, Он хочет петь». Сюда же относится различие между предложениями Не grows«Он растет», где глагол является законченным, и Не growsbigger«Он становится больше», в котором законченность придается «предикативом»; ср. также Troywas«Троя была» и Troywasatown«Троя была городом». И все же, несмотря на подобные различия, никому не приходит в голову считать эти глаголы различными частями речи, исходя из законченности или незаконченности их значения в определенных сочетаниях.

Если теперь обратиться к таким словам, как on или in, мы найдем явления, совершенно аналогичные только что приведенным; ср. сочетания Putyourcapon«Наденьте шапку» и Putyourcaponyourhead«Наденьте шапку на голову», Не wasin«Он был внутри» и Не wasinthehouse«Он был внутри дома». Однако on и in в первом случае их употребления называют наречиями, а во втором – предлогами, рассматривая их как две различные части речи. Разве не естественнее было бы включить их в один разряд и констатировать, что on и in имеют иногда законченное значение, а иногда требуют добавления (или дополнения)? Возьмем другие примеры: Не climbsup «Он карабкается вверх» и Не climbsup atree«Он карабкается вверх по дереву», Не fallsdown «Он падает вниз» и Не fallsdown thesteps«Он падает вниз по ступенькам» (ср. Не descends«Он спускается» или Не ascends«Он поднимается» с дополнением, скажем, thesteps«по ступенькам» или без него); Не hadbeentherebefore «Он был там прежде» и Не hadbeentherebefore breakfast«Он был там до завтрака «[34] . Как определить, исходя из обычных критериев, чем является near«около» в предложении Itwasnearoneo’clock«Было около часу», – предлогом или наречием? (Ср. два синонима almost«почти» и about«около», из которых первый называют наречием, а второй предлогом.) Близкое соответствие между дополнением к предлогу и дополнением к глаголу проявляется в том случае, когда предлог является не чем иным, как глагольной формой в особом употреблении: ср. concerning«относительно» (нем. betreffend) и past в предложении Не walkedpastthedoorathalf-pastone«Он прошел мимо двери в половине второго»; последнее представляет собой причастие passed с другим написанием; в предложении Не walkedpast«Он прошел мимо» при past нет дополнения.

Нет никаких оснований выделять в особый разряд и союзы. Ср. такие случаи, как after hisarrival«после его прибытия» и afterhehadarrived«после того как он прибыл», before hisbreakfast до завтрака» и beforehehadbreakfasted«до того как он позавтракал», Не laughedfor joy«Он смеялся от радости» и Не laughedforhewasglad«Он смеялся, потому что был рад». Разница между ними лишь в том, что в одном случае добавлено существительное, а в другом – предложение. Так называемый союз является поэтому фактически предлогом к предложению. Различие между двумя употреблениями одного и того же слова заключается только в характере добавления и ни в чем больше. Таким образом, если не требуется отдельного термина для глагола, значение которого завершается целым предложением, в отличие от глагола, значение которого завершается существительным, оказывается излишним и термин «союз». Сохранение этого названия объясняется лишь традицией, а не какими-либо научными соображениями. Таким образом, нет никаких оснований считать союзы отдельной «частью речи». Заметьте параллелизм в следующих случаях:

1) Ibelieve inGod«Я верю в бога»;

2) I believe your words «Яверювашимсловам»;

3) I believe (that) you are right «Яверю, чтовыправы» и

1) They have lived happily ever since «Стехпоронижилисчастливо»;

2) They have lived happily since their marriage «Онижилисчастливосовременисвадьбы»;

3) Theyhavelivedhappilysince theyweremarried«Они жили счастливо с тех пор, как поженились».

Можно найти даже двоякое употребление одного и того же слова в одном и том же предложении, например: After the Ваdenbusiness, andhehad [= afterhehad] draggedoffhiswifetoChampagne, theDukebecamegreatlybroken«После баденского дела и (после того) как он увез свою жену в Шампань, герцог был очень расстроен» (Теккерей); и если это редкий случай, то не нужно забывать, что столь же редким является и употребление одного и того же глагола сначала в качестве переходного, а затем в качестве непереходного в одном и том же предложении или употребление его сначала с существительным-дополнением, а затем с дополнительным предложением.

Как показывают приведенные примеры, одно и то же слово может употребляться то в качестве предлога, то в качестве союз а; в других случаях имеется небольшое различие: because of hisabsence«из-за его отсутствия» и because hewasabsent«потому что он отсутствовал», что исторически объясняется происхождением because из bycause«по причине» (когда-то говорили becausethathewasabsent«по причине, что он отсутствовал»). Встречаются также случаи, когда данное слово имеет лишь одно употребление, или с обычным дополнением, или с целым предложением в качестве дополнения: during hisabsence«в течение его отсутствия», while hewasabsent«в то время как он отсутствовал.» Но это не должно помешать нам считать предлоги и союзы одними и теми же словами, подобно тому как в один и тот же разряд зачисляются все глаголы, хотя не все они могут сочетаться с дополнительным предложением.

Определение союза как предлога, присоединяющего предложение, неприменимо к ряду слов, которые обычно причисляются к союзам, например and в предложениях Не andIaregreatfriends«Он и я – большие друзья», Shesanganddanced«Она пела и танцевала» или or в предложении Wasitblueorgreen? «Было ли оно голубое или зеленое? и т.д. Эти же самые слова могут употребляться и для соединения предложений: Shesang, andhedanced«Она пела, а он танцевал», Не ismad, orIammuchmistaken«Он сумасшедший, или я очень ошибаюсь». В обоих случаях они представляют собой сочинительные средства связи, в то время как предлоги и те союзы, которые мы рассматривали до сих пор, являются подчинительными средствами; однако хотя это и важное отличие, все же нет достаточных оснований выделять из-за этого данные слова в отдельные разряды слов. And«и» и with«с» означают почти одно и то же; разница между ними состоит лишь в том, что первое является сочинительным словом, а второе – подчинительным; это имеет известные грамматические последствия: заметьте, например, форму глагола в предложении Не andhiswifeare coming«Приезжают он и его жена» в противоположность другой форме в предложении Не withhiswifeis coming«Приезжает он со своей женой» (Не iscomingwithhiswife) и притяжательное местоимение в датском языке: Hanoghans konekommer«Приезжают он и его жена», но Hankommermedsin kone«Он приезжает со своей женой». Однако ввиду незначительности смыслового различия строгое правило иногда нарушается. Например, у Шекспира: DonAlphonso, WithothergentlemenofgoodesteemeArejournying«Дон Альфонсо с другими дворянами хорошей репутации путешествуют» (см. «ModernEnglishGrammar», II, 6. 53 и сл.)[35] . Both, either и neither отличаются тем, что «предвосхищают» and, or и nor, но это не дает основания рассматривать их как особый разряд.

В качестве последней «части речи» в обычных списках приводятся междометия; под этим названием объединяют как слова, которые употребляются только в качестве междометий (в составе некоторых есть звуки, отсутствующие в обычных словах; например, звук f, произносимый на вдохе, от внезапной боли, или звук причмокивания, неточно изображаемый на письме через tut; другие состоят из обычных звуков: hullo, oh), так и слова обычного языка: ср. Well! Why! Fiddlesticks! Nonsense! Come! и елизаветинское Goto! Объединяет эти слова одно – способность употребляться самостоятельно, в качестве самостоятельного «высказывания»; в остальном же их можно отнести к различным разрядам слов. Поэтому их не следует отделять от их обычного употребления. Междометия, которые не могут употребляться иначе, как в качестве междометий, целесообразнее всего отнести к остальным «частицам».

Обобщение

Наше исследование приводит к выводу, что только следующие разряды слов являются в достаточной степени грамматически отчетливыми и могут быть выделены в самостоятельные «части речи»:

1) Существительные (включая имена собственные).

2) Прилагательные. В некотором отношении (1) и (2) могут быть объединены под общим названием «Имена».

3) Местоимения (включая числительные и местоименные наречия).

4) Глаголы (с некоторыми сомнениями относительно того, включать ли сюда «вербиды»).

5) Частицы (сюда относятся слова, которые называются обычно наречиями, предлогами, союзами – сочинительными и подчинительными – и междометиями). Этот пятый разряд можно охарактеризовать отрицательно, как разряд, состоящий из слов, которые нельзя отнести ни к одному из предшествующих четырех разрядов.

На этом я заканчиваю свой обзор различных разрядов слов или частей речи. Нетрудно заметить, что, несмотря на мои многочисленные критические замечания, особенно по поводу широко принятых определений, я все же смог сохранить многое из традиционной классификации. Я не склонен пойти так далеко, как, например, Сэпир («Language», 125), который заявляет, что «никакая логическая классификация частей речи – установление их числа, природы и необходимых границ – не представляет для лингвиста ни малейшего интереса», поскольку «каждый язык имеет свою собственную систему. Все зависит от формальных различий, которые признает данный язык».

Действительно, то, что в одном языке обозначается глаголом, в другом может обозначаться прилагательным или наречием: не нужно даже выходить за пределы английского языка, чтобы увидеть, что одна и та же мысль может быть выражена предложением Не happenedtofall«Ему случилось упасть» и предложением Не fellaccidentally«Он упал случайно». Можно составить даже список синонимических выражений, в которых существительные, прилагательные, наречия и глаголы меняются местами как будто совершенно произвольно. Примеры:

Не movedastonishinglyfast.

«Он двигался удивительно быстро».

Не movedwithastonishingrapidity.

«Он двигался с удивительной быстротой».

His movements were astonishingly rapid.

«Его движения были удивительно быстрыми».

His rapid movements astonished us.

«Его быстрые движения удивляли нас».

His movements astonished us by their rapidity.

«Его движения удивляли нас своей быстротой».

The rapidity of his movements was astonishing.

«Быстрота его движений была удивительна».

The rapidity with which he moved astonished us.

«Быстрота, с которой он двигался, удивляла нас».

Не astonished us by moving rapidly.

«Он удивлял нас тем, что двигался быстро».

Не astonished us by his rapid movements.

«Он удивлял нас своими быстрыми движениями».

Не astonished us by the rapidity of his movements.

«Он удивлял нас быстротой своих движений».

Правда, это крайний случай, возможность которого связана с употреблением нексусных слов (отглагольных существительных и так называемых «абстрактных» существительных), специально приспособленные к тому, чтобы переводить слова из одного разряда в другой, как будет показано в гл. X. В подавляющем же большинстве случаев такое жонглирование оказывается невозможным. Возьмем простое предложение, например: Thislittleboypickedupagreenappleandimmediatelyateit«Этот маленький мальчик подобрал зеленое яблоко и немедленно съел его».

Здесь разряды слов строго неподвижны и не допускают никакой транспозиции: существительные (boy, apple), прилагательные (little, green), местоимения (this, it), глаголы (picked, ate), частицы (up, and, immediately).

Поэтому я берусь утверждать, что разграничение между данными пятью разрядами разумно, хотя и невозможно определить их так точно, чтобы не оставалось сомнительных и пограничных случаев. Нельзя только думать, что эти разряды чисто понятийные: они являются грамматическими разрядами и как таковые в некоторой степени – но только в некоторой – варьируются по разным языкам. Они, может быть, не подойдут к эскимосскому или китайскому языку (два противоположных случая) так, как подходят к латинскому или английскому, но для всех них необходимы традиционные термины – существительное, прилагательное и т.д. Поэтому последние и будут сохранены в тех значениях и с теми оговорками, о которых шла речь выше.

Слово

Что такое слово? И что такое одно отдельное слово (не два или больше)? Это очень сложные проблемы, которые не могут остаться незатронутыми в настоящей книге[36] .

Слова являются языковыми единицами, но не единицами звуковыми: никакой чисто фонетический анализ потока звуков не может установить количество слов, составляющих этот поток, и границы между отдельными словами. Это давно было признано фонетистами и сомнению не подлежит: amaze«лабиринт» звучит совершенно также, как amaze«удивлять», insight«в поле зрения» – как incite«подстрекать», asister«сестра» – как assisther«помогать ей», франц. a semble«показалось» – как assemblй «собранный», ill’emporte«он его уносит» – как ilenporte«он носит некоторые из них» и т.п. Не может быть решающим и написание, поскольку часто оно бывает очень условным, зависит от моды, а в некоторых странах от правительственных реформ, не всегда хорошо продуманных. Разве изменится сущность выражения atanyrate«во всяком случае», если его написать, как это сейчас иногда делается, atanyrate? Или anyone«кто-нибудь», someone«кто-то», если их написать anyone, someone (Noone«никто» представляет собой аналогичное образование, но орфография noone так и не стала общепринятой, поскольку это слово стало бы читаться как noon«полдень»). Едва ли существуют какие-либо основания для следующего официального написания немецких слов: miteinander«друг с другом», infolgedessen«ввиду этого», zurzeit«в настоящее время» и др. В своих первых книгах Бэрри употреблял шотландское выражение Isuppaud, вероятно, потому, что считал его глаголом типа suppose«полагать», но позже ему указали на происхождение этого выражения, и сейчас, если я не ошибаюсь, он пишет I’seuphauld (= Ishalluphold«Я буду утверждать»). Все это свидетельствует о том, как трудно установить, чем являются некоторые сочетания – двумя ли отдельными словами или одним слитным словом.

С другой стороны, слова не являются понятийными единицами, например, как указывает Норейн, слово triangle«треугольник» и словосочетание three-sidedrectilinearfigure«трехсторонняя прямолинейная фигура» совпадают по значению точно так же, как и известные уже нам Армитадж и старый врач в сером костюме, которого мы встретили на мосту, могущие обозначать одного и того же человека. Поскольку, следовательно, ни звучание, ни значение сами по себе не дают нам ответа на то, что представляет собой одно слово и что представляет собой более чем одно слово, мы должны для решения этого вопроса обратиться к грамматическим (синтаксическим) критериям.

В нижеприведенных случаях чисто лингвистические критерии показывают, что сочетание двух отдельных слов превратилось в одно целое слово. Нем. GroЯmacht и дат. stormagt отличаются в этом отношении от англ. greatpower«великая держава», что подтверждают и их флексии: dieeuropдischenGroЯmachte, deeuropњiskestormagter«европейские великие державы», но в английском языке это сочетание встречается и с иным порядком слов: thegreatEuropeanPowers[37] . Числительные 5 + 10 как в латинском языке (quindecim), так и в английском (fifteen) отличаются по звучанию от простых числительных, которые вошли в их состав; латинское duodecim отличается также и тем, что оно не имеет формы дательного падежа duobusdecimи т.д. Франц. quinze, douze представляют собой еще более тесное единство, поскольку они совершенно потеряли сходство с cinq, deux и dix. Дат. eenogtyve«двадцать один» представляет собой одно слово, несмотря на написание, поскольку та же самая форма употребляется перед существительным среднего рода eenogtyve еr«двадцать один год» (но et еr«один год»). Англ. breakfast«завтракать», vouchsafe«удостаивать» состояли из двух слов, пока не стали говорить hebreakfasted, hevouchsafes вместо более раннего hebrokefast, hevouchessafe; ср. стр. 23. Eachother«друг друга» могло бы претендовать на слитное написание, поскольку предлог ставится перед всем сочетанием (witheachother), в то время как раньше предлог ставился перед вторым элементом – eachwithother. Во французском языке jem’enfuis стало jem’enfuis«Я убегаю» и пишется так с полным правом, поскольку перфект будет jemesuisenfui; однако параллельное выражение jem’envais«Я ухожу» пишется всегда раздельно; правда, в разговорной речи часто говорят jemesuisen-allй вместо узаконенного jem’ensuisallй, но здесь сплочение не может быть таким полным, как в слове enfuis, так как слиянию в одну форму препятствует употребление разных основ (vais, allй, irai). Франц. rйpublique, англ. republic«республика» являются одним целым, чего нельзя сказать о лат. res publica, так как они склоняются отдельно: rempublicam. Отсутствие внутренней флексии в нем. jedermann, jedermanns«каждый», dieMitternacht«полночь» (jeder является по происхождению именительным падежом, mitter– дательным) показывает полное объединение компонентов, подобно тому, как это наблюдается в лат. ipsum«самого» вместо eumpse (ipse произошло из is-pse).

Во всех этих случаях можно констатировать полное слияние двух слов в одно, поскольку существуют безошибочные лингвистические критерии, показывающие, что живое чувство языка действительно трактует их как одно целое. Иначе обстоит дело с англ. heloves«он любит», которое иногда считают таким же единством, как лат. amat (ama-t)«любит»: в английском языке компоненты можно разъединить (heneverloves«он никогда не любит») и изолировать каждый из них, в то время какв лат. amat этого сделать нельзя. Точно так же франц. il aaimй «он любил» не является единым целым, каким является лат. amavit«полюбил», поскольку можно сказать iln’apasaimй, a-t-ilaimй и т.п. (см. мою критику различных ученых, «Language», стр. 422 и сл.).

Иногда наблюдается и обратный процесс – от целого слова к более свободным соединениям. Сцепление между двумя компонентами английских сложных существительных сейчас меньше, чем раньше (и чем в немецком и в датском). В то время как нем. Steinmauer«каменная стена» и дат. stenmur– во всех отношениях целое слово, англ. stonewall и другие подобные сочетания следует в настоящее время рассматривать скорее как два слова: stone– как адъюнкт, awall– как первичное слово. Это подтверждается не только двойным (или колеблющимся) ударением. но и другими соображениями: возможностью координации с прилагательными: hispersonalandparty interests«его личные и партийные интересы», amongtheevening andweeklypapers«среди вечерних и еженедельных газет», aYorkshire younglady«молодая особа из Йоркшира»; употреблением слова one: fivegoldwatches, andsevensilver ones«пять золотых часов и семь серебряных »; употреблением наречий: apurelyfamily gathering«чисто семейная встреча»; отдельным употреблением: anyposition, whetherState ornational«любое положение, будь оно государственное или национальное», thingsthataredead, second - hand , andpointless«вещи мертвые, второстепенные и ненужные». Некоторые из этих компонентов адъективировались настолько, что могут принимать окончание превосходной степени – est (chiefest«главнейший», choicest«отборнейший»), и от них можно образовать наречия (chiefly«главным образом», choicely«с выбором, осторожно»); см. «ModernEnglishGrammar», II, гл. XIII, ср. также выше сноску на стр. 67. В примере из Шекспира sonewafashionedrobe«такое новомодное платье» мы видим, что сложное слово другого рода (new-fashioned) воспринимается как спаянное некрепкими связями.

Все эти соображения, равно как и изменение начальных звуков, характерное, например, для кельтских языков, и такие явления, как др. – исл. Hannkva р sk eigivita«Он «сказал себя не знать»», т.е. «Он сказал, что он не знает», а также многие другие[38] показывают, насколько трудно в некоторых случаях сказать, где одно слово и где два. Часто помогает возможность раздельного употребления компонентов, но не следует забывать, что есть слова, которые мы должны признать словами, но которые по тем или иным причинам не могут употребляться отдельно. Например, русские предлоги, состоящие из одного звука (с, в), или французские слова типа je, tu, le никогда не употребляются отдельно, хотя в последнем случае такому употреблению не препятствуют никакие чисто фонетические причины. Если они считаются словами, то потому, что они могут употребляться в различных сочетаниях с другими словами, которые, без сомнения, представляют собой самостоятельные слова; следовательно, je, tuи т.п. являются не частями слов, а целыми словами. Точно так же и в немецком языке an, bei, statt в предложениях Ichnehmeesan«Я принимаю это», WirwohntenderVersammlungbei«Мы присутствовали на собрании», Esfindetnurseltenstatt«Это происходит лишь изредка» являются словами, и последовательная орфография должна была бы писать anzunehmen, beizuwohnen, eshatstattgefunden вместо обычного слитного написания: ведь позиция данных слов совершенно такая же, как и в предложениях gemzunehmen«принимать охотно», dortzuwohnen«жить там», erhatetwasgefunden«он нашел что-то» и т.п.[39]

Не следует никогда забывать, что слова почти всегда употребляются в связной речи, где они более или менее тесно связаны с другими словами; при этом слова, связанные с тем или иным словом, помогают, а иногда являются просто незаменимыми в установлении значения этого слова. Изолированные слова, в том виде, в каком мы находим их в словарях и филологических трудах, представляют собой абстракции, и в таком виде они имеют мало общего с подлинной живой речью. Правда, в ответах и репликах слова встречаются и в изолированном виде, причем даже такие слова, которые в других условиях не могут употребляться отдельно; ср. if в предложении IfIwererichenough… Yes, if! «Если бы я был достаточно богат… Да, если (бы)!», но здесь значение понимается из предшествующего так же, как Yesterday«Вчера», если оно является ответом на вопрос Whendidshearrive? «Когда она приехала?», означает «Она приехала вчера». Но такое изолированное употребление следует рассматривать как исключение, а не как правило.

У нас нет термина для сочетания слов, которые образуют смысловое единство, хотя они и не обязательно помещаются в непосредственном соседстве друг с другом; а поэтому ясно, что они не образуют одно целое слово, а представляют собой два или больше отдельных слова. Их можно назвать оборотами или выражениями [40] , хотя другими авторами эти термины употребляются в ином значении. Слова putsoff образуют «выражение», значение которого («откладывает») нельзя вывести из составляющих его слов, взятых в отдельности. Эти слова могут быть разъединены: ср. heputsitoff; ср. также нем. wenn auch«если даже», образующее оборот, например в предложении wennerauchreichist«хоть он и богат».

Глава VII . Три ранга

Подчинение. Существительные. Прилагательные. Местоимения. Глаголы. Наречия. Группы слов. Подчиненные предложения. Заключительные замечания.

Подчинение

Вопрос о том, к какому из разрядов принадлежит то или иное слово (к существительным, прилагательным или еще к какому-либо), вопрос, связанный с рассмотрением слова как такового. Ответ на данный вопрос можно поэтому найти в словарях[41] . Теперь же мы приступим к рассмотрению сочетаний слов; при этом мы обнаружим, что хотя существительное всегда остается существительным, а прилагательное – прилагательным, в связной речи существует определенная система подчиненности, известная градация, аналогичная распределению слов по «частям речи», но не полностью зависящая от него.

В любом сложном обозначении предмета или лица (ср., например, те, которые я привел на стр. 69), всегда обнаруживается, что одно из слов имеет первостепенное значение, а другие присоединяются к нему на положении подчиненных слов. Главное слово определяется (уточняется, модифицируется) другим словом, которое в свою очередь может определяться (уточняться, модифицироваться) еще каким-то третьим словом, и т.д. Таким образом, устанавливаются известные «ранги» слов в соответствии с тем, являются ли они по отношению друг к другу определяющими или определяемыми. В сочетании чрезвычайно жаркая погода слово погода, которое, без сомнения, заключает в себе главную мысль, можно назвать первичным (primary); жаркая, определяющее слово погода, – вторичным (secondary), а чрезвычайно – третичным (tertialy), поскольку оно определяет слово жаркая. Хотя третичное слово может далее определяться другим (четвертичным – quaternary) словом, а последнее в свою очередь еще каким-нибудь другим (пятичным – quinary) и так далее, нет необходимости различать более трех степеней, или рангов, поскольку нет никаких формальных или иных черт, отличающих последующие ранги от третичных слов. Так, в выражении Несомненно, не очень умно составленный ответ слова несомненно, не и умно, хотя они и определяют следующее за ними слово, грамматически сходны друг с другом и с третичными словами; например, в сочетаниях несомненно умный ответ, не умный ответ, очень умный ответ.

Если теперь сравнить сочетание яростно лающая собака (собака, лающая яростно), в котором собака – первичное слово, лающая – вторичное, а яростно – третичное, с сочетанием собака лает яростно, станет ясно, что в обоих случаях налицо одна и та же подчиненность. Однако между ними все же есть принципиальное различие, которое требует особых терминов для каждого из приведенных типов сочетаний: первое сочетание мы будем называть юнкцией, второе – нексусом. Об этом различии уже упоминалось выше (см. стр. 95), а подробнее будет говориться в гл. VIII, где мы также покажем, что существуют и другие виды нексуса, кроме типа собака лает. Следует отметить, что собака является первичным словом не только, когда оно выполняет функцию подлежащего, как в предложении Собака лает, но и тогда, когда оно является дополнением к глаголу, как в предложении Я вижу собаку, или дополнением к предлогу, как в предложении Он бежит за собакой.

Что касается терминологии, то термины «первичный», «вторичный» и «третичный» могут применяться и к юнкции и к нексусу; однако будет лучше иметь для того и другого особые термины: «адъюнкт» – для вторичных слов в юнкции и «аднекс» – для вторичных слов в нексусе. К третичным словам можно применить термин «субъюнкт», а к четвертичным, если потребуется специальный термин (что случается редко), – «суб-субъюнкт «[42] .

Точно так же, как могут встретиться два (или более) однородных[43] первичных слова (например, собака и кошка убежали прочь), могут, разумеется, встретиться и два или более однородных адъюнкта к одному и тому же первичному слову, например: интересная молодая женщина, где слова интересная и молодая в одинаковой степени определяют слово женщина, ср. также much (II) good (II) white (II) wine (I) «обильное хорошее белое вино» с very (III) good (II) wine (I) «очень хорошее вино». Однородные адъюнкты часто соединяются при помощи связующих слов: дождливый и ветреный день ; блестящий, хоть и длинный роман. Там, где нет связующего слова, последний адъюнкт часто находится в особо тесной связи с первичным словом, как бы образуя с ним одно понятие, одно сложное первичное слово (молодая женщина), особенно в некоторых застывших сочетаниях (inhighgoodhumour, bygreatgoodfortune, «ModernEnglishGrammar», II, 15.15; extremeoldage, там же, 12.47). Иногда же первый из двух адъюнктов склонен стать в подчинение ко второму и таким образом превратиться в нечто вроде субъюнкта; ср. англ. burninghotsoup, ashockingbadnurse. Таким именно образом слово very, которое было прилагательным (и до сих пор является прилагательным в сочетании theveryday«тот самый день») в чосеровском averrayparfitgentilknight«истинный совершенный благородный рыцарь», стало сначала промежуточным между адъюнктом и субъюнктом, а затем превратилось в субъюнкт, который надо отнести к наречиям; другие примеры см. в «ModernEnglishGrammar», II, 15.2. Аналогичным в какой-то степени является и nice (and) в сочетании niceandwarm«довольно тепло» (15, 29), к которому имеется любопытная параллель в ит. bell’e: Giacosa, Foglie, 136 il concerto… On ci ho bell’e rinunziato; тамже: 117 Tu l’hai bell’e trovato. Другимипримераминаупотреблениеадъюнктоввместоожидаемыхсубъюнктовявляютсяфранц. elle est toute surprise; les fenкtres grandes ouvertes. Однородныесубъюнктынаходимвследующихслучаях: a logically and grammatically unjustifiable construction «логическииграмматическинеоправданнаяконструкция»; a seldom or never seen form «редковстречающаясяилиникогданевстречающаясяформа».

В примерах, приведенных выше, мы имели существительные в функции первичных слов, прилагательные – в функции адъюнктов и наречия – в функции субъюнктов; и действительно, существует определенное соответствие между тремя частями речи и тремя установленными рангами. Всем этим словам, следовательно, можно даже дать соответствующие определения. Так, существительные можно определить как слова, которые обычно бывают словами первичными, прилагательные – адъюнктами, а наречия – субъюнктами. Однако это соответствие является далеко не полным, как будет видно из следующего обзора: система разрядов слов и система рангов принадлежат в действительности к двум различным областям.

Существительные

Существительные в качестве первичных слов. Никаких дополнительных примеров не требуется.

Существительные в качестве адъюнктов. Давно установившийся способ употреблять существительное в качестве адъюнкта состоит в постановке существительного в родительном падеже, например: Shelley s poems«стихи Шелли », thebutcher s shop«лавка мясника »,St . Paul s Cathedral«собор св. Павла ». Однако следует заметить, что форма родительного падежа может быть и первичным словом (в результате так называемого эллипсиса), например: IpreferKeats’spoemstoShelley s «Я предпочитаю стихи Китса (стихам) Шелли », Iboughtitatthebutchers «Я купил это у мясника »,St . Paul s is afinebuilding«(Собор) св. Павла – замечательное здание». В английском языке элемент, который был первым компонентом сложного слова, в настоящее время часто следует рассматривать как самостоятельное слово в функции адъюнкта: ср. stone wall«каменная стена», asilk dressandacotton one«шелковое платье и хлопчатобумажное »,о том, каким образом это происходит, см. выше, стр. 105. Другие примеры на употребление существительных в функции адъюнкта: women writers«писательницы», собств. «женщины-писатели », aqueen bee«пчела-матка »,boy messengers«мальчики-посыльные », и почему бы сюда не отнести также Captain Smith, Doctor Johnson; ср. отсутствие флексии в нем. Kaiser Wilhelms Erinnerungen«воспоминания кайзера Вильгельма» (впрочем, в составных титулах наблюдаются большие колебания).

В некоторых случаях, когда мы хотим соединить два субстантивных понятия, оказывается невозможным или нецелесообразным сделать одно существительное адъюнктом к другому путем простого соположения; здесь языки очень часто прибегают к «определительному родительному падежу» или к соответствующему сочетанию с предлогом: ср. лат. urbs Romae«город Рим» (ср. соположение в дат. byenRom и, с другой стороны, сочетания типа CaptainSmith), франц. lacitй deRome, англ. thecityofRomeи т.п. и далее интересные выражения в английском языке типа adevilofafellow, thatscoundrelofaservant, hisghostofavoice; нем. ein alter Schelm von Lohnbedienter (с исключительным употреблением именительного падежа после von); дат. denskurkaventjener; etvidunderavetbarn, delfњtilNielsen; франц. се fripondevalet; unamourd’enfant; celuiquiavaitunsidrфledenom; ит. quel ciarlatano d’un dottore; quel pover uomo di tuo padreи т.п. Это связано с употреблением притяжательного местоимения: ditfњ «дурак ты этакий» в скандинавских языках и в исп. Pobrecitosdenosotros!, Desdichadademi! Ср. по поводу этого и подобных явлений Grimm, Personenwechsel; SchuchardtHugoSchuchardt-Brevier, 197; Tegnйr, Omgenusisvenskan, Stockholm, 1892, 115 и сл.; Sandfeld, «Dania», VII.

Существительные в качестве субъюнктов (субнексов). Такое употребление встречается редко, за исключением определенных групп слов, где оно является обычным (см. ниже, стр. 114). Примеры: emotions, part religious… butpart human«чувства, отчасти религиозные., но отчасти человеческие» (Стивенсон); Theseawentmountains high«Море вздымалось до высоты гор». В предложениях Comehome «Идите домой » и Iboughtitcheap «Я купил это дешево » home и cheap были сначала существительными, но теперь они обычно называются наречиями; ср. также goSouth «ехать на юг ».

Прилагательные

Прилагательные в качестве первичных слов: Youhadbetterbowtotheimpossible (ед. ч.) «Вам бы лучше преклониться перед невозможным », Yehavethepoor (мн. ч.) alwayswithyou«Бедные всегда с вами» («ModernEnglishGrammar», II, гл. XI); но в случаях savages«дикари», regulars«регулярные войска», Christian«христиане», themoderns«люди нового времени» и т.п. мы имеем дело с обычными существительными, на что указывает окончание множественного числа; точно также и в случае thechildisa dear «ребенок – прелесть », что видно из употребления артикля («ModernEnglishGrammar», гл. IX). Нем. Beamter«служащий» считается обычно существительным, но, как показывает флексия, – это скорее прилагательное в функции первичного слова: derBearnte, einBeamier.

Прилагательные в качестве адъюнктов: примеров не требуется.

Прилагательные в качестве субъюнктов. В сочетаниях afast movingengine«быстро двигающийся локомотив», along delayedpunishment«долго откладываемое наказание», aclean shavenlace«чисто выбритое лицо» и в других подобных случаях исторически правильнее называть выделенные слова наречиями (в них окончание наречий – е стало немым, подобно другим фонетически ослабленным – е), а не прилагательными в функции субъюнкта. По поводу new -laideggs, cheerful temperedmenи т.п. см. «Modern English Grammar», II, 15.3; поповодуburning hot см. выше, стр. 109.

Местоимения

Местоимения в качестве первичных слов: I amwell«Я здоров», This ismine «Это мое», Who saidthat ? «Кто это сказал?», What happened? «Что случилось?», Nobody knows«Никто не знает» и т.п. (Но nobody в сочетании a mere nobody «ничтожество» является обычным существительным; ср. мн. ч. nobodies).

Местоимения в функции адъюнктов: this hat«эта шляпа», ту hat«моя шляпа», what hat? «какая шляпа?», по hat«никакая шляпа» и т.п.

В некоторых случаях между этими двумя употреблениями местоимений различия по форме нет; в других случаях наблюдается и формальное различие: ср. mine – my, none – no; также и в нем. mein Hut«моя шляпа» – dermeine «моя». Заметьте также: Hieristй in Umstand in Ding) richtiggenannt, abernurй iner ines ) «Здесь правильно названо одно обстоятельство (одна вещь), но только одно (одна )». Во французском языке формальные различия также иногда встречаются: топ chapeau«моя шляпа» – lе mien «моя»; се chapeau«эта шляпа» – celui -ci«эта»; quel chapeau«какая шляпа» – lequel ? «какая?»; chaqae chacun «каждый»; quelque quelquun «какой-нибудь».

Местоимения в функции субъюнктов. Кроме «местоименных наречий», которые иллюстрировать примерами нет необходимости, встречаются и такие случаи, как Iamthat sleepy«Я так хочу спать», The more, the merrier«Чем больше, тем веселее», none tooable«не слишком способный», Iwon’tstayany longer«Я не останусь больше», nothing , loth«совсем не неохотно», somewhat palerthanusual«несколько бледнее, чем обычно «[44] .

Глаголы

Предикативные формы глаголов могут употребляться только как вторичные слова (аднексы) и никогда – как первичные и третичные слова. Но причастия, подобно прилагательным, бывают первичными словами (Theliving aremorevaluablethanthedead «Живущие более ценны, чем мертвые ») и адъюнктами (theliving dog«живая собака»). Инфинитив же, в зависимости от обстоятельств, может выполнять любую из трех функций; в английском языке в определённых случаях он требует to (ср. нем. zu, дат. at). Строго говоря, мне следовало бы рассматривать сочетания типа togoи т.п. под заголовком «ранги групп слов».

Инфинитив в качестве первичного слова: То see istobelieve «Увидеть значит поверить » (ср.Seeing is believing), She wants to rest «Онахочетотдыхать » (ср. She wants some rest, ссоответствующимсуществительным). Франц. Esp й rer, c’est jouir, Il est dйfendu de fumer ici; sans courir , au lieu de courir . Нем. Denken ist schwer, Er verspricht zu kommen; ohne zu laufen; anstatt zu laufen ит.п.

Инфинитиввфункцииадъюнкта: the never to be forgotten look «никогданезабываемыйвзгляд»; ср. также: in times to come ; There isn’t a girl to touch her; the correct thing to do ; in a way not to be forgotten («Modern English Grammar», II, 14.4 и 15.8). Франц. la chose а faire, du tabac а fumer. (Внемецкомязыкеврезультатетакогоупотребленияинфинитивавозниклоособоепассивноепричастие: das zu lesende Buch.). Исп.: todas las academias existentes y por existir (Гальдос). Такое употребление инфинитива до некоторой степени компенсирует отсутствие полного комплекта причастий (будущего, пассивного и т.п.).

Инфинитиввфункциисубъюнкта: Не came here to see you «Онпришелсюда, чтобыповидать вас»; То see him, one would think; I shudder to think of it.

Наречия

Наречия в функции первичных слов. Такое употребление наречий встречается редко; в качестве примера можно привести предложение Не didnotstayforlong «Он не остался надолго »; ср. также He’sonlyjustbackfromabroad . Это употребление присуще в основном местоименным наречиям: fromhere «отсюда», tillnow «до сих пор». Или еще пример: Не leftthere attwoo’clock: there служит дополнением к left. Вязыкефилософов here и there могутбытьтакженастоящимисуществительными: Motion requires a here and a there ; in the Space-field lie innumerable other theres (New English Dictionary; см. «Modern English Grammar», II, 8. 12).

Наречиявфункцииадъюнктов. Такоеупотреблениетакжевесьмаредко: the off side, in after years, the few nearby trees (США), all the well passengers (США), a so-so matron (Байрон). В большинстве случаев нет надобности употреблять наречие в функции адъюнкта, так как существует соответствующее прилагательное. (Местоименныенаречия: the then government, the hither shore; «Modern English Grammar», II, 14.9.)

Наречия в функции субъюнктов. Примеры не нужны, так как для данного разряда это обычное употребление.

Когда от глагола или прилагательного образуется существительное определяющее слово как бы поднимается на более высокую ступень и из третичного слова становится вторичным; где возможно, это выражается в употреблении формы прилагательного вместо формы наречия:

абсолютно новый абсолютная новизна
совершенно темный совершенная темнота
описывает точно точное описание
твердо верю моя твердая вера
судит строго строгай судья
читает внимательно внимательный читатель
II + III I + II

Нужно отметить, что прилагательные, обозначающие размер (great«большой», small«маленький»), употребляются как сдвинутые эквиваленты наречий степени (much«много», little«мало»): англ. agreatadmirerofTennyson«большой почитатель Теннисона», франц. un grand admirateur de Tennyson. По поводу таких сдвинутых субъюнкт-адъюнктов ср. «ModernEnglishGrammar», II, 12. 2 и раздел о нексусных словах ниже, стр. 156. Керм (Curme, AGrammaroftheGermanLanguage, NewYork, 1922, 136) упоминает о нем. die geistig Armen, etwaslдngstBekanntes, в котором geistig и lдngst не принимают окончаний, подобно наречиям, «хотя и определяют существительное»: дело в том, что Armen и Bekanntes представляют собой не существительные, а лишь прилагательные в функции первичных слов, на что указывает их флексия. Некоторыеанглийскиесловамогутупотреблятьсядвояко: these are full equivalents (for) «этополные эквиваленты »или fully equivalent (to) «полностью эквивалентны »; ср. такжеthe direct opposites (of) илиdirectly opposite (to) ; Маколейпишет: The government of the Tudors was the direct opposite to the government of Augustus. Здесь to больше подходит к прилагательному opposite, чем к существительному, в то время как direct предполагает употребление существительного. В датском языке при переводе lemaladeimaginaire«мнимый больной» наблюдается колебание между denindbildtsyge и denindbildtesyge.

Группы слов

Группы слов, состоящие из двух или большего количества слов, между которыми могут быть самые различные взаимоотношения, во многих случаях могут трактоваться как одно слово. Иногда даже трудно бывает сказать, с одним ли или с двумя словами мы имеем дело; ср. стр. 103. To-day когда-то представляло собой два слова, но теперь наблюдается возрастающая тенденция писать его без дефиса (today); кроме того, возможность сказать fromtoday свидетельствует о том, что to уже не имеет своего первоначального значения. Tomorrow«завтра» также является теперь целым словом, поскольку можно сказать даже Ilookforwardto tomorrow . Однако для нас в настоящей главе не имеет никакого значения, за одно или за два отдельных слова принимать эти сочетания и другие сомнительные случаи; группа слов (точно так же как и отдельное слово) может быть и первичной, и адъюнктом, и субъюнктом.

Группы слов различного типа в функции первичных слов: Sunday afternoon wasfine«Воскресный день был хорошим»; IspentSunday afternoon athome«Я провел воскресный день дома»; Wemetthe kind old archbishop of York «Мы встретили доброго старого архиепископа Йоркского »; ср. далее англ. It had taken him ever since to get used to the idea; You have till ten to-night. From infancy to manhood is rather a tedious period (Каупер); франц. jusqu’ au roi l’a cru; Nous avons assez pour jusqu’ а samed ; исп. Hasta los malvados creen en йl (Гальдос).

Группысловвфункцииадъюнктов: a Sunday afternoon concert «воскресный дневной концерт»; the Archbishop of York «архиепископЙоркский », the party in power «правящая партия»; the kind old Archbishop of York’s daughter «дочьдоброго старого архиепископа Йоркского »; ср. такжеa Saturday to Monday excursion; the time between two and four; his after dinner pipe.

Группы слов в функции субъюнктов (третичных слов): Не sleptall Sunday afternoon «Он спал все воскресное послеобеденное время ». Не smokes after dinner «Онкуритпосле обеда », Не went to all the principal cities of Europe «Онпутешествовалno всем главным , городам Европы »; Не lives next door to Captain Strong; The canal ran north and south; He used to laugh a good deal; five feet high; He wants things his own way; Things shall go man-of-war fashion. He ran upstairs three steps at a time; ср. «абсолютнуюконструкцию» вглаве «Нексус» (IX).

Как уже можно было видеть из приведенных примеров, группа, выполняющая функцию первичной, вторичной или третичной, сама может содержать компоненты, которые находятся в отношениях, обозначенных этими тремя терминами. Ранг самой группы – это одно, а ранг внутри группы – другое. В результате могут возникать довольно сложные взаимоотношения; однако их всегда легко подвергнуть анализу с той точки зрения, которая была развита в этой главе. Это можно пояснить на примерах: WemetthekindoldArchbishopofYork«Мы встретили доброго старого архиепископа Йоркского»: последние шесть слов образуют одну первичную группу – дополнение к met, но сама группа состоит из первичного слова Archbishop и четырех адъюнктов – the, kind, old, ofYork; или, скорее, надо сказать, что ArchbishopofYork, состоящее из первичного слова Archbishop и адъюнкта ofYork, является первичной группой, определяемой тремя адъюнктами – the, kind и old. Но адъюнкт ofYorkв свою очередь состоит из частицы (предлога) of и ее дополнения, первичного слова York. Далее, вся эта группа может быть превращена в адъюнкт путем употребления в форме родительного падежа: Wemetthe kind old Archbishop of York s daughter«Мы встретили дочь доброго старого архиепископа Йоркского ».

Не livesonthissidetheriver«Он живет на этой стороне реки»; здесь вся группа, состоящая из последних пяти слов, является третичной по отношению к lives«живет»; onthisside, состоящее из частицы (предлога) on и дополнения this (адъюнкт) side (первичное слово), само является групповым предлогом и принимает в качестве дополнения группу the (адъюнкт) river (первичное слово). Но в предложении Thebuildingsonthissidetheriverareancient«Здания на этой стороне реки древние» та же самая группа, состоящая из пяти слов, является адъюнктом к слову buildings. Таким образом можно достигнуть естественного и последовательного анализа даже самых сложных сочетаний, встречающихся в языке[45] .

Подчиненные предложения

Особый случай огромной важности составляют группы, называемые обычно подчиненными предложениями. Подчиненные предложения можно определить как части предложения, сами имеющие форму предложения (как правило, в их состав входит предикативная форма глагола). В зависимости от обстоятельств, подчиненное предложение может быть и первичным, и вторичным, и третичным.

1. Подчиненные первичные предложения.

That he will come iscertain «To , что он придет, не подлежит сомнению» (ср. His coming is certain).

Who steals my purse steals trash «Kmo крадет мой кошелек , крадетхлам» (ср. Не steals trash).

What you say is quite true «To, что вы говорите , совершенноверно» (ср. Your assertion is…).

Ibelievewhatever he says «Я верю всему, что бы он ни говорил» (ср…. all his words).

I do not know where I was born «Янезнаю, где я родился »(ср…. my own birthplace).

I expect (that) he will arrive at six «Яожидаю, что он прибудет в шесть » (ср…. his arrival).

We talked of what he would do «Мыбеседовалиотом, что он будет делать » (ср…. of his plans).

Our ignorance of who the murderer was «Нашенезнаниетого, кто был убийцей . » (ср…. ofthenameofthemurderer).

В первых трех предложениях подчиненное предложение является подлежащим, в остальных – дополнением или к глаголу, или к предлогу of. Но существует своего рода псевдограмматический анализ, против которого я должен особенно предостеречь читателя: говорят, что в предложениях, подобных второму, подлежащим к stealstrash является he; оно, по мнению некоторых грамматистов, подразумевается в who, и относительное придаточное предложение стоит к нему в таком же отношении, как к слову man в сочетании themanwhosteals«человек, который крадет». Это – одна из многих неуместных выдумок, которыми засорили и усложнили грамматику. Такие домыслы не содействуют правильному пониманию фактов языка[46] .

II. Предложения в функции адъюнктов.

Ilikeaboywho speaks the truth «Я люблю мальчика, который говорит правду » (ср…. atruthfulboy«правдивою мальчика»).

Thisisthelandwhere I was born «Это страна, в которой я родился » (ср. mynativeland«моя родная страна»).

Стоит заметить, что часто, когда перед нами как будто два относительных предложения при одном антецеденте (т.е. первичном слове), второе предложение в действительности определяет антецедент, уже определенный первым предложением, и таким образом, является адъюнктом к первичной группе, состоящей из первичного слова и первого относительного предложения в качестве адъюнкта. В следующих примерах я выделяю эту первичную группу курсивом: Theymurderedall they met whomtheythoughtgentlemen; Thereisno one who knows him thatdoesnotlikehim; Itisnotthe hen who cackles the most thatlaysthelargesteggs.

III. Предложения в функции субъюнктов.

Whoever said this , itistrue «Kmo бы это не сказал, это верно» (ср. anyhow«во всяком случае»).

It is a custom where I was born «Этообычай (там), где я родился » (ср. there «там»).

When he comes, I must go « Когда он придет , ядолженуйти» (ср. then).

If he comes I must go «Если он придет , я долженуйти» (ср. in that case «вэтомслучае»).

As this is so , thereisnoharmdone«Поскольку это так, не получилось никакого вреда» (ср. accordingly«соответственно»).

Lend me your knife, that I may cut this string «Даймнетвойнож, чтобы я мог отрезать этот шпагат » (ср. to cut it with «чтобыотрезать»).

Обратите особое внимание на первый пример, в котором предложение, вводимое whoever, не является ни подлежащим, ни прямым дополнением, как это было с предложениями, рассмотренными выше, а стоит в более свободном отношении к itistrue.

Определение термина «подчиненное предложение» (clause) требует некоторых замечаний по поводу обычной терминологии, в соответствии с которой такие предложения обозначаются терминами «зависимое», «подчиненное» предложение в противоположность «главным» предложениям; соответствующие термины существуют и в других языках, например нем. Nebensatz«придаточное предложение», Hauptsatz«главное предложение». Но нет никакой необходимости в специальном термине для обозначения того, что обычно называется главным предложением. Следует прежде всего заметить, что главная мысль не всегда выражается в «главном предложении»: ср., например, This was becausehewasill«Это было потому, что он был болен». Мысль, выраженная «главным предложением» в случае It is true thatheisverylearned«Это правда, что он очень ученый», может быть передана простым наречием: Certainly heisverylearned«Конечно, он очень ученый». Но становится ли от этого мысль о его учености из подчиненной главной мыслью? Сравните также два выражения: Itellyouthatheismad«Я говорю вам, что он сумасшедший» и Не ismad, asItellyou«Он сумасшедший, как я вам говорю». Далее, если мы определим «главное предложение» как остаток после отнятия подчиненных предложений, то получим самые курьезные результаты. Нужно признать, что в некоторых случаях подчиненные предложения можно опустить без заметного ущерба для значения, которое в какой-то степени является законченным само по себе: IshallgotoLondon (ifIcan) «Я поеду в Лондон (если смогу), (Whenhegotback) liedinedwithhisbrother«(Когда он вернулся) он пообедал со своим братом». Но даже и здесь не представляется необходимым специальный термин для того, что остается после опущения таких элементов сочетания; в нем не было бы надобности, если бы тот же результат получился после опущения синонимических выражений, имеющих иную форму: IshallgotoLondon (inthatcase) «Я поеду в Лондон (в этом случае)» или (Afterhisreturn) hedinedwithhisbrother«(После его возвращения) он пообедал со своим братом». Если мы отнимем whereIwasborn«где я родился» от трех предложений, приведенных выше, то останется: (1) Idonotknow«Я не знаю», (2) Thisistheland«Это страна» и (3) Itisacustom«Это обычай». Однако рассматривать эти единицы как особую грамматическую категорию так же мало оснований, как нет оснований рассматривать с этой точки зрения и те части, какие получились в результате опущения выделенных ниже частей предложений: (1) Idonotknowmy birth - place , (2) Thisismynative land, (3) Itisacustomat home . Еще хуже, однако, когда часть, полученная в результате отсечения подчиненных предложений, вообще лишена смысла: (Whostealsmypurse) steals trash ; и еще более абсурдно: (Whatsurprisesme) is (thatheshouldgetangry). Можно ли в самом деле сказать, что словечко is содержит главную мысль? Грамматическое единство – это предложение в целом, включая все, что говорящий или пишущий использовал для выражения своей мысли; оно должно браться целиком; и тогда будет безразлично, чем выражено подлежащее или какой-либо другой член предложения – целым ли предложением (отчего ему дается название «подчиненное предложение»), одним словом либо группой слов другого типа.

Заключительные замечания

Грамматическая терминология, предложенная здесь, согласно которой разделение на три ранга трактуется как отличное от разделения на существительные, прилагательные и наречия, во многих отношениях предпочтительнее, чем путаная и противоречивая терминология, которую мы находим во многих грамматических работах. В значении, соответствующем моим трем рангам, часто употребляются слова «субстантивный», «адъективный», «адвербиальный» или говорится, что то или иное слово «употреблено адвербиально» и т.п. (см., например, NewEnglishDictionary о выражении a sight tooclever). Некоторые откровенно называют what«что», «какой» или several«несколько» в одном случае существительными, а в другом – прилагательными, хотя дают оба слова под заголовком «местоимение» (Wendt). Фальк и Торп (Falk & Torp) норв. sig называют субстантивным возвратным местоимением, asin– адъективным. возвратным местоимением, но последнее субстантивно в сочетании hvertogsin, sе togjegmin. Многие ученые говорят о «приименном родительном» (=адъюнкту) в противоположность «приглагольному родительному» (adverbialgenitive), однако последнее выражение некоторыми, хотя и не всеми, употребляется только в применении к родительному падежу при глаголе. В книге, «TheKing’sEnglish» для субъюнктных групп и подчиненных предложений употребляется термин «адвербиалии», но я, кажется, никогда не встречал терминов «адъективалии» и «субстантивалии» в применении к адъюнктам и первичным словам. Моему термину «первичное прилагательное» соответствуют следующие термины: субстантивное прилагательное, субстантивированное прилагательное, абсолютное прилагательное, прилагательное в абсолютном употреблении (но слово «абсолютный» употребляется также и в совершенно иных значениях, например «абсолютный отложительный падеж»), квази-существительное (ср. NewEnglishDictionary, thegreat), свободное прилагательное (Sweet, NewEnglishGrammar, § 178, о нем. die Gute), прилагательное, частично превратившееся в существительное (там же, § 179, о thegood), эквивалент существительного, Онионс (Onions, AnAdvancedEnglishSyntax, London, 1904, § 9) употребляет последнее выражение: между прочим, он применяет термин «эквивалент прилагательного» к «существительному в функции приложения», например: SimonLee, theoldhuntsman«Симон Ли, старый охотник», или к существительному, или отглагольному существительному – компоненту сложного существительного, например: cannon balls. В сочетании alunaticasylum«психиатрическая больница», по его мнению, lunatic является существительным (и это правильно: ср. форму множественного числа lunatics), но это существительное он называет «эквивалентом прилагательного»; следовательно, он должен сказать, что в сочетании sickroom«комната больного» слово sick является прилагательным, которое представляет собой эквивалент существительного (§ 9.3), но этот эквивалент существительного должен в то же самое время быть эквивалентом прилагательного в соответствии с его рассуждениями в § 10.6!. Вот пример «упрощенной» единообразной терминологии в серии Зонненшейна. Ср. «ModernEnglishGrammar», II, 12. 41. London в сочетании theLondonpapers«лондонские газеты» называют эквивалентом прилагательного, athepoor в самостоятельном употреблении – эквивалентом существительного; таким образом, в сочетании theLondonpoor«лондонские бедные» существительное должно быть эквивалентом прилагательного, а прилагательное – эквивалентом существительного. Некоторые говорят, что в сочетании thetopone«верхний» существительное сначала адъективировано, а затем субстантивировано, и что оба эти превращения связаны со словом one. Ср. «ModernEnglishGrammar», II, 10.86: по моей системе top всегда остается существительным, но здесь оно служит адъюнктом к первичному слову one. Моя терминология также значительно проще, чем терминология, например, грамматики Поутсмы, где мы находим такие обозначения, как «атрибутивный отыменный адъюнкт, состоящий из существительного или местоимения с предшествующим предлогом», вместо моего термина «предложные (групповые) адъюнкты «(Поутсма употребляет слово адъюнкт в более широком значении, чем я).

Теперь мы можем по достоинству оценить то, что Суит высказал в 1876 г. («CollectedPapers», Oxford, 24): «Есть одно любопытное обстоятельство, которого до сих пор не замечали грамматисты и логики: определение существительного, строго говоря, относится только к именительному падежу. Косвенные падежи в действительности являются атрибутивными словами, а флексия, – в сущности, не что иное, как средство превращения существительного в прилагательное или наречие. Это совершенно ясно в отношении родительного падежа… Так же ясно, что noctem в сочетании fletnoctem является чистым наречием времени». Однако Суит не поместил в своей книге «Anglo-SaxonGrammar» родительный падеж существительных в раздел прилагательных и, конечно, правильно сделал, поскольку то, что он говорит, – это только половина истины: косвенные падежи являются средствами превращения существительного, которое в именительном падеже представляет собой первичное слово, во вторичное слово (адъюнкт) или третичное слово, но существительное все же остается существительным. Есть определенное соответствие между тройным делением на существительное, прилагательное, наречие и тремя рангами; с течением времени очень часто адъюнктные формы существительного переходят в настоящие прилагательные, а субъюнктные формы – в наречия (предлоги и т.п.); однако это соответствие лишь частичное, а неполное. Классификация «по частям речи» и классификация «по рангам» отражают две различных точки зрения на одно и то же слово или одну и ту же форму: сначала их можно рассматривать с точки зрения того, что они представляют сами по себе, а затем с точки зрения их сочетания с другими словами.

Глава VIII . Юнкция и нексус

Адъюнкты. Нексус.

Адъюнкты

Теперь мы переходим к рассмотрению функции адъюнктов: для какой цели адъюнкты присоединяются к первичным словам?

Следует различать несколько разрядов адъюнктов.

Самыми важными из них являются адъюнкты, которые можно было бы назвать ограничительными, или квалификативными: их функция состоит в ограничении первичного слова, т.е. в ограничении числа предметов, для обозначения которых оно может быть употреблено, иначе говоря, для специализации и уточнения. Так, слово красный в сочетании красная роза ограничивает применение слова роза одним конкретным подразрядом; оно специализирует и определяет розу, о которой я говорю, исключая белые и желтые розы; таким же образом обстоит дело и в других случаях: Наполеон Третий, новая книга, исландские крестьяне, бедная вдова и т.п.

Если вспомнить, что такие примеры приводились выше в подтверждение тезиса о большей специализации существительных по сравнению с прилагательными, может возникнуть вопрос: нет ли противоречия между тем, что мы говорили выше, и тем, что мы утверждаем сейчас? Однако при более близком рассмотрении можно видеть, что вполне естественно, когда менее специальный термин употребляется для дальнейшего уточнения того, что уже само по себе является до некоторой степени специализированным: способ, каким достигается большая степень специализации, аналогичен способу, каким выходят на крышу здания при наличии лестниц: если одной лестницы недостаточно, берут самую высокую лестницу, которая имеется в распоряжении; к ней привязывают следующую по величине; если и этого оказывается недостаточно, добавляют третью по величине и т.п. Точно то же происходит и со словом вдова: когда оно не является достаточно специальным, добавляют слово бедная. И хотя оно менее специально, чем вдова, тем не менее, при его добавлении возникает возможность достичь более высокой степени специализации; если же и это оказывается недостаточным, добавляется субъюнкт очень, имеющий гораздо более общее значение, чем слово бедная. Вдова – по своему значению специально, бедная вдова – более специально, а очень бедная вдова – еще более специально; однако очень представляет собой менее специальное слово, чем бедная, а бедная менее специально, чем вдова.

Хотя имена собственные и специализированы в высшей степени, все же возможна их дальнейшая специализация с помощью адъюнктов. Молодой Бернс либо означает иное лицо, чем старый Бернс, либо, если говорящий (и слушатель) имеют в виду одно и то же лицо, специально подчеркивает его молодость (в этом случае оно выпадает из числа ограничительных адъюнктов; ср. ниже, стр. 126).

Среди ограничительных адъюнктов следует упомянуть некоторые, имеющие местоименный характер. Слова this и that в сочетании thisrose, thatrose отличаются от других адъюнктов тем, что они не являются ни в какой мере описательными: единственное их назначение – специализация, независимо от того, сопровождаются ли они указательным жестом или нет. То же относится и к так называемому определенному артиклю the, который правильнее было бы называть определяющим или выделяющим артиклем; он представляет собой наименее специальный из всех адъюнктов; и все же он специализирует больше, чем большинство других слов, в такой же мере, как англ. this или that (определенный артикль представляет собой фонетически ослабленную форму местоимения that). В сочетании therose слово rose ограничивается одной определенной розой, которую я имею в виду в данный момент и которую должны иметь в виду и вы, или потому, что она была только что упомянута, или потому, что ситуация в целом указывает именно на эту розу. Ср. Shutthe door , please«Прикройте, пожалуйста, (данную конкретную) дверь ». В то время как слово king«король» само по себе может быть применено к сотням людей, theking является в такой же степени определенным, как и имя собственное: если оно употреблено в середине рассказа или разговора о конкретном короле, тогда имеется в виду именно этот король; в остальных случаях будет подразумеваться «наш король», нынешний король страны, в которой мы живем. Но ситуация может измениться, а тогда и определяющая роль артикля автоматически меняется. The King is dead. Long live the King! «Корольумер. Да здравствует король!» (Франц. Leroiestmort. Viveleroi!) В первом предложении упоминается один король, которого слушающие еще полагают живым, а во втором предложении подразумевается уже другое лицо – законный наследник первого. Точно так же обстоит дело в случаях типа The Doctor saidthatthe patient waslikelytodiesoon«Доктор сказал, что пациент, вероятно, скоро умрет»; аналогичны и примеры, приведенные Суитом («NewEnglishGrammar», § 2031), в которых он усматривает «артикль уникума»: theDevil«дьявол» (почему он говорит, что adevil имеет другой смысл?), thesun«солнце», themoon«луна», theearth«земля» и т.п. (аналогично: Deutschbein, SystemderneuenglischenSyntax, Cothen, 1917, 245). Действительно, нет никаких оснований выделять разряд «лиц и предметов, которые представляют собой уникумы».

Но это не единственная функция определенного артикля. В таких случаях, как theEnglish . King«английский король», theKingof England «король Англии», theeldest boy«старший мальчик», theboywho stole the apples «мальчик, который украл яблоки » и т.п., адъюнкты, выделенные курсивом, сами по себе достаточны для того, чтобы выполнять индивидуализирующую роль, и артикль, хотя его и требует установившееся употребление, может поэтому рассматриваться как логически излишний не только в английском, но и в других языках. Пожалуй, его можно было бы назвать артиклем дополнительного определения. Соотношение между theKing и theEnglishKing аналогично соотношению между he, they в самостоятельном употреблении, когда их вполне достаточно для обозначения лица или лиц, на которые указывает ситуация (Не canaffordit«Он может позволить себе это», Theycanaffordit«Они могут позволить себе это»), и теми же самыми местоимениями, когда они определяются относительными предложениями (Не thatisrichcanaffordit«Тот, кто богат, может позволить себе это», Theythatarerichcanaffordit«Те, кто богаты, могут позволить себе это»). Ср. также два случая употребления thesame, с одной стороны, без сопровождающих слов, в значении «то же самое лицо или предмет, который был только что упомянут»; с другой – в сочетании с определительным предложением: thesameboyas (или that) stoletheapples«тот самый мальчик, который украл яблоки». Однако, как отмечается в «Оксфордском словаре», определенный артикль при слове same часто обозначает неопределенный предмет, например: AlltheplanetstravelroundtheSuninthesamedirection«Все планеты вращаются вокруг Солнца в одном и том же направлении»; в этом смысле во французском языке употребляется неопределенный артикль (deuxmotsquisignifientune m к me chose«два слова, которые обозначают один и тот же предмет»); англичане часто говорят oneandthesame«один и тот же», где one«один», так сказать, нейтрализует определенный артикль; так же обстоит дело и в других языках: лат. unus et idem, гр. (ho) heiskaihoautos, нем. ein und derselbe, дат. eenogsamme (N.В.: без определенного артикля[47] ).

Адъюнкт, представляющий собой родительный падеж или притяжательное местоимение, всегда ограничивает, хотя и не всегда в такой степени, как определенный артикль. Myfather«мой отец» и John’shead«голова Джона» являются предельно определенными и индивидуализированными, поскольку у человека может быть только один отец и одна голова. Но что можно сказать о сочетаниях mybrother«мой брат» и John’shat«шляпа Джона «? У меня может быть несколько братьев, а Джон может обладать не одной шляпой, и все же в большинстве случаев эти выражения будут поняты как совершенно определенные. My brother arrived yesterday «Мойбратприбылвчера», Did you see my brother this morning? «Вы видели сегодня утром моего брата?», John’shatblewoffhishead«У Джона слетела шляпа» – в каждом случае ситуация и контекст покажут, который из моих братьев имеется в виду, а в последнем предложении подразумевается, конечно, конкретная шляпа, которую Джон надел в данном случае. Но такой степени определенности нет, если эти выражения употребляются в предикативе: когда представляют кого-нибудь и говорят Thisismybrother«Это мой брат» или когда говорят ThisisnotJohn’shat«Это не шляпа Джона», то рассматриваемые слова могут иметь неопределенное значение: «один из моих братьев» и «одна из шляп Джона». В немецком языке препозитивный родительный падеж привносит значение определенности (SchillersGedichte«стихотворения Шиллера»), но постпозитивный такого значения не привносит. Поэтому можно сказать einigeGedichteSchillers«некоторые стихотворения Шиллера» и необходимо употребить определенный артикль (dieGedichteSchillers«стихотворения Шиллера»), если необходима та же степень определенности, что и при употреблении препозитивного родительного падежа. Артикль необходим и при употреблении предложной группы вместо родительного падежа: dieGedichtevonSchiller«стихотворения Шиллера»; также и в других языках: thepoemsofSchiller, lespoиmesdeSchiller, ipoemidelloSchiller.

В некоторых языках можно употребить притяжательное местоимение с частично ограничительным значением. В средневерхненемецком можно было сказать einsоnbruoder«один его брат», а теперь говорят einBrudervonihm. В итальянском языке притяжательные местоимения не являются определенными, откуда возможны unmioamico; alcunisuoiamici; condue о treamicisuoi; Sicomunicaronocerteloroideedigastronomia (Cepao). Таким образом, для того, чтобы сделать выражение определенным, нужен артикль: ilmioamico. Однако к этому правилу есть интересное исключение: артикль не употребляется при существительных, обозначающих близкое родство: miofratello«мой брат», suozio«его дядя». Если не ошибаюсь, это употребление началось с таких сочетаний, как miopadre, miamadre, где определенность является естественным следствием того, что у человека может быть только один отец и одна мать. Впоследствии такое употребление распространилось по аналогии на другие названия родства. Вполне естественно, что при форме множественного числа артикль нужен: imieifratelli; с другой стороны, вполне естественно и то, что он не употребляется при предикативе: questolibro и mio«эта книга моя». Во французском языке притяжательные местоимения являются определенными, что подтверждается их сочетанием с формами сравнительной степени, например monmeilleurami«мой лучший друг». Здесь местоимение играет такую же роль, как артикль в сочетании lemeilleurami[48] . Другая форма употребляется в (устарелом) сочетании unmienami = ит. un mio amico, теперь обычно undemesamis (unami а moi). В английском языке неопределенность притяжательного местоимения передается сочетанием с of: afriendofmine«мой друг», somefriendsofhers«некоторые ее друзья»; ср. также anyfriendofBrown’s«любой из друзей Брауна»; это сочетание употребляется также, чтобы избежать столкновения притяжательного местоимения (или родительного падежа) с каким-либо другим определяющим местоимением: thatnobleheartofhers; thisgreatAmericaofyoursи т.п. Поскольку партитивное объяснение здесь исключается[49] эти конструкции можно назвать «псевдопартитивными».

Теперь мы перейдем к неограничительным адъюнктам, например: MydearlittleAnn! «Дорогая Анна!» Адъюнкты употреблены здесь не для того, чтобы выделить среди нескольких Анн ту Анну, о которой идет речь, а лишь для того, чтобы охарактеризовать ее; их можно назвать украшающими («epithetaornantia»), или, с другой точки зрения, вставными (parenthetic) адъюнктами. Их употребление обычно носит характер эмоциональный или даже сентиментальный (впрочем, не всегда лестный для обозначаемого лица); ограничительные же адъюнкты всегда бывают чисто интеллектуальными. Первыеоченьчастоупотребляютсясименамисобственными: Rare Ben Jonson, Beautiful Evelyn Hope is dead (Browning); poor hearty, honest, little Miss La Creevy (Dickens); dear dirty Dublin; франц. le bon Dieu. Всочетании this extremely sagacious little man определительнымадъюнктомявляетсятолько this, остальныеадъюнктыдаютдополнительнуюхарактеристикучеловека; новпредложенииНе is an extremely sagacious man налицоограничительныйадъюнкт.

Иногда могут возникать сомнения относительно того, с каким адъюнктом мы имеем дело. Hisfirstimportantpoem обычно означает «первое среди его значительных стихотворений» (после того, как он написал несколько незначительных стихотворений), но это словосочетание может иметь в виду также первое стихотворение, которое он вообще написал, и отмечать, что оно является значительным (это проявляется в устной речи в мелодике, а в письменной – постановкой запятой). TheindustriousJapanesewillconquerinthelongrun«Трудолюбивые японцы в конце концов победят»: что это означает – или то, что японцы как нация победят, потому что они трудолюбивы, или то, что победят те из японцев, которые являются трудолюбивыми?

Хороший пример различия между двумя типами адъюнктов дает «французская грамматика» Бepнxapдa Шмица (BernhardSchmitz): ArabiaFelix– это определенная часть Аравии; однако в известной эпиграмме об Австрии, которая расширяет свои границы с помощью браков, в то время как другие государства могут достигнуть этого только войной, говорится: Tu, felixAustria, nube. То же различие между препозитивным неограничительным и постпозитивным ограничительным адъюнктом отражается и в известных правилах французской грамматики: сочетание sespauvresparents подразумевает всех родственников данного лица и имеет оттенок сострадания, в то время как sesparentspauvres имеет в виду только бедных родственников; однако это различие не проведено последовательно для всех прилагательных.

Различие между двумя типами адъюнктов важно в применении к относительным предложениям. В английском языке местоимения who и which могут употребляться в относительных предложениях обоих типов, а местоимение that или отсутствие местоимения возможно только в ограничительных предложениях: Thesoldiersthatwerebraveranforward«Те солдаты, которые отличались храбростью, побежали вперед»; Thesoldiers, whowerebraveranforward«Солдаты, которые отличались храбростью, побежали вперед»; EverybodyIsawthereworkedveryhard«Все, кого я там увидел, работали усердно». Это различие можно сделать еще более очевидным, вставив слово all«все»: allthesoldiersthatwerebrave… «всесолдаты, которыеотличалисьхрабростью…»; the soldiers, who were all of them brave… «солдаты, которые все отличались храбростью…». Следует отметить, что существует также заметное различие в мелодике: неограничительное предложение начинается с более низкого тона, чем ограничительное; кроме того, пауза допустима перед неограничительным предложением, но едва ли возможна перед ограничительным; ср. употребление запятой. В датском языке это различие проявляется в артикле, который стоит при определяемом существительном: (Alle) diesoldatersomvarmodigelшbfrem«(Все) те солдаты, которые отличались храбростью, побежали вперед»; Soldaternesom (alle) varmodige, lшbfrem«Солдаты, которые (все) отличались храбростью, побежали вперед». Но этот критерий применим не всегда; если при определяемом есть другой адъюнкт, то единственное различие будет заключаться в том, что на препозитивный артикль будет падать ударение: 'defranskesoldatersom… «те французские солдаты, которые…»; de 'franskesoldater, som… «французские солдаты, которые…» Так называемое распространяющее (continuative) относительное предложение, конечно, не является ограничительным: Не gavethelettertotheclerk, whothencopiedit«Он передал письмо клерку, который затем переписал его»; дат. Han gav brevet til kontoristen, som sе skrev det av (но:…to the clerk who was to copy it «…клерку, которыйдолженбылпереписатьего»; дат….til den kontorist som skulde skrive det av).

Следующиепримерыявляютсядополнительнойиллюстрациейдвухтиповотносительныхпредложений – адъюнктов: There were few passengers that escaped without serious injuries; There were few passengers, who escaped whithout serious injuries; They divide women into two classes: those they want to kiss, and those they want to kick, who are those they don’t want to kiss.

Разграничение между ограничительными и неограничительными адъюнктами (и те и другие являются в известном смысле определителями) не затрагивает количественных адъюнктов, таких, как many, much, some, few, little, more, less, no, one, и других числительных. Всякий раз, когда они встречаются с прилагательными в качестве адъюнктов к одному и тому же первичному слову, они всегда занимают первое место: manysmallboys«много маленьких мальчиков», muchgoodwine«много хорошего вина», twoyounggirls«две молодые девушки». Существует любопытное соотношение между такими квантификаторами (quantifiers), с одной стороны, и сочетаниями существительных, обозначающих число или количество, с группой «of + существительное», с другой стороны (а в языках с более сложной системой форм – партитивный родительный падеж или партитивный падеж): слово hundred– «сто» первоначально было существительным и до настоящего времени трактуется как существительное во множественном числе: hundredsofsoldiers«сотни солдат», но в единственном числе, несмотря на предшествующее one, или а оно трактуется как другие числительные: ahundredsoldiers«сто солдат»; также threehundredsoldiers«триста солдат»; ср. dozensofbottles«дюжины бутылок», adozenbottles«дюжина бутылок». В английском языке мы находим acoupleofdays, apairoflovers, а в немецком – einpaarTage и в датском – etpardage; даже diepaarTage, depardage, точно так же, как diezweiTage, detodage. Английском сочетаниям muchwine, manybottles, nofriends соответствуют франц. beaucoup de vin, beaucoup de bouteilles, pas d’amis; английскому же apoundofmeat, abottleofwine– нем. ein Pfund Fleisch, eine Flasche Wein, дат. etpundkшd, enflaskevinи т.п.

Везде, где развивается неопределенный артикль, он всегда представляет собой неэмфатическую форму числительного one«один»: uno, un, ein, en, an (а); кит. i есть слабая форма от yit (русск. один часто употребляется как неопределенный артикль). В английском языке а обнаруживает иногда свойства числительного, например: fouratatime«четыре за (один) раз», birdsofafeather«птицы одного и того же оперения». В некоторых случаях полные и ослабленные формы являются синонимичными, например: oneMr. Brown = aMr. Brown«некий мистер Браун»; можно сказать также acertainMr. Brown. Такое употребление слова certain«определенный» напоминает о том, что в тех случаях, когда употребляется «неопределенный» артикль, в действительности подразумевается нечто вполне определенное. Поэтому «неопределенный» артикль в грамматическом смысле по существу означает «то, что (еще) не будет названо», например, в начале рассказа: In а certaintownthereoncelivedatailorwhohadayoungdaughter«В некоем городе жил-был портной, у которого была молоденькая дочка»; продолжая рассказ, мы со словом tailor употребим определенный артикль: Thetailorwasknowninthattownunderthenameofи т.д. «Портной был известен в этом городе под таким-то именем». (Относительно «обобщающего» употребления неопределенного артикля см. стр. 171 и гл. XV.)

Так как неопределенный артикль представляет собой ослабленное числительное, он не употребляется с «неисчисляемыми» существительными (названиями массы, mass-words, гл. XIV). Поскольку one«один», а следовательно, а(n), не имеет формы множественного числа, постольку во множественном числе не бывает и неопределенного артикля, если не причислять сюда своеобразное испанское unos. Однако некое подобие неопределенного артикля развилось своеобразным путем во французском языке для употребления с названиями массы и с формами множественного числа – это «разделительный (партитивный) артикль»: duvin, del’or, desamis. Первоначально это были, конечно, предложные группы, но теперь здесь едва ли ощущается предлог; во всяком случае, он может употребляться после другого предлога: avecduvin; j’enaiparlй а desamis. Теперь это такой же адъюнкт, как любое числительное или как синонимичное quelque(s) или англ. some.

Нексус

Теперь мы переходим к тому, что выше (стр. 108) было обозначено термином «нексус». Мы приводили при этом пример: Thedogbarksfuriously«Собака лает яростно» в противоположность юнкции afuriouslybarkingdog«яростно лающая собака». Третичное слово furiously«яростно» является одним и тем же словом в обоих сочетаниях, следовательно, его можно не рассматривать. Соотношение между Thedogbarks«Собака лает» и abarkingdog«лающая собака», очевидно, сходно с соотношением между theroseisred«роза красная» и aredrose«красная роза». В случаях Thedogbarks и Theroseisred налицо законченное значение, законченные предложения, в которых thedog и therose принято называть подлежащими, abarks и isred– сказуемыми; сочетание же в целом называют предикацией. Но в чем состоит различие между этими и другими сочетаниями?

Пауль полагает, что адъюнкт представляет собой ослабленное сказуемое (eindegradiertesPrдdikat, см. «PrinzipienderSprachgeschichte», Halle, 1909, стр. 140 и сл.); подобным же образом Шеффилд (Sheffield) заявляет, что адъюнкт «подразумевает скрытую связку» (alatentcopula, «GrammarandThinking», NewYork, 1912, 56). Это значит, что сочетание aredrose равно сочетанию arosewhichisred или произошло из него, а потому red всегда будет своего рода предикативом. Не следует забывать, что таким образом в сочетание незаметно протаскивается относительное местоимение, и оно превращает все словосочетание в адъюнкт (атрибут, эпитет). Barking вовсенеявляетсяослабленным barks, хотя a barking dog – это a dog who barks. Пеано (Peano) более прав, когда он говорит, что относительное местоимение и связка представляют собой положительное и отрицательное добавление одного и того же количества и что они взаимно погашаются (англ. which = – is, или – which = + is), и таким образом, whichis = 0.

По мнению Пауля, юнкция (Attributivverhдltnis) развилась из предикативных отношений, а поэтому в конечном счете – из предложения. Однако Суит ничего не говорит о приоритете этих двух сочетаний, когда заявляет, что «ассумпция» (т.е. «юнкция») – это подразумеваемая или потенциальная предикация, а предикация – своего рода усиленная или развернутая «ассумпция»; «NewEnglishGrammar», § 44. Однако такой подход к вопросу ни к чему не приводит.

Вундт (Wundt) и Зюттерлин (Sьtterlin) разграничивают оба типа сочетаний как открытые и закрытые сочетания (offeneundgeschlosseneWortverbindungen). Было бы, пожалуй, правильнее сказать, что одно сочетание является незаконченным и заставляет ожидать продолжения (aredrose– «Ну и что с этой розой?»), а другое вполне закончено и образует связное целое (Theroseisred). Первое сочетание – безжизненное и застывшее, а второе – живое. Последнее свойство приписывается обычно наличию предикативной формы глагола (Theroseis red; Thedogbarks ), и, конечно, в названии глагола в китайских грамматиках («живое слово») (в противоположность существительному, которое лишено жизни) есть большая доля истины. И все же не столько сами слова, сколько их сочетания либо содержат жизнь, либо лишены ее; как мы скоро увидим, бывают сочетания без предикативной формы глагола, которые во всех отношениях могут быть поставлены в один ряд с сочетаниями типа Theroseisred, Thedogbarks. Такие сочетания образуют предложения, т.е. законченные сообщения, а это, конечно, очень важно – даже с точки зрения грамматиста. Но совершенно то же соотношение, которое обнаруживается между первичным и вторичным словом в подобного рода законченных предложениях, мы находим также в огромном числе других сочетаний, не настолько законченных и завершенных, чтобы образовать настоящие предложения. Чтобы убедиться в этом, достаточно рассмотреть обычные подчиненные предложения: ср. (I see) that the rose is red «(Явижу), чторозакрасная», (She is alarmed) when. the dog barks «(Онатревожится), когдалаетсобака». Далее: соотношение между последними двумя словами в сочетании Не paintedthedoorred«Он окрасил дверь в красный цвет» явно аналогично соотношению, существующему в сочетании Thedoorisred«Дверь красная» и отлично от соотношения в сочетании thereddoor«красная дверь»; по существу, в том же самом отношении друг с другом находятся и понятия «доктор» и «прибывать» в следующих четырех сочетаниях: 1) TheDoctorarrived«Доктор прибыл»; 2) IsawthattheDoctorarrived«Я видел, что доктор прибыл»; 3) IsawtheDoctorarrive«Я видел, как прибывал доктор»; 4) IsawtheDoctor’sarrival«Я видел прибытие доктора». Все эти сочетания и некоторые другие, которые будут рассмотрены в следующей главе, объединяет то, что я называю нексусом. Теперь я постараюсь определить различие, существующее между нексусом и юнкцией. Прошу читателя помнить, что, с одной стороны, наличие предикативной формы глагола для нексуса является необязательным, а с другой стороны, нексус не всегда представляет собой законченное предложение.

В юнкциях вторичный элемент (адъюнкт) присоединяется к первичному слову в качестве этикетки, или различительного знака: дом характеризуется или как соседний дом или как дом доктора .

Адъюнкт и первичное слово вместе взятые образуют одно обозначение, сложное название для предмета, который, вообще говоря, можно было бы обозначить простым названием. И действительно, вместо новорожденная собака мы часто говорим щенок, а вместо глупый человек можно сказать дурак, ср. также сложные наименования afemalehorse, thewarmseason, anunnaturallysmallperson, anoffensivesmell с соответствующими простыми наименованиями: amare, thesummer, adwarf, astenchи т.п. To, что в одном языке выражается одним словом, в другом часто приходится передавать сочетанием первичного слова с адъюнктом: англ. claret«красное вино», франц. vin rouge; с другой стороны – франц. patrie«родина», англ. nativecountry. Таким образом, юнкция – это единство или единое понятий, выраженное более или менее случайно посредством двух элементов[50] .

Нексус, напротив, всегда содержит два понятия, которые обязательно должны оставаться раздельными: вторичное слово присоединяет нечто новое к тому, что уже было названо. Юнкция – это нечто застывшее и неподвижное, а нексус – нечто гибкое, или как бы более живое и расчлененное. Сравнения, конечно, всегда в какой-то степени неадекватны, однако все это трудно выразить строго логическим и научным способом; поэтому я позволю себе сказать, что адъюнкт присоединяется к первичному слову точно так же, как нос и уши прикрепляются к голове, а присоединение аднекса аналогично присоединению головы к туловищу или двери к стене. Юнкция подобна картине, а нексус – процессу или драме. Различие между сложным наименованием для одного и того же понятия и соединением одного понятия с другим можно легко увидеть из сопоставления двух предложений: Thebluedressistheoldest«Голубое платье самое старое» и Theoldestdressisblue«Самое старое платье голубое». Новое, сообщаемое о платье, в первом случае состоит в том, что оно самое старое, а во втором – в том, что оно голубое; ср. также Adancingwomancharms«Танцующая женщина очаровывает» и Acharmingwomandances«Очаровательная женщина танцует».

Теперь рассмотрим несколько подробнее различные грамматические сочетания, которые характеризуются как нексус. Некоторые из них хорошо известны грамматистам, но сопоставление их с этой точки зрения, насколько мне известно, является новым.

Глава IX . Различные виды нексуса

Предикативная форма глагола. Инфинитивный нексус. Нексус без глагола. Нексус-дополнение и т.п. Нексус-субъюнкт. Нексус отклонения. Заключение. Связка. Предикатив.

Предикативная форма глагола

Стремясь дать классификацию различных типов нексуса, мы прежде всего должны упомянуть те три типа, которые содержат предикативную форму глагола: во-первых, обычные законченные предложения, например: Thedogbarks«Собака лает», Theroseisred«Роза красная»; во-вторых, те же самые сочетания в составе придаточных предложений, выступающие уже как часть предложения: Sheisafraidwhenthe dog barks «Она боится, когда собака лает», Iseethatthe rose is red «Я вижу, что роза красная », в-третьих, очень интересное явление, представленное следующим случаем: Arhturwhom theysayis kill d to-night«Артур, про которого говорят, что он был убит сегодня вечером» (Шекспир, Король Иоанн, IV, 2, 165). Нексус whomiskili’d служит дополнением к theysay; отсюда употребление винительного падежа whom. В приложении я приведу другие примеры для этой конструкции, а равно и мои доводы в пользу формы whom, которая рассматривается обычно как грубая ошибка.

Инфинитивный нексус

Теперь рассмотрим ряд конструкций, содержащих инфинитив. Винительный с инфинитивом. Примеры: Iheardher sing «Я слышал, что она поет», Imadeher sing «Я заставил ее петь», Icausedher to sing «Я вынудил ее петь» (в некоторых сочетаниях – с частицей to, в других – без нее). Подобным же образом обстоит дело и в других языках. Суит (§ 124) отмечает различие между предложениями Ilikequietboys«Я люблю спокойных мальчиков» и Ilikeboystobequiet«Я люблю, когда мальчики спокойны»; последнее предложение не предполагает ни малейшей приязни по отношению к мальчикам, как первое предложение; однако Суит не видит действительной причины этого различия; по его мнению, «Ilike грамматически управляет только слевом boys, atobequiet является лишь грамматическим адъюнктом к boys». Более правильным было бы сказать, что дополнением является не одно слово boys, а весь нексус, состоящий из первичного слова boys и инфинитива; точно так же дополнением было бы все придаточное предложение, а не только его подлежащее, если бы мы изложили эту мысль следующим образом: Ilikethatboysarequiet«Я люблю, когда мальчики спокойны». (Эта конструкция с глаголом like встречается редко, хотя Оксфордский словарь и приводит соответствующий пример из Скотта; с другими же глаголами, которые также сочетаются с «винительным с инфинитивом», например с глаголами see«видеть», believe«думать, полагать», она общеупотребительна.) Зонненшейн (§ 487) в этой связи говорит о «двух прямых дополнениях» и приводит соответствующие предложения наравне с предложением Не askedте a question «Он задал мне вопрос », однако такое сопоставление необоснованно, поскольку без изменения значения можно сказать Не askeda question «Он задал вопрос », в то время как предложение Iliketo be quiet «Я люблю быть спокойным » совершенно отличается от предложения со словом boys. Отношение между словом boys и инфинитивом совершенно иное, чем отношение между словами те и aquestion, но оно совершенно такое же, как отношение между членами любого другого нексуса, например между подлежащим и сказуемым законченного предложения.

Та же конструкция часто встречается в английском языке, когда нексус является дополнением не к глаголу, а к предлогу, или, вернее, к выражению, состоящему из глагола и предлога, которое часто бывает синонимично простому глаголу (lookon = consider«рассматривать», prevailon = induce«побудить» и т.п.). Примеры: Ilookeduponmyself to be fully settled «Я считал себя совершенно устроенным» (Свифт); Shecanhardlyprevailuponhim to eat «Она едва может убедить его поесть»; Youmaycountonhim to come «Вы можете рассчитывать на то, что он придет».

Предложение Ilongfor you to come «Я желаю, чтобы вы пришли » можно проанализировать таким же образом, но подобный анализ не применим к некоторым другим сочетаниям for с инфинитивом, развившимся в современном английском языке. Первоначальнопредложение It is good for a man not to touch a woman расчленялосьследующимобразом: It is good for a man – not to touch a woman; однакопозжеонобылопереосмысленокак It is good – for a man not to touch a woman, где for a man былопонятокакболеетесносвязанноесинфинитивом. Этосоздаловозможностьпомещать for ислово, которымоноуправляет, напервомместе: For a man to tell how human life began is hard (Мильтон); For you to call would be the best thing, иупотреблять than: Nothing was more frequent than for a bailiff to seize Jack (Свифт); Nothing could be better than for you to call: for иегодополнениеявляютсяздесьнечеминым, какпервичнымкомпонентом (подлежащим) нексуса, вторичнымкомпонентомкоторогоявляетсяинфинитив; сочетаниятипа It might seem disrespectful to his memory for me to be on good terms with [his enemy] (Miss Austen) показывают, какдалекоотошлаэтаконструкцияотсвоегопервоначальногоупотребления. Ведь tohismemory выполняет здесь ту же функцию, какую первоначально выполняло предложное сочетание с for. (См. мою статью по поводу этого сдвига в «FestschriftW. Viлtor», «DieneuerenSprachen», 1910).

Эти явления английского языка находят близкое соответствие в старославянском языке, где дательный с инфинитивом часто встречается в тех случаях, когда греческий и латинский языки употребили бы винительный с инфинитивом; см. Miklosich, Synt., 619; Vondrбk, VergleichendeslavischeGrammatik, Gцttingen, 1906, 2, 366, а особенно С. W. Smith в Opusculaphilol. adI.N. Madvigium, 1876,21 и сл. Из таких предложений, как ст.-слав. добро есть намъ сьде быти «Хорошо нам быть здесь», где инфинитив первоначально соотносился с «хорошо», впоследствии получились и такие предложения, как не добро есть многомъ богомъ быти «Нехорошо иметь много богов»; эта конструкция употребляется также с глаголами, которые не могут обычно сочетаться с дательным падежом. В древних германских языках существовала аналогичная конструкция, почему Гримм и другие говорят о дательном с инфинитивом в готском языке: Jahwarю юairhgagganimma юairhatisk«И случилось ему пройти через поле» (Марк, II, 23); сходные примеры есть в других германских языках. Однако эти случаи можно рассматривать лишь как первые неудавшиеся попытки по сравнению с тем развитием, которое оказалось таким плодотворным в славянских языках (см. интересное рассмотрение этого вопроса у MorganCallaway, TheInfinitiveinAnglo-Saxon, Washington, 1913, стр. 127, 248 и сл., где цитируются авторы, писавшие ранее по этому вопросу).

Мы видели, что первичное слово, которое является фактически подлежащим инфинитива, может стоять в винительном и в дательном падежах и с предлогом for; но в некоторых языках оно может иметь и форму именительного падежа. В среднеанглийском языке общий падеж существительных, представляющий собой в равной степени более ранние именительный и винительный, употреблялся в сочетаниях типа Lo! swichitisa millere to be fals (Чосер); Andverelyeone man to lyue in pleasure , whylesallotherwepe… thatistheparteofaiayler (Mop). Уместоимениймынаходимименительныйпадеж: Thow to lye by our moder is to muche shame for vs to suffre (Мэлори). В испанском языке находим именительный: EscausabastantePara tener hambre уо? «Достаточная ли это причина, чтобы я был голодным?»; Quй importarб, siestб muertoMihonor, elquedar yo vivo ! «Какое значение имеет то, что я остался жив, если моя честь умерла?«

(Оба предложения из Кальдерона, «Сал. альк.», 1.308 и 2. 840.) Подобным же образом обстоит дело и в итальянском, а также в португальском языке с eu«я «[51] . Ит. primadinarrarciilpoetalafavola, в котором инфинитив имеет как подлежащее, так и два дополнения, очень напоминает придаточное предложение («перед тем, как поэт расскажет нам рассказ»). От последнего оно отличается лишь отсутствием предикативной формы глагола. Подобные явления, как указывает Штейнталь, существуют и в арабском языке (Steinthal, Charakteristik, 267). Вот как он переводит один из примеров: «Сообщено-мне умерщвление (им. п.) Махмуд (им. п.) его-брата», т.е. «что Махмуд убил своего брата».

Следующие примеры показывают, что именительный падеж имеет еще одну возможность быть смысловым подлежащим к инфинитиву. Если дополнение к hebelieves в предложении Не believesmetobeguilty«Он считает, что я виновен» представляет собой нексус, состоящий из четырех последних слов, необходимо признать, что и в пассивной конструкции Iambelievedtobeguilty«Полагают, что я виновен» подлежащим является не I, а нексус Itobeguilty, хотя эти слова и не расположены рядом, а лицо глагола определяется лишь первым словом. То, что «полагается» (ambelieved) – это моя вина. Аналогичное положение находим в Не issaid (expected, supposed) tocomeatfive«Ожидается его прибытие в пять часов», Iammade (caused) toworkhard «To, чего хотят добиться, есть не «я», а «моя работа»»; соответственно и в других языках[52] .

Те же соображения остаются в силе и для активных конструкций, таких, как англ. Не seemsto work hard «Он, кажется, работает усердно», нем. Er scheint hart zu arbeiten , франц.Il semble (paraоt) travailler durement (в датском языке употребляется пассивная форма, как и в приведенных выше предложениях: Han synesat arbejde h е rdt ) : подлинным подлежащим во всех этих предложениях является выделенный нексус[53] . Этот анализ нужно последовательно перенести на случаи типа англ. Не is sure (likely) to come ; She happenedto look up и т.п., хотя такие конструкции восходят к более старым, в которых слово, стоящее сейчас в именительном падеже, ставилось в дательном падеже.

Все инфинитивные конструкции, рассмотренные до сих пор, представляют собой первичные компоненты главного предложения;: теперь мы перейдем к тем редким случаям, когда аналогичные конструкции функционируют в качестве субъюнкта: ср., например, Thecaulwasputupinaraffletofiftymembersathalf-a-crownahead, the winner to spend fiveshillings (Диккенс); Wedividedit: he to speak to the Spaniards and I to the English (Дефо). Инфинитив имеет здесь то же значение чего-либо предстоящего или предуказанного, как в предложении Не istospend«Ему предстоит потратить»; можно сказать, что нексус в целом употребляется вместо громоздкого сочетания thewinnerbeingtospend; оно будет рассмотрено ниже.

Еще один вид нексуса обнаруживается, как уже отмечалось. (см. стр. 131), в конструкциях типа Iheardofthe Doctor s arrival «Я слышал о прибытии доктора». Но для рассмотрения таких отглагольных существительных потребуется специальная глава (см. гл. X). Здесь же следует лишь упомянуть, что сходство между такими конструкциями и предложениями типа TheDoctorarrived«Доктор прибыл» отмечается традиционным термином «субъектный родительный падеж» в противоположность «притяжательному родительному падежу» (theDoctor’shouse«дом доктора», theDoctor’s. father«отец доктора»).

Нексус без глагола

Наконец, есть ряд нексусов, которые не содержат ни предикативной формы глагола, ни инфинитива, ни отглагольного существительного.

Здесь мы прежде всего находим так называемые именные предложения, состоящие из подлежащего и предикатива, выраженного либо существительным, либо прилагательным. Эти предложения чрезвычайно распространены в языках, которые не развили «связку», т.е. глагол со значением «быть»; они имеются и в языках, где есть «связка», но где она не употребляется так широко, как, например, в английском языке. Среди последних мы находим ряд древнейших языков нашей семьи, например греческий: см. особенно Meillet, Laphrasenominaleenindo-europйen, «MйmoiresdelaSociйtйdeLinguistique», 14, 1906, стр. 1 и сл. В русском языке такая конструкция является обычной: Я болен, Он солдат ;в английском в этих случаях употребляется настоящее время глагола be: Iamill, Heisasoldier. В русском языке наблюдается различие в форме прилагательного в зависимости от того, как оно употребляется: или как предикатив или как адъюнкт: ср., например, дом нов (= англ. thehouseisnew), дом новый (= англ. anewhouse, thenewhouse). Однако глагол «быть» употребляется в других временах, а также в предложениях, в которых идет речь о существовании предмета.

Обычно говорится, что такие «именные» предложения уже не встречаются в западноевропейских языках, но в действительности существует одна форма, в которой они употребляются необычайно широко. Под влиянием сильного чувства наблюдается тенденция начинать с предикатива, а затем присоединять к нему подлежащее в качестве своего рода дополнительной мысли, но без глагола «быть». Таким образом, получаются предложения, которые во всех отношениях аналогичны гр. Ouk agathon polukoiranie «Нехорошееделомноговластие», англ. Nice goings on, those in the Balkans!; Quite serious all this, though it reads like a joks (Раскин); Amazing the things that Russians will gather together and keep (Уолпол); What a beastly and pitiful wretch that Wordsworth (Шелли; такиеконструкциис that встречаютсядовольночасто[54] ); франц. Charmante, la petite Pauline!; дат. Et skrжkkeligt bжst, den Christensen!; Godt det samme!

Эта конструкция очень часто встречается со словами, имеющими значение «счастливый»: гр. Trismakares Danaoi kai tetrakis, hoi tot’ olonto Troiēi en eureiēi «О! Троекратно, стократно счастливы данаи, в пространной Трое нашедшие смерть» (пер. Жуковского, «Одиссея», 5. 306); лат. Felix qui potuit rerum cognoscere causas (Вергилий); Beatipossidentes; англ. Happy the man, whose wish and care A few paternal acres bound (Поп); Thrice blest whose lives are faithful prayers (Теннисон); дат. Lykkelig den, hvis lykke folk foragter! (Рердам); ср. такжегот. Hails юiudans Iudaie (Иоанн, XIX. 3); др.-исл. Heill юū nū Vafюrūюner; All haile Macbeth![55] Существует и другая распространенная форма: NowIaminArden, the more fool I ! (Шекспир).

Очень часто подлежащее, стоящее после предикатива, представляет собой инфинитив или целое предложение: гр. Argaleon, basileia, diēnekeōs agoreusai«Трудно, царица, мне будет тебе рассказать подробно…» («Одиссея», 7.241); англ. Needless to say, his case is irrefutable; франц. Inutile d’insister davantage; англ. What a pity that he should die so young; нем. Wie schade daЯ er so frьh sterben sollte; франц. Quel dommage qu’il soit mort si tфt; дат. Skade at han dшde sе ung; англ. Small wonder that we all loved him exceedingly; How true, that there is nothing dead in this Universe (Карлейль); True, she had not dared to stick to them.

В специфически французской форме находим que перед подлежащим: Singulierhommequ’ Aristote! «Своеобразный человек Аристотель!»; Mauvaisprйtextequetoutcela! «Слабая отговорка все это».

Я привел все эти примеры, потому что грамматисты обычно не уделяют этой конструкции должного внимания. Вряд ли было бы уместным говорить здесь об эллипсисе глагола «быть»; если в подобные предложения включить глагол, это только ослабит степень их идиоматичности.

Соответствующие конструкции без глагола встречаются и в придаточных предложениях: русск. Говорят, что он болен ; англ. However great the loss, he is always happy; The greater his losses, the more will he sing; His patrimony was so small that no wonder he worked now and then for a living wage (Локк).

Нексус-дополнение и т.п.

Нексус-дополнение встречается часто: Ifoundthe cage empty «Я нашел клетку пустой », это предложение легко отличить от предложения Ifoundthe empty cage «Я нашел пустую клетку », где empty«пустую» является адъюнктом. Принято считать, что thecage является дополнением, aempty употреблено как предикатив к дополнению, но правильнее рассматривать все сочетание thecageempty как дополнение. (Ср. I found that the cage was empty и I found the cage to be empty.) Это ясно видно в предложениях типа Ifoundhergone«Я обнаружил, что она ушла» (таким образом, не обнаружил ее!); ср. также контраст между предложением IfoundFannynotathome«Я нашел, что Фанни нет дома», где отрицание относится к подчиненному нексусу, и предложением IdidnotfindFannyathome«Я не нашел Фанни дома», в котором отрицание принадлежит глаголу.

Другиепримеры: They made him President (him President являетсярезультативнымдополнением): He made (rendered) her unhappy; Does that prove me wrong?; He gets things done; She had something the matter with her spine; What makes you in such a hurry? Sheonlywishesthedinneratanend. Предикативной частью нексуса может быть любое слово или любая группа слов, которые могут являться предикативом при глаголе tobe.

Интереснее всего здесь то, что в таких случаях глагол может принимать нексусные дополнения, в корне отличные от его обычных дополнений: Не drankhimselfdrunk; Thegentlemanhaddrunkehimselfe out of his five senses (Шекспир; hedrankhimself– бессмысленно); кроме того, глаголы вообще непереходные могут иметь нексусное результативное дополнение: Не slepthimself sober ; Alouer’seyeswillgazean eagle blind (Шекспир); Lilywasnearlyscreamingherself into a fit .

Сходные явления встречаются и в других языках: дат. De drak Jeppe fuld; De drak Jeppe under bordet; др.-исл. юeir biрja hana grбta Baldr уr helju. Пауль («Prinzipien», 154) упоминаетсочетаниятипа die Augen rot weinen; die FьЯie wund laufen; Er schwatzt das Blaue vom Himmel herunter; Denke dich in meine Lage hinein; однакоегозамечаниянедаютясногопредставленияотом, каконпонимаетэто «свободноеупотреблениевинительногопадежа». Вфинскомязыкевтакихслучаяхупотребляетсясвоеобразныйпадеж, носящийназвание «транслатива»: Дiti makasi lapsensa kuoliaaksi «Матьзаспаласвоегоребенка» (т. e. раздавилаегововремясна); Hдn joi itsensд siaksi «Он «допилсебядосвиньи»», т. e. напилсяпо-свински; примерывзятыиз Eliot, A Finnish Grammar, Oxford, 1890, 128; другиепримерысм. у Setдlд, Finska sprеkets satslдra, § 29.

Приблизкойаналогиимеждувинительнымпадежомсинфинитивоминексусом-дополнениемпонятно, почемуиногдаводномитомжепредложенииглаголсочетаетсясобеимиконструкциями: A winning frankness of manner which made most people fond of her, and pity her (Теккерей); A crowd round me only made me proud, and try to draw as well as I could (Раскин); He felt himself dishonored, and his son to be an evil in the tribe (Wister).

В пассивных конструкциях, соответствующих предложениям с нeкcуcoм-дoпoлнeниeм, мы должны соответственно (как и в инфинитивных конструкциях; см. выше, стр. 135) рассматривать как (смысловое) подлежащее весь нексус: так, например, в предложении Не wasmadePresident«Он был избран президентом» подлежащим будет he… President, хотя, конечно, лицо глагола находится в зависимости лишь от одной первичной части нексуса (ср. I am madePresident). В датском языке встречаются конструкции вроде Hanblevdrukketunderbordet; Pakken шnskes (bedes) bragttilmitkontor (последнее приблизительно соответствует англ. theparceliswished [asked] broughttomyoffice); cp. др.-исл. atbiрja, atBaldr vжrigrбtinnу r Helju (toaskthatBaldrshouldbeweptoutofHades).

Аналогичные конструкции встречаются иногда с глаголами в действительном залоге, например в греческом языке: Allousmenpantaselanthanedakrualeibōn– букв. «От остальных всех он скрывался слезы проливающий» («Одиссея», 8.532); hōsdeepausatolalōn«когда же перестал говорить» (Лука, V.4; английский перевод – whenhehadleftoffspeaking– только по видимости соответствует греческому тексту, так как speaking– отглагольное существительное в функции дополнения к left, а не причастие в именительном падеже, как lalōn)[56] .

Нексус может быть дополнением к предлогу. В английском языке это бывает особенно часто с предлогом with: Isatatworkintheschoolroomwith the window open «Я сидел за работой в классе с открытым окном » (отличается от: neartheopenwindow«у открытого окна»); ср. также: Yousneakbackwith her kisses hot on your lips (Киплинг); Hefellasleepwith his candle lit . Let him dye, With euery ioynt a wound (Шекспир); He kept standing with his hat on. Характер конструкции и специфическое значение with (отличное от его значения в предложении Не stoodwithhisbrotheronthesteps«Он стоял со своим братом на ступеньках») становятся особенно ясными, когда аднекс нейтрализует обычное значение with: withbothofusabsent букв. «собоиминамиотсутствующими»; ср. также: Wailed the little Chartist, with nerve utterly gone ; I hope I’m not the same now, with all the prettiness and youth removed.

Without тожеможетуправлятьнексусом: like a rose, full-blown, but without one petal yet fallen.

В датском языке с нексусом часто соединяется предлог med: medhњndernetomme (англ. withthehandsempty), отличное от meddetommehњnder (= англ. withtheemptyhands), которое предполагает какое-либо действие, осуществляемое руками, в то время как первое сочетание совпадает по значению с подчиненным предложением («в то время как [или причем] его руки есть [или были] пустые»). Такие конструкции встречаются и в других языках.

С другими предлогами мы находим известные латинские конструкции posturbemconditam и anteChristumnatum. Когда Мадвиг утверждает, что здесь идет речь не столько о лице и предмете, сколько о действии в субстантивном осмыслении, он имеет в виду (датский и др.) перевод посредством существительного, но такое существительное принадлежит к группе нексусных существительных (после сооружения города, до рождества Христова), которые отличаются от обычных существительных и требуют специального рассмотрения (см. об этом ниже), так что объяснение Мадвига не продвигает нас ни на шаг вперед. Мало дает нам и замечание Аллена и Гриноу, которые говорят: «существительное и пассивное причастие часто вступают в настолько тесные взаимоотношения, что главная мысль выражается причастием, а не существительным». Бругман (Brugmann, IndogermanischeForschungen, 5.145 и сл.) называет объяснение с помощью сокращенного предложения «бесплодной лингвистической философией «[57] и полагает, что эта конструкция возникла в результате сдвига в синтаксическом членении (VerschiebungdersyntaktischenGliederung) в сочетаниях типа posthocfactum, которое означало сначала «после этого факта» (hoc– адъюнкт, afactum– первичное слово, если пользоваться моей терминологией), но потом hoc было осмыслено как первичное слово, afactum– как вторичное; затем эта конструкция распространилась на другие случаи. Все это объяснение кажется довольно натянутым. Ни один из этих грамматистов не предлагает отнести указанные явления в один разряд с конструкциями, о которых идет речь в данной главе (абсолютный отложительный и т.п.), хотя все эти конструкции можно вполне понять лишь в результате их совместного рассмотрения.

В итальянском языке подобная конструкция довольно распространена после предлога dopo: Dopovuotatoilsuobicchiere, Flenodisse; Cercavadirileggerposatamente, dopofattalacorrezione (Cepao); Dopolettaquestarisposta, gliespertifrancesihannodichiaratoche… (из газеты).

Конструкция afterEveseduc’d у Мильтона и конструкция theroyalfeastforPersiawon у Драйдена, без сомнения, представляют собой результат сознательного подражания латинскому синтаксису; однако так нельзя объяснить аналогичные конструкции у менее ученых авторов: beforeonedewtydone (Гейвуд); Theyhadheardofaworldransom ‘d, oronedestroyed (Шекспир; может быть, адъюнкт); afterlightandmercyreceived (Bunyan); Hewishedherjoyonarivalgone (AnthonyHope) – это немногие из собранных мною примеров.

Аналогичные нексусы можно обнаружить и в иных сочетаниях, где они не являются дополнением ни к глаголу, ни к предлогу; например, в латинском языке: Dubitabatnemoquinviolatihospites, legatinecati, pacatiatquesociinefariobellolacessiti, fanavexatahanctantamefficerentvastitatem (Цицерон; Бругман переводит: daЯ dieMishandlungderGastfreunde, dieErmorderungderGesandten, dieruchlosenAngriffeauffriedlicheundverbьndeteVцlker, dieSchдndungderHeiligtьmer…).

СходныйпримернаходимуШекспира: Prouided that my banishment repeal’d, and lands restor’d againe be freely graunted («Ричард II», III. 3. 40 = the repealing of my be and restoration of my l.). Новслучаяхвродеследующихнижемогутвозникнутьсомненияпоповодутого, счеммыимеемдело – спричастиемлиилисотглагольнымсуществительным: The Squire’s portrait being found united with ours, was a honour too great to escape envy (Гольдсмит); And is a wench having a bastard all your news? (Фильдинг).

ФранцузскиепримерысобралиСандфельдЕнсен (Sandfeld Jensen, Bisњtningerne i moderne fransk, 1909, стр. 120) иЛерх (Е. Lerch, Prдdikative Partizipia fьr Verbalsubstantiva im Franzцs., 1912): Le verrou poussй l’avait surprise «Факт, чтодверьбылазакрытаназадвижку»; C’йtait son rкve accompli «Этобылоисполнениееесна». Аднекс не обязательно должен быть причастием, о чем свидетельствуют некоторые относительные предложения, приведенные у Сандфельда Енсена: Deuxjurysquicondamnentunhomme, зavousimpressionne, в котором зa (единственное число) ясно показывает характер сочетания. Ср. также Brunot, La pensйe et la langue, Paris, 1922, стр. 208.

Я склонен включить сюда также некоторые сочетания с «количественными определителями», которые нельзя понять в обычном смысле, например пословицу Toomanycooksspoilthebroth«Слишком много поваров портят похлебку», т.е. «Похлебку портит то обстоятельство, что поваров слишком много». Точнотакже: франц. Trop de cuisiniers gвtent la sauce; нем. Viele Kцche verderben den Brei; дат. Mange kokke fordжrver maden; англ. Many hands make quick work; дат. Mange hunde er harens dшd; англ. No news is good news; You must put up with no hot dinner. Все эти конструкции явно отличаются от таких сочетаний с адъюнктами, как Toomanypeoplearepoor«Слишком много людей бедны» или Nonewsarrivedonthatday«В этот день не было получено никаких новостей».

Нексус-субъюнкт

Теперь мы обратимся к нексусам-субъюнктам. Ни одно из обычных названий (duoablativi, ablativiconsequentiae, ablativiabsoluti, абсолютные причастия) не раскрывает сущности явления: «абсолютный» должно означать «стоящий вне синтаксических связей», но разве эти слова стоят действительно вне синтаксических связей в большей степени, чем другие субъюнкты? Причастие вообще не должно упоминаться в названии, так как причастия может и не быть, например dinnerover«после окончания обеда», Scipioneauctoreи т.п. Бругман (Вrugmann, KurzevergleichendeGrammatik, StraЯburg, 1904, § 815) делает попытку объяснить употребление различных падежей (родительного в греческом и санскрите, отложительного в латинском, дательного в готском, древневерхненемецком, древнеанглийском, древнеисландском и др. языках); по его мнению, причастие первоначально было обычным адъюнктом, который впоследствии «в результате сдвига синтаксического членения» стал ощущаться вместе с другим словом «как своего рода (временнуе и т.п.) придаточное предложение». По моему мнению, для этой конструкции характерны два момента: 1) здесь есть два компонента, находящихся в своеобразных отношениях друг с другом, т.е. в таких же отношениях, в каких находятся подлежащее и глагол в предложении thedogbarks«собака лает»; 2) все сочетание играет в предложении роль субъюнкта. Меня не интересует здесь вопрос, как следует объяснять латинский аблатив: был ли он первоначально локальным, темпоральным или инструментальным. В том виде, в каком мы его застаем, темпоральное Tarquiniorege отличается от hoctempore лишь тем, что rege стоит в другом отношении к своему первичному слову Tarquinio, чем hoc (адъюнкт) к первичному слову tempore. То же различие обнаруживается и между meinvito и hocmodo; обе конструкции обозначают образ действия[58] .

В романских языках нексус-субъюнкт еще настолько распространен, что можно ограничиться несколькими примерами: ит. Morto mio padre, dovei andare a Roma; Sonate le cinque, nonй piщ permesso a nessuno d’entrare; франц. Ces dispositions faites, il s’et retirй; Dieu aidant nous у parviendrons[59] . Исп. Concluнdos los estudos… pues no hube classe… Examinadas imparcialmente las cualidades de aquel niсo, era imposible desconocer su mйrito (Гальдос, ДоньяПерфекта, 83).

Ванглийскомязыкеэтаконструкциятакжевстречаетсядовольночасто, но, еслиотвлечьсяотнекоторыхособыхслучаев, онасвойственнаскореелитературномустилю, чемнародномуязыку; ср., например, We shall go, weather permitting «Мыпойдем, если позволит погода »; ср. такжеEverything considered, we may feel quite easy; This done, he shut the window; She sat, her hands crossed on her lap, her eyes absently bent upon them [60] ; He stood, pipe in mouth 3 ; Dinner over, we left the hotel. Таким образом, предикативной частью нередко бывают не только причастия или прилагательные, но и другие слова и группы слов.

В определенных случаях наблюдается тенденция вводить нексус-субъюнкт каким-нибудь словом, например словом once«раз»: Once themurdererfound, therestwaseasyenough«Раз убийца был найден, остальное оказалось достаточно легким»; ср. также франц. Une fois l’action terminйe, nous rentrвmes chez nous (sit ф t achevйe cette tвche).

В немецком языке нексус-субъюнкт распространен довольно широко, хотя это сравнительно недавнее явление. Привожу несколько примеров Пауля («DeutscheGrammatik», Halle, 3. 278): Louisekommtzurьck, einen Mantel umgeworfen ; Alle H д nde voll , wollenSienochimmermehrgreifen; Einen kritischen Freund an der Seite kommtmanschnellervomFleck. Пауль не объясняет, как следует понимать эту «разновидность свободного винительного падежа»; но его замечание (после примеров с пассивным причастием) о том, что «во всех этих случаях вместо пассивного атрибутивного причастия можно было бы употребить активное», равно как и упоминание (на стр. 284) о винительном падеже как о винительном дополнения, нисколько не помогает при рассмотрении конструкций без причастия. Керм (Curme, A Grammar of the German Language, New York, 1922, 266. 553) такжеговоритобактивныхпричастияхисчитает, чтовподобныхконструкцияхподразумевается habend: Dies vorausgeschickt [habend ], fahre ich in meiner Erzдhlung fort; Solche Hindernisse alle ungeachtet [habend ], richtet Gott diesen Zug aus. Я очень сомневаюсь, насколько можно объяснить «подразумеванием» происхождение этой конструкции. Во всяком случае, это не объясняет, каким образом (говоря словами Керма) «данная конструкция стала продуктивной, так что сказуемым предложения [по моей терминологии – нексуса] может быть не только перфектное причастие переходного глагола, но и перфектное причастие непереходного глагола, прилагательное, наречие и предложное сочетание».

Как нексус-субъюнкт можно рассматривать и формы родительного падежа в следующих немецких конструкциях: Unverrichteter Dinge kamerzurьck; Wankenden Schrittes erscheintderalteMann (Raabe, приведено у Керма).

«Абсолютный дательный» в древнегерманских языках часто объясняют влиянием латинской конструкции. В датском языке его роль весьма ограниченна, если не считать нескольких застывших выражений типа Alt vel overvejet , rejserjegimorgen; alt iberegnet ;Dine ord i њ re , trorjegdog…, как в нем. dein Wort in Ehren , букв. «твои слова в чести», т.е. «с должным уважением к твоим словам».

Необходимо прежде всего отметить, что субъектная часть нексуса-субъюнкта оформлялась везде каким-нибудь косвенным падежом, хотя, как мы уже видели, падежи были разные в разных языках. Но независимо друг от друга различные языки стали употреблять именительный падеж как падеж, более соответствующий функции подлежащего. Это стало правилом в современном греческом языке (Thumb, Handbuch, изд. 2‑е, 161); восходит оно еще, как мне сообщил Сандфельд, к апокрифическому евангелию от Фомы, 10.1: Met’ oligashēmerasskhiz ō n tis xula… epesenhē axinē «Через несколько дней, когда один человек колол дрова., упал топор». Тому же другу я обязан примером из ранней средневековой латыни: PeregrinatioSilviae, 16.7: Benedicens nos episcopus profectisumus«Когда епископ нас благословил, мы отправились в путь». В романских языках существительное не имеет падежных форм, но у местоимений мы находим именительный падеж: ср. ит. Essendo egli Cristiano, io Saracina (Ариосто); исп. Rosarionoseopondrб, queriendolo yo (Гальдос, Донья Перфекта, 121). В английском литературном языке восторжествовал именительный падеж: For, he being dead , withhimisbeautieslaine (Шекспир, Венера и Адонис, 1019). Иногда именительный падеж встречается и в немецком: см. у Пауля («DeutscheGrammatik», 3. 281 и 283), который дает следующий пример из Грильпарцера: DerWurfgeworfen, fliegtderStein, а также у Керма («AGrammaroftheGermanLanguage», 554), который приводит примеры из Шиллера, Ауэрбаха, Гауптмана и др.

В выражениях thisnotwithstanding (notwithstandingthis) «несмотря на это» и notwithstandingallourefforts«несмотря на все наши усилия» мы в сущности находим нексус-субъюнкт с первичными компонентами this и allourefforts и с отрицательным причастием – аднексом, но в настоящее время эти выражения фактически могут рассматриваться как сочетание предлога с его дополнением; точно так же обстоит дело и с нем. ungeachtet unsererBemьhungen, дат. uagtetvoreanstrengelser, а также с франц. pendant се temps, англ. duringthattime («в течение этого времени», первоначально – «пока продолжается это время»). Немецкий язык здесь идет еще дальше по пути переосмысления: прежний нексус-субъюнкт, оформленный родительным падежом, wдhrendesKrieges, мн. ч. wдhrenderKriege превратился в wдhrenddesKrieges, wдhrendderKriege, где wдhrend стало предлогом, управляющим родительным падежом.

В испанском языке обнаруживается сдвиг, который следует объяснять, исходя из естественного взаимоотношения между субъектом и объектом; факты и примеры взяты у Хансена (Hanssen, SpanischeGrammatik, Halle, 1910, § 39. 3), но толкование мое:

1) Группа подлежащего + причастие: estascosaspuestas, как во французском и в других языках.

2) То же и при обратном порядке слов: vistoquenoquiereshacerlo; oнdoslosreos«когда подсудимые были выслушаны» (то же и в примерах, приведенных выше; см. стр. 144). Первичный компонент стоит здесь после причастия, подобно тому как дополнение стоит после предикативной формы глагола в предложении. В результате этот компонент начинает пониматься как дополнение, а поскольку дополнения, обозначающие живые существа, в испанском языке оформляются предлогом б, этот предлог присоединяется к существительному и в этих сочетаниях; в итоге мы находим:

3) oнdo б losreos. Примечательно, что причастие уже не стоит в форме множественного числа: таким образом, эта конструкция оказывается параллельной конструкции активных предложений. типа Не oнdo б losreos«Я выслушал подсудимых» и может в какой-то степени рассматриваться как претерит активного причастия oyendo б losreos; другими словами, причастие употребляется в активном значении, а подлежащее отсутствует. Так языковое чутье говорящих на испанском языке в конечном счете привело к форме, обнаруживающей такую же структуру, как и форма, которая, по Керму (а, возможно, и по Паулю: см. выше, стр. 145), легла в основу соответствующей немецкой конструкции.

Очень часто нексус выражается формой родительного падежа и «абстрактным существительным»; ср., например, IdoubttheDoctor’scleverness«Я сомневаюсь в уме доктора», которое по содержанию примерно равно IdoubtthattheDoctorisclever«Я сомневаюсь, что доктор умен». Параллелизм между этой конструкцией и конструкцией с отглагольным существительным, например theDoctor’sarrival, вполне очевиден. Однако несмотря на это, традиционная грамматическая терминология ограничивает употребление термина «субъектный родительный падеж» последним сочетанием, хотя его в такой же мере можно применить и к случаям типа theDoctor’scleverness[61] . Более подробно по поводу обоих типов существительных см. в следующей главе.

Нексус отклонения

Во всех разнообразных видах нексуса, рассмотренных до сих пор, связь между двумя членами нексуса принимается в прямом или положительном смысле. Но теперь мы подходим к явлению, которое можно обозначить термином «нексус отклонения»; в этом случае связь между компонентами отвергается как невозможная; таким образом, значение нексуса является отрицательным. В речи это находит свое выражение в интонации, которая совпадает с интонацией вопроса, часто в усиленном виде, а нередко является особой для каждого компонента: мы увидим в одной из последующих глав, что вопрос и отрицание бывают тесно взаимосвязаны.

Существует два типа нексуса отклонения: во-первых, нексус с инфинитивом; ср. What? I loue! I sue! I seeke a wife! «Что? Я люблю! Я прошу! Я ищу жену!» (Шекспир); «Didyoudancewithher?» «Me dance!» « «Tытaнцeвaл c нeй?» – «Ятанцевал!»» (Теккерей); I say anything disrespectful of Dr. Kenn? Heavenforbid! «Я говорю что-то неуважительное о докторе Кенне? Боже упаси!» (Элиот)[62] . В последнем примере слова Heavenforbid показывают, каким образом отвергается мысль, выраженная в нексусе. Следующий пример из Браунинга свидетельствует о том, что, если развить эту конструкцию в полное предложение обычного образца, она будет соответствовать типу, рассмотренному выше, на стр. 138. She to be his, were hardly less absurd Than that he took her name into his mouth. Однако обычно предложения не заканчиваются подобным образом, поскольку эмоция находит достаточный выход в подлежащем и инфинитиве с соответствующей интонацией, на которую я указывал выше.

Другие языки пользуются тем же приемом: нем. Er! so was sagen!; дат. Han gifte sig!; франц. Toi faireзa!; ит. Io far questo!; лат. Mene incepto desistere victam? – в латинском языке мы встречаем такой винительный падеж с инфинитивом, какой требовался бы, если бы было добавлено сказуемое[63] .

Во-вторых, можно поставить рядом подлежащее и предикатив при той же вопросительной интонации и с тем же значением; мысль об их сочетании отвергается как нереальная или невозможная: Why, hisgrandfatherwasatradesman! he a gentleman! «Даведьегодедбылторговцем! Он джентльмен ! » (Дефо); ср. также The denunciation rang in his head day and night. He arrogant , uncharitable , cruel ! (Локк). Конечно, чтобы сделать значение предложения предельно ясным, к этому можно прибавить отрицание в качестве своего рода ответа: Не arrogant? No , never ! «Он высокомерен? – Нет , совсем, нет! » или Not he ! «Он – нет! «

То же самое наблюдается и в других языках: дат. Hun, utaknemlig!; нем. Er! in Paris!; франц. Lui avare? ит.п. Внемецкомязыкетакжес und: Er sagte, Er wolle Landvogt werden. Der und Landvogt! Aus dem ist nie was geworden (Френссен).

Предложения с нексусом отклонения можно добавлять к законченным (независимым) предложениям без глагола в предикативной форме, о которых шла речь выше. С другой стороны, они могут служить примером aposiopesis: под влиянием сильной эмоции говорящий оставляет предложение незаконченным, нередко ему просто трудно построить обычное предложение.

Заключение

Мы закончим данную главу обзором основных случаев нексуса в форме таблицы, включающей типичные примеры без классифицирующих обозначений. В первой колонке я поместил примеры с наличием глагола (в предикативной или непредикативной форме) или отглагольного существительного, а во второй – примеры, в которых отсутствует и то и другое.

1. the dog barks Happy the man, whose…
2. when the dog barks however great the loss
3. Arthur, whom they say is kill’d
4. I hear the dog bark He makes her happy
5. count on him to come with the window open
6. for you to call violati hospites
7. He is believed to be guilty She was made happy
8. the winner to spend everything considered
9. the doctor’s arrival the doctor’s cleverness
10. I dance! He a gentleman !

В примерах 1 и 10 нексус образует законченное предложение; во всех остальных случаях он является лишь его частью: либо подлежащим, либо дополнением, либо субъюнктом.


Приложение к главе IX . Связка. Предикатив

Здесь будет, пожалуй, уместным сделать несколько замечаний о том, что часто называют связкой, т.е. о глаголе is как показателе завершенности соединения (нексуса) двух понятий, находящихся друг с другом в таких отношениях, в каких находятся подлежащее и сказуемое. Логики во всех предложениях любят различать три элемента: субъект, связку и предикат; themanwalks«человек идет» трактуется как состоящее из субъекта theman, связки is и предиката walking. Лингвист должен признать такой анализ неудовлетворительным и не только с точки зрения английской грамматики, в которой iswalking отличается по значению от walks, но и вообще. Анализ представляет некоторые трудности, когда речь идет не о настоящем времени: themanwalked нельзя разложить на такое построение, которое включало бы форму is; оно может соответствовать только построению thamanwaswalking; но ведь логики всегда пребывают в сфере настоящего времени, выражающего вечные истины! Связка настолько отлична от типичного глагола, что многие языки вообще ее не имеют; другие в ряде случаев, как уже было показано выше, свободно обходятся без нее. Глагол be пришел к своему нынешнему состоянию в результате длительного процесса ослабления его более конкретного значения («расти»); первоначально он сочетался с предикативом точно так же, как сочетаются и теперь многие другие глаголы с более полным значением: ср. Не grows old «Онстановитсястар»; ср. такжеНе goes mad; The dream will come true; My blood runs cold; He fell silent; He looks healthy; It looms large; It seems important; She blushed red; It tastes delicious; This sounds correct ит.п. Можнодалее, заметить, чтопредикативупотребляетсянетолькопослеглаголов, нотакжепосленекоторыхчастиц, ванглийскомособеннопосле for, to, into, as: I take it for granted «Ясчитаюэтодоказанным»; ср. также You will be hanged for a pirate (Дефо); He set himself down for an ass; He took her to wife (устарелое); She grew into a tall, handsome girl; I look upon him as a fool идр. Особыйинтересэтопредставляетвконструкциях, упомянутыхвыше (стр. 141): with his brother as protector «сосвоимбратомвкачествезащитника»; ср. также The Committee, with the Bishop and the Mayor for its presidents, had already held several meetings. To же и в других языках: гот. eitawidedeinainadu юiudana«чтобы они сделали его королем»; нем. Das Wasser wurde zu Wein; дат. Blive til nar, Holde een for nar. Обратите внимание на форму именительного падежа в немецком языке: WasfьreinMensch, а также в датском: watvooreen и в русском после что за (ср. у Шекспира: Whatisheforafoole?). Интересно, что именно таким путем предлог for может управлять прилагательным (причастием); иначе это оказывается невозможным; ср. англ. I gave myself over for lost; лат. sublatus pro occiso; quum pro damnato mortuoque esset; pro certo habere alquid; ит. Giovanni non si diede por vinto; франц. Ainsi vous n’кtes pas assassinй, car pour volй nous savons que vous l’ кtes. Параллель между этими конструкциями и конструкциями с предикативом после глагола проявляется также в английских правилах употребления неопределенного артикля: эти правила одинаковы в обоих случаях: inhiscapacityasaBishop; inhiscapacityasBishopofDurham.

Глава X . Нексусные существительные. Заключительные замечания о нексусе

«Абстрактные существительные». Инфинитив и герундий. Заключительные замечания о нексусе.

«Абстрактные существительные»

Те, кто определяют существительные как названия веществ и предметов, встречаются с трудностями при рассмотрении таких слов, как красота, мудрость, белизна. Такие слова бесспорно являются существительными и во всех языках трактуются как существительные, но однако же не представляют собой названий веществ или предметов. В силу этого соображения принято различать два класса существительных – конкретные и абстрактные. Первые обозначаются также термином «имена реальных вещей» (англ. realitynouns, нем. Dingnamen, substanzbezeichnende Substantiva); они охватывают названия лиц и «предметов», к которым причисляются и такие более или менее «неосязаемые» явления, как звук, эхо, стих, молния, месяц и др. «Абстрактные существительные», в отличие от них, выделяются как «названия понятий» (англ. thought-names, нем. Begriffsnamen, Verdinglichungen). Различие между этими двумя классами довольно ясно: вряд ли когда-нибудь мы будем испытывать затруднение при отнесении того или иного существительного к первому или второму классу; и все же найти удовлетворительное определение для «абстрактных существительных» не легко.

Сначала посмотрим, как этот вопрос решается выдающимся логиком.

Кейнс (J.N. Keynes, StudiesandExercisesinFormalLogic, London, 1906, стр. 16) вносит следующее уточнение в определение конкретного существительного как названия предмета, а абстрактного – как названия атрибута: «Конкретное существительное – это название того, что рассматривается как имеющее атрибуты, т.е. как субъект атрибутов, а абстрактное существительное – это название чего-то, что является атрибутом к чему-то другому, т.е. атрибута субъектов». Однако на стр. 18 он замечает, что атрибуты сами могут быть субъектами атрибутов, например в предложении Unpunctualityisirritating«Непунктуальность досадна», и что «Unpunctuality, хотя и является по существу абстрактным существительным, но может употребляться так, что будет подходить под определение конкретных существительных». Но когда «названия, которые образовались как абстрактные и продолжают так употребляться, могут также употребляться и как конкретные существительные, т.е. являются названиями атрибутов, которые сами могут рассматриваться как имеющие атрибуты», Кейнс вынужден признать, что «этот вывод парадоксален». Из создавшегося затруднительного положения он видит два выхода, но отвергает первый как логически несостоятельный. Первый путь состоит в определении абстрактного существительного как названия того, что может рассматриваться в качестве атрибута чего-либо другого, и в определении конкретного существительного как названия того, что не может рассматриваться в качестве атрибута чего-либо другого. Поэтому Кейнс предпочитает второй путь: исходя из логических соображений, он отказывается от различения конкретных и абстрактных названий и заменяет его различием между конкретным и абстрактным употреблением названий, добавляя, что «как логики мы мало имеем отношения к абстрактному употреблению названий», поскольку, «когда название употребляется в качестве подлежащего или сказуемого в несловесном предложении[64] , его употребление всегда конкретно».

Это фактически равносильно отказу от всякого различения вообще, а между тем никто не станет отрицать, что такие слова, как твердость, находятся в совершенно иной плоскости, чем такие слова, как камень. Мне кажется, что выводы Кейнса обусловлены неудачным термином «абстрактный» и особенно его антонимом «конкретный»: эти слова в обычном языке часто употребляются для обозначения различий, не имеющих никакого отношения к тому, что интересует нас здесь, и это особенно ясно проявляется в статье Далерюпа (V. Dahlerup, Abstrakterogkonkreter, «Dania», 10. 65 и сл.), в которой он утверждает, что различие между абстрактным и конкретным является относительным, и применяет его не только к существительным, но и ко всем другим разрядам слов. Hard«твердый» конкретно в сочетании ahardstone«твердый камень», но абстрактно в сочетании hardwork«тяжелая работа»; towards«к», «по отношению к» конкретно в предложении Не movedtowardsthetown«Он двигался к городу», но абстрактно в сочетании hisbehaviourtowardsher«его поведение по отношению к ней»; turn«поворачиваться», «становиться» конкретно в предложении Не turnedround«Он обернулся», но абстрактно в предложении Не turnedpale«Он побледнел». При таком употреблении, слово «конкретный» обозначает главным образом то, что во внешнем мире характеризуется осязаемостью, пространственностью и доступностью органам чувств, а слово «абстрактный» – то, что существует в сознании, без сомнения, согласуется с пониманием этих терминов в обычном языке, но не помогает понять своеобразия слов типа белизна по сравнению с другими существительными.

Хазлитт (W. Hazlitt, NewandImprovedGrammar, 1810, Предисловие, viii) говорит: «Существительное – это не название предмета и не название вещества, а название вещества, предмета или понятия, рассматриваемого само по себе, как самостоятельная вещь. Иначе говоря, существительное не является названием предмета, который действительно существует сам по себе (согласно прежнему определению); существительное – это название предмета, который рассматривается как существующий сам по себе. Например, если мы говорим о белом как о состоянии или качестве снега, это будет прилагательное; но если мы отвлекаем понятие «белый» от вещества, которому оно принадлежит, и рассматриваем этот цвет как он есть сам по себе или как предмет нашей речи, оно становится существительным: например, в английском предложении Whiteorwhitenessishurtfultothesight«Белое или белизна вредны для зрения».

По существу та же мысль встречается и у многих других современных авторов, определяющих существительные типа белизна (с небольшими вариациями) как «фиктивно субстантивные слова», «названия лишь воображаемых веществ», «представления, которые мыслятся как самостоятельные предметы», «предметно осмысляемые понятия», «простые названия, которые мыслятся и поэтому грамматически трактуются, как если бы они были самостоятельными предметами» (Noreen, VеrtSprеk, 256 и сл.[65] ). Несмотря на такое единодушие, я позволю себе заявить, что, когда я говорю о красоте молодой девушки или о мудрости старика, я вовсе не думаю об этих качествах как о вещах или реальных предметах; для меня это только иной способ выражения мысли: «она красива», «он мудр» и т.п. Когда Вундт говорит, что слово «человечность» (Menschlichkeit) обозначает качество в такой же степени, как слово «человеческий», он совершенно прав. Однако он заблуждается, утверждая, что субстантивная форма облегчает осмысление этого качества как предмета. Мистели (Misteli) не говорит об этом, обращая внимание исключительно на грамматическую сторону. Но никто по-настоящему не объясняет, как и почему все языки выработали такого рода существительные для адъективных. понятий.

Аналогичные взгляды высказывал и Суит еще задолго до Вундта и Мистели (1876, «CollectedPapers», 18; ср. «ANewEnglishGrammar», §§ 80, 99): «Превращение white«белый» в whiteness«белизна» является чисто формальным приемом, который дает возможность употребить слово-атрибут как подлежащее предложения… Whiteness правильно характеризуется как «абстрактное» имя, как обозначение атрибута безотносительно к предметам, которые обладают этим атрибутом. White, однако, считается коннотирующим… Дело, конечно, в том, что white точно так же абстрактно, как и whiteness, причем оба имеют абсолютно одинаковое значение». По Суиту, таким образом, «Единственным удовлетворительным определением части речи должно быть определение, основанное на чисто формальных критериях: snow«снег», например, является существительным не потому, что оно обозначает предмет, а потому, что оно может быть подлежащим предложения, может образовать форму множественного числа с помощью s, имеет определенный префикс [т.е. определенный артикль] и т.д.; по тем же причинам к существительным следует отнести whiteness»[66] .

Суит прав, когда говорит, что white и whiteness одинаково абстрактны (в смысле «отвлеченный от конкретных вещей»), но он неправ, когда считает, что оба слова имеют совершенно одинаковое значение. Различие, возможно, очень тонкое, но оно все же существует, иначе зачем бы потребовалось всем народам иметь отдельные слова для этих двух понятий? Заметьте, что в каждом из случаев употребляются разные глаголы: being white= having whiteness; Theministeris (becomes) wise«Министр есть (становится) мудр»; Не possesses (acquires) wisdom«Он обладает мудростью (приобретает мудрость)». В идо Кутюрб остроумно создал для существительных окончание – eso, которое представляет собой корень глагола es-ar«быть» с субстантивным окончанием – о: blind-es-o« «бытие» слепым», т.е. «слепота», superbeso«гордость» и др. Здесь можно было бы возразить, что таким путем в слово протаскивается понятие «существования» и что это аналогично тому, как лингвисты имеют обыкновение протаскивать (не выраженную и ненужную) связку есть в русские предложения типа дом нов. Но Кутюра совершенно правильно подметил кардинальную истину, что в такие существительные адъективный элемент входит в качестве предикатива. Это именно и характерно для подобных образований: они являются существительными-предикативами[67] .

Очевидно, рассматриваемые здесь существительные, образованные от прилагательных, весьма сходны с отглагольными существительными (названиями действий, nominaactionis) типа приход, прибытие, движение, изменение, существование, отдых, сон, любовь и т.п.[68] Примеры показывают, что термин «название действия» не точен, если не считать действиями состояние, например отдых или сон. Свою собственную точку зрения я уже изложил: начав с того, что IsawtheDoctor’sarrival«Я видел прибытие доктора» = IsawtheDoctorarrive«Я видел доктора прибывающим» и IsawthattheDoctorarrived«Я видел, что доктор прибыл», aIdoubttheDoctor’scleverness«Я сомневаюсь в уме доктора» = IdoubtthattheDoctorisclever«Я сомневаюсь в том, что доктор умен», я пришел к выводу, что необходимо выделить в особый разряд слова, которые мы будем называть нексусными существительными, подразделив их на глагольные нексусные слова (arrival) и предикативные нексусные слова (cleverness).

Остается рассмотреть употребление слов этого разряда, или, вернее, установить, с какой целью они употребляются в речи. По моему мнению, преимущество слов этого разряда в том, что они дают возможность избегать громоздких выражений, поскольку иначе для передачи той же мысли пришлось бы прибегнуть к придаточным предложениям. Попробуйте, например, обойтись без выделенных существительных в следующем отрывке из недавно вышедшего романа: Hisdisplay ofanger wasequivalenttoanadmission ofbelief intheother’sboastedpower ofdivination .

Такая возможность приобретает еще большее значение благодаря следующему обстоятельству: когда глагол или предикатив возводится в ранг существительного, происходит соответствующее изменение ранга и у подчиненных слов: третичные компоненты становятся вторичными, четвертичные – третичными. Иначе говоря, субъюнкт становится адъюнктом, а суб-субъюнкт – субъюнктом; в результате оказывается возможным строить предложения с легкостью, которая вполне окупает сопутствующее превращение первичного компонента (подлежащего или дополнения) во вторичный (адъюнкт – «субъектный» или «объектный» родительный падеж).

Это необходимо пояснить несколькими примерами. Если мы сравним предложения: Чрезвычайно быстрое прибытие доктора и необычайно внимательный осмотр пациентка привели к ее очень быстрому выздоровлению и Доктор прибыл чрезвычайно быстро и осмотрел пациентку необычайно внимательно; она выздоровела очень скоро, мы увидим (обозначая ранг слова римскими цифрами), что глаголы прибыл, осмотрел, выздоровела (II) превратились в существительные прибытие, осмотр, выздоровление (I), субъюнкты (наречия) быстро, внимательно, скоро (III) стали адъюнктами (прилагательными) быстрый, внимательный, скорый (II); причем превращение суб-субъюнктов (IV) в субъюнкты (III) не сопровождалось никакими формальными изменениями: чрезвычайно, необычайно, очень. С другой стороны, первичные слова (подлежащее и дополнение) доктор, пациентка, она (I) превратились во вторичные (адъюнкты): доктора, пациентки, ее (II).

Сходные сдвиги наблюдаются и в предложении Мы обнаружили действительно (III) удивительный (II) ум (I) доктора (II) по сравнению с предложением Мы обнаружили, что доктор (I) был действительно (IV) удивительно (III) умным (II) (если действительно отнести к глаголу, тогда его нужно причислить к III рангу).

Существительные-предикативы также очень удобны в часто употребляющихся английских конструкциях, где они являются дополнением к предлогу with; они дают нам возможность избавиться от растянутых субъюнктных групп: ср. Не worked with positively surprising rapidity (вместо positively surprisingly, rapidly), with absolute freedom, with approximate accuracy ит.п. Ср. такжесдвиги, окоторыхговорилосьвыше, стр. 101.

Теперь мы можем ближе познакомиться с грамматическим явлением, которое обычно называют «родственным дополнением «[69] . Назначение этой конструкции нельзя понять, если начинать с таких примеров, как Idreamedadream«Мне приснился сон» (Onions, AnAdvancedEnglishSyntax, London, 1904, 35) или лат. servitutem servire. Ведь такие сочетания по меньшей мере чрезвычайно редко встречаются в речи – по той простой причине, что подобное дополнение бессодержательно и ничего не прибавляет к понятию, выраженному глаголом. Вречивстречаютсяпредложенияследующеютипа: I would faine dye a dry death (Шекспир); I never saw a man die a violent death (Раскин); She smiled a little; smile and bowed a little bow (Тролоп); Mowgli laughed a little short ugly laugh (Киплинг); He laughed his usual careless laugh (Локк); He lived the life, and died the death of a Christian (Каупер) ит.п.

Эти примеры показывают, что нексусное существительное дает простое средство для введения какой-нибудь характерной черты в форме адъюнкта, которую было бы очень трудно или невозможно присоединить к глаголу в форме субъюнкта (ср. также fightthegoodfight«дать хороший бой», которое отличается от fightwell«сражаться хорошо»). Иногда эта дополнительная характеристика прибавляется как своего рода приложение, и тогда она отделяется. запятой или тире, например Thedogsighed, theinsincereandpity-seekingsighofaspoiltanimal (Беннет); Kittylaughed – alaughmusicalbutmalicious (Mrs. H. Ward). Аналогичный способ применяется и в других случаях, когда выразить специальное пояснение ко вторичному слову при помощи субъюнкта весьма трудно; в таком случае слово-предикатив свободно присоединяется к предложению как носитель дополнительной характеристики в форме адъюнкта: Не hadbeentooproudtoask – theterribleprideofthebenefactor«Он был слишком горд, чтобы просить, – ужасная гордость благодетеля» (Беннет); Herfacewasverypale, agreyishpallor (Mrs. Ward). Нередкоэтопояснениевводитсяпредлогом with: She was pretty, with the prettiness of twenty; I am sick with a sickness more than of body, a sickness of mind and my own shame (Карлейль).

Если же я прибавлю к этому, что нексусные существительные также удобны и в тех случаях, когда язык не допускает придаточных предложений, – например после upon в предложении Closeuponhisresignationfollowedhislastillnessanddeath«За его отставкой вскоре последовала его последняя болезнь и смерть», – то, надеюсь, станет достаточно ясно, какую роль играют эти образования для экономии речи[70] . Однако существительными указанною типа, как многими хорошими вещами в этом мире, могут и злоупотреблять. Это хорошо показано в интересной статье Германа Якоби об именном стиле в санскрите (HermannJacobi, «IndogermanischeForschungen», 14. 236 и сл.). Когда языки начинают стареть (alterndeSprachen!!), они, по его словам, обнаруживают склонность к именным выражениям, особенно если они в течение долгого времени служили средством передачи научного мышления. Создается мнение, что мысли можно точнее и адекватнее выражать с помощью существительных, чем с помощью более «изобразительных» глаголов (diemehrderSphдrederAnschauungsichnдherndenVerba).

«Санскрит стал в Индии привилегированным средством выражения для тех, кто получает высшее образование; его уже не понимают в низших классах; он перестал употребляться в других областях человеческой жизни. В то время как санскрит все более и более отходил от практических нужд повседневной жизни, он вместе с тем все больше и больше использовался в высшей умственной деятельности; и по мере того как сфера мыслей, которые надо было выразить, сужалась, абстрактный способ выражения становился все более и более необходимым». Все это, естественно, повело к тому, что язык стал отдавать предпочтение существительным, точнее говоря, нексусным существительным.

Мнекажется, чторазличиемеждудвумятипамистиляможнопоказать, сравнивпоследнеепредложениевнемецкоморигиналеивмоеманглийскомпереводе: Mit der zunehmenden Abkehr von der gemeinen Alltдglichkeit des Daseins und der damit hand in hand gehenden Zuwendung zum hцheren geistigen Leben stieg in dem sich also einengenden Ideenkreise, welchem das Sanskrit als Ausdrucksmittel diente, das Bedьrfnis begrifflicher Darstellung. – While Sanskrit was increasingly diverted from the practical details of everyd ay life and was simultaneously used more and more to serve the interests of the higher life of the intellect, abstract methods of diction were more and more needed as the sphere of ideas to be expressed became narrower and narrower. Немецкая научная проза иногда приближается к санскритской манере, описанной Якоби.

Когда мы выражаем существительными то, что обычно выражается предикативными формами глагола, наш язык становится не только более абстрактным, но и мало понятным; наряду с другими обстоятельствами этому способствует еще и то, что в отглагольном существительном исчезает ряд животворящих моментов глагола (время, наклонение, лицо). Поэтому именной стиль может быть уместен в философии, но и там он иногда только облекает простые мысли в тогу глубокой мудрости; в повседневной же речи он оказывается мало применимым.

Инфинитив и герундий

Интересно отметить, как в ходе истории языков отглагольные существительные иногда утрачивают ряд характерных черт существительного и приобретают некоторые из характерных черт глагола, – мы назвали их «животворящими»; иначе говоря, интересно наблюдать, как говорящие на разных языках начинали трактовать отглагольные существительные подобно тому, как они привыкли трактовать предикативные формы глагола.

Это случилось с английскими инфинитивами, которые, по общему мнению, являются окаменевшими падежными формами прежних отглагольных существительных. Они сблизились с предикативными формами глагола морфологически и синтаксически, хотя и не в одинаковой степени в разных языках: они могут принимать дополнение в том же самом падеже, что и обычные глаголы (винительном, дательном и т.п.); они допускают сочетания с отрицаниями и другими субъюнктами; у них развиваются временны е различия (перфектный инфинитив типа лат. amavisse, англ. tohaveloved, в некоторых языках также инфинитив будущего времени); наконец, им свойственно различие между действительным и страдательным залогами (ср., например, форму страдательного залога лат. amari, англ. tobelovedи т.п.). Все эти черты чужды таким словам, как movement«движение», construction«сооружение», belief«вера». Дальнейшее уподобление инфинитива предикативным формам глагола наблюдается в тех языках, которые допускают сочетание инфинитива с подлежащим в именительном падеже; см. стр. 135.

В некоторых языках инфинитив может употребляться с определенным артиклем. Эта субстантивная черта дает возможность узнавать функцию инфинитива в предложении, которая видна из падежной формы артикля. Там, где артикль стоит при сочетаниях типа греческого «винительного с инфинитивом», он имеет бульшую ценность, чем там, где он присоединяется только к «оголенному» инфинитиву, как в немецком языке[71] .

Процесс, который мы наблюдаем в инфинитиве, обнаруживается также и в некоторых других отглагольных существительных. Дополнение в винительном падеже встречается в редких случаях в санскрите, греческом и латинском языках, например, в часто цитируемом предложении из Плавта: Quidtibihanccuratios rem ? (Delbrьck, Synt., 1. 386). В некоторых славянских языках, в частности в болгарском, стало обычным присоединять дополнение в винительном падеже к отглагольному существительному на – ание и с другими соответствующими окончаниями. В датском отглагольное существительное на – en может принимать дополнение, но в том лишь случае, если глагол и дополнение образуют тесное семантическое единство, что проявляется в объединяющем ударении на дополнении: denneskiftentilstand, tagendelilykkenи т.п.; примеры см. в моей книге «Fonetik», 565.

Самый интересный случай в этом отношении представляет английская форма на – ing, которая показывает, как в результате длительного исторического развития чистые существительные, образованные от определенных глаголов, приобретали все большее количество признаков предикативных форм глагола («GrowthandStructureoftheEnglishLanguage», LeipzigandOxford, 1923, § 197 и сл.). Теперь форма на – ing может принимать дополнение в винительном падеже (on seeing him) и сочетаться с наречием (Не proposedourimmediatelydrinking abottletogether), она приобрела перфектные формы (happyinhaving found afriend) и формы страдательного залога (forfearofbeing kille d). Что касается подлежащего, которое первоначально всегда ставилось в родительном падеже и даже теперь нередко стоит в этом падеже, то оно часто встречается в общем падеже (Не insistedontheChamber carryingouthispolicy; withoutoneblow beingstruck), а в разговорной речи спорадически может стоять в именительном (insteadofhe convertingtheZulus, theZuluchiefconvertedhim, с сильным ударением на he). Когда англичанин говорит There is some possibility of the place having never been inspected by the police, он отклоняется в четырех грамматических пунктах от конструкции, которую употребил бы его предок шестьсот лет назад (общий падеж, перфект, страдательный залог, наречие).

Здесь можно упомянуть также и латинский герундий. Развитие этой формы довольно интересно. В латинском языке существовало пассивное причастие на – ndus (герундив), которой могло употребляться точно таким же образом, как другие причастия и прилагательные, в результате чего получался нексус (ср. выше, стр. 142): ср. Elegantiaaugeturlegendis oratoribus et poetis букв. «Изящество увеличивается читаемыми ораторами и поэтами». Наряду с сочетанием cupiditaslibrilegendi, которое следует толковать точно так же, стало возможным сказать cupiditaslegendi без какого-либо существительного в качестве первичного слова; это далее повело к тому, что legendi стало восприниматься как своею рода родительный падеж от инфинитива, допускающий постановку дополнения в винительном падеже. Таким образом, возникло то, что трактуется сейчас как особая форма глагола, которая склоняется по падежам (кроме именительного) в единственном числе, подобно обычному существительному среднего рода, и называется герундием (см. Sommer, Handbuch, der lateinischen Laut – und Formenlehre, 631). ПервоначальнуюиболеепозднююконструкциинаходимводномпредложенииуЦезаря: neque consilii habendi neque arma capiendi spatio dato[72] .

Заключительные замечания о нексусе

Поскольку я особо подчеркивал, что в нексус входят два понятия (в противоположность юнкции, где оба компонента образуют единое понятие), читатель, может быть, будет удивлен тем, что я ставлю здесь вопрос о возможности нексуса, включающего лишь один компонент, и особенно тем, что я отвечаю на этот вопрос положительно. Бывают случаи, когда налицо только первичный компонент или только вторичный компонент, но тем не менее они так сходны с обычным нексусом, что их невозможно отграничить от него. Однако тщательный анализ показывает, что обычных два компонента нексуса всегда должны присутствовать в сознании и только в языковом выражении один из них может отсутствовать.

Прежде всего бывают случаи, когда мы имеем только первичный компонент, или, иначе говоря, нексус без аднекса. Это видно из следующего английского предложения: (Didtheyrun?) Yes , I made them «(Они побежали?) Да, я их заставил ». Это предложение означает то же самое, что и Imadethemrun«Я заставил их побежать»; и, таким образом, как бы парадоксально это ни звучало, мы все-таки находим здесь винительный падеж с инфинитивом, но без инфинитива; them подразумевает здесь подлинный нексус и отличается от дополнения в предложении (Whomadetheseframes?) I made them «(Кто сделал эти рамы?) Я их сделал ». В разговорном английском языке точно так же встречается самостоятельное употребление to, выступающее вместо сочетания инфинитива с to: I told them to (= Itoldthemtorun) «Я велел им бежать». Психологически – это случаи явления aposiopesis («внезапно оборванных предложений» – «stop-shortsentences» или «pull-upsentences» в моей терминологии; см. «Language», 251): инфинитив опускается так же, как и в предложении (Willyouplay?) Yes, I will «(Будетевыиграть?) – Да , буду » илиYes, I am going to (I am willing to, anxious to ).

Далее встречается нексус, состоящий только из вторичного компонента без первичного. Это особенно часто наблюдается в восклицаниях, где нет надобности сообщать слушателю, о чем идет речь; подобные конструкции образуют законченные отрезки коммуникации и должны без колебаний причисляться к предложениям, например: Beautiful! «Прекрасно!»; How nice! «Какхорошо!»; What an extraordinary piece of good luck! «Какая исключительная удача!» В действительности мы имеем здесь дело с предикативами: ср. Thisisbeautifulи т.п.: предикатив возникает первым в сознании говорящего; если же после этого говорящий присоединяет к нему подлежащее, то получается предложение, рассмотренное выше, стр. 138: Beautifulthisview! Можно избрать и другой путь, добавив вопрос: Beautiful, isn’tit? (так же, как Thisviewisbeautiful, isn’tit?[73] ).

Я думаю, что о нексусе без первичного слова можно говорить и тогда, когда достаточно одной предикативной формы глагола без местоимения или существительного в качестве подлежащего: лат. dico, dicis, dicit«говорю, говоришь, говорит». Нередко глагол в 3‑м лице в различных языках обозначает «обобщенное лицо» (франц. on); см. примеры у Н. Pedersen и J. Zubatэ, Kьhn’sZeitschriftfьrvergieichendeSprachforschung, 40, 134 и 478 и сл.

В наших современных языках подлежащее обычно должно быть выражено, а те немногие случаи, где оно опущено, можно объяснить как явление prosiopesis, которое становится иногда обычным в некоторых устоявшихся восклицаниях: Thankyou«Благодарю вас», нем. Danke, Bitte; ср. такжеангл. Bless you, Confound it!; Hope I’m not boring you.

Во всех случаях, рассмотренных до сих пор, одночленный нексус представлял собой самостоятельное предложение. Но он может быть и частью предложения. Первичное слово отсутствует в нексусе, который является дополнением к глаголу makes в английской пословице Practicemakesperfect«Практика делает совершенным», т.е. «делает кого-то совершенным»; такое явление очень часто встречается в датском языке: Pengealenegшrikkelykkelig«Деньги не делают [человека] счастливым»; Jegskalgшreopmжrksompе at…; ср. нем. Ich mache darauf autmerksam, daЯ…

Нередко употребляется и конструкция винительного падежа с инфинитивом, в которой отсутствует форма винительного падежа: Liveandlet live «Жить и давать жить »,make believe «заставать верить »;I have heard say «Я слышал, как говорили »; Lat see nowwhoshaltelleanothertale (Чосер; теперь это устарело). В датском языке такая конструкция встречается часто: Hanlodlyse tilbrylluppet; Jegharhшrtsige at …, и т.п. Также и в немецком и французском языках. Невыраженное первичное есть «обобщенное лицо». В нем. ich bitte zu bedenken оно может быть 2‑м лицом.

Но это не единственные случаи, когда первичный компонент нексуса остается невыраженным. В подавляющем большинстве случаев при употреблении инфинитива или нексусного существительного нет необходимости указывать подлежащее нексуса особо. Оно может быть ясно видно из контекста: ср. Iliketo travel и Iliketravelling «Я люблю путешествовать » (невыраженный первичный компонент – I); Itamusedherto tease him «Ее забавляло дразнить его » (первичный компонент – she); Не foundhappiness inactivity andtemperance «Он нашел счастье в деятельности и умеренности » (первичный компонент – he) и т.п. Это может быть и «обобщенное лицо» (франц. on): То travel ( travelling ) isnoteasynowadays«Путешествовать в наши дни не легко»; Activity leadstohappiness «Деятельность ведет к счастью »; Poverty isnodisgrace«Бедность – не позор» и т.п. На то, что первичный компонент, будучи невыраженным, все же присутствует в сознании, указывает возможность употребления «возвратных» местоимений, т.е. местоимений, свидетельствующих о тождестве подлежащего и дополнения и т.п. при инфинитивах и нексусных существительных: ср. англ. todeceiveoneself «обманывать себя », controlofoneself (self-control); contentmentwithoneself , дат. At elske sin nжste som sig selv er vanskeligt; Glжde over sit eget hjem; нем. Sich mitzuteilen ist Natur; лат. Contentum rebus suis esse maximae sunt divitiae (Цицерон); тожесамоеивдругихязыках.

Я думаю, что, уделив основное внимание понятию нексуса и необходимости «первичного компонента», или подлежащего, а не обычным определениям, я достиг лучшего толкования «абстрактных существительных», «имен действия» (nominaactionis) и инфинитивов, а особенно роли этих форм в экономии речи. Действительно, ничего нельзя извлечь из определения, согласно которому инфинитив – это «такая форма глагола, которая лишь выражает глагольное понятие, не приписывая его никакому подлежащему» (Оксфордский словарь), или другое определение: «инфинитив – это форма, выражающая понятие глагола, но не сказуемое к определенному подлежащему, с которым она могла бы образовать предложение» (Мадвиг); на это можно было бы возразить, что в действительности часто имеется определенное подлежащее, иногда выраженное, а иногда подразумеваемое из контекста; с другой стороны, подлежащее предикативной формы глагола очень часто является в такой же степени неопределенным, как и подлежащее инфинитива, употребленного самостоятельно. Я осмелюсь надеяться, что читатель найдет в настоящей главе и в предыдущих главах обобщение многочисленных явлений, бросающих свет друг на друга, и что, таким образом, будет оправдано выделение приведенных выше конструкций в особый разряд, для которого термин «нексус» не окажется неприемлемым.

Глава XI . Подлежащее и сказуемое

Различные определения. Психологическое и логическое подлежащее. Грамматическое подлежащее. Конструкция thereis.

Различные определения

Рассмотрение двух компонентов нексуса до некоторой степени уже предвосхитило вопрос о взаимоотношениях подлежащего и сказуемого: в тех нексусах, которые составляют законченное предложение, «первичный компонент», как было уже показано, является подлежащим, а аднекс («вторичный компонент») – сказуемым; говоря о других видах нексуса, можно употреблять также термины «подлежащная часть» (subject-part) и «сказуемостная часть» (predicate-part) вместо терминов «первичный компонент» и «аднекс».

Теперь рассмотрим различные определения, которые были даны «подлежащему» и «сказуемому» в предшествующих работах; в них, как правило, не принималось во внимание ничего, кроме «предложений» или даже еще более ограниченного разряда – «суждений». Исчерпывающее критическое рассмотрение всего, что по этому поводу было сказано грамматистами и логиками, потребовало бы целого тома, но я надеюсь, что нижеследующие замечания окажутся вполне достаточными.

Иногда говорят, что подлежащее представляет собой относительно знакомый говорящему компонент, в то время как сказуемое вводит нечто новое. «Говорящий вкладывает в подлежащее все то, что слушатель, как он знает, считает известным; в сказуемом он присоединяет к этому то новое, что должно быть сообщено в предложении… Говоря «А есть В», мы подразумеваем: «Я знаю, что вы знаете, кто такой А, но вы, может быть, не знаете, что он является тем же лицом, что и В» (Baldwin, Dict. ofPhilosophyandPsychol., 1902, т. 2, 364). Это справедливо для большинства предложений, но не для всех. Ведь в ответ на вопрос «Кто это сказал?» мы говорим «Это сказал Петр»; Петр выступает как новое лицо, но он, без сомнения, представляет собой подлежащее. «Новое» не всегда содержится в сказуемом; однако оно всегда заключается в связи подлежащего и сказуемого, т.е. в самом факте соединения этих двух компонентов, или, иначе, в «нексусе»; ср. выше все сказанное о различии между юнкцией и нексусом, стр. 130–132.

Другие утверждают, что роль сказуемого состоит в уточнении и определении того, что было вначале неясным и неопределенным; следовательно, подлежащее – это определяемое (determinandum), которое лишь при помощи сказуемого становится определенным (determinatum) (Keynes, StudiesandExercisesinFormalLogic, 96; Noreen, VеrtSprеk, 5. 153; Stout, AnalyticPsychology, London, 1902, 2. 213). Однако эта характеристика больше подходит к такому адъюнкту, как blushing«краснеющая» в сочетании theblushinggirl«краснеющая девушка», чем к blushes«краснеет» в предложении thegirlbiushes«девушка краснеет». Здесь определяется не девушка, а вся ситуация.

Еще одно часто встречающееся определение гласит: подлежащее – это то, о чем говорится, а сказуемое-то, что высказывается о подлежащем. Это справедливо в отношении многих, может быть даже большинства, предложений, хотя неискушенный человек, вероятно, был бы склонен сказать, что подобное определение ему мало помогает; в таком предложении, как JohnpromisedMaryagoldring«Джон обещал Мери золотое кольцо», он выделил бы четыре предмета, о которых что-то высказывается и которые поэтому могли бы считаться подлежащими: (1) Джон, (2) обещание, (3) Мери и (4) кольцо. Такое распространенное определение, в соответствии с которым подлежащее отождествляется с предметом или темой разговора, неудовлетворительно; лучше всего это можно понять, если проследить, куда оно заводит такого выдающегося психолога, как Стаут (Stout, AnalyticPsychology, 2. 212 и сл.). В знаменитом отрывке Стаут исходит из приведенного определения и затем приходит к такому пониманию подлежащего и сказуемого, которое, безусловно, весьма далеко от того, что грамматист понимает под подлежащим и сказуемым: «Сказуемое предложения есть определение того, что не было до этого определено. Подлежащее есть первичная характеристика общей темы, к которой затем присоединяется новая характеристика. Подлежащее – это результат предыдущей мыслительной деятельности, являющийся основой и исходной точкой для дальнейшего развития. Дальнейшее развитие – это сказуемое. Предложения в процессе мышления – это то же, что шаги в процессе ходьбы. Нога, на которой сосредоточен вес тела, соответствует подлежащему. Нога, которая передвигается вперед, чтобы занять новое место, соответствует сказуемому… Все ответы на вопросы являются сказуемыми как таковыми, а все сказуемые могут рассматриваться как ответы на возможные вопросы. Если утверждение Я голоден является ответом на вопрос Кто голоден?, сказуемым будет я. Если же задан вопрос С вами что-то неладно?, сказуемым будет голоден. Каждый новый шаг в течении мысли можно рассматривать как ответ на вопрос. Подлежащее является, так сказать, формулировкой вопроса, а сказуемое – ответом».

Если все это будет считаться логическим следствием известного определения подлежащего, то грамматисты не могут пользоваться им, поскольку оно не помогает им ни в малейшей мере. Очень плохо, что английским грамматистам приходится пользоваться словом subject«подлежащее», которое в обычной речи наряду с другими значениями имеет значение «тема» («тема разговора»).

Психологическое и логическое подлежащее

Многое из того, что грамматисты и логики написали о так называемом психологическом и логическом подлежащем и сказуемом, вызвано путаницей, проистекающей из двусмысленности слова subject. Перечисленные термины применяются разными авторами к самым различным понятиям. Это будет видно из нижеследующего обзора, который, вероятно, ни в какой мере не является исчерпывающим.

1) Последовательность во времени. Так, Габеленц (G. v. d. Gabelentz, ZeitschriftfьrVцlkerpsychologieundSprachwissenschaft, VI и VIII; сокращенно в книге DieSprachwissenschaft, Leipzig, 1891, стр. 348 и сл.) говорит: слушатель сначала воспринимает слово А и спрашивает, полный ожидания: «Что с А?» Затем он слышит следующее слово В и, сочетая их вместе, спрашивает снова: «Что с (А + В)?» Ответом является С и так далее. Каждое последующее слово является сказуемым к подлежащему, заключенному в том, что он уже слышал. Это аналогично явлению, которое происходит с двумя катушками телеграфного аппарата: на одной стороне – катушка с уже заполненной лентой, и она все время увеличивается, на другой стороне – катушка с пустой лентой, которая, разматываясь, увеличивает размеры первой. Говорящий знает заранее, что содержится в одной катушке и что заполнит ленту, намотанную на другой катушке. Что же тогда заставляет его сказать сначала А, а затем В и т.д.? Очевидно, на первое место он помещает то, что порождает у него мысль – его «психологическое подлежащее», на второе же-то, что он о нем думает – его «психологическое сказуемое»; затем оба они вместе взятые могут стать подлежащим дальнейших размышлений и дальнейших высказываний. (Подобным же образом: Mauthner, KritikderSprache, 3. 217 и сл.)

Это очень интересно. И Габеленц с этой точки зрения дает искусный анализ предложения Habemussenatusconsultumintevehemensetgrave, который можно привести в любой работе, посвященной психологической стороне порядка слов; но сходство между этими явлениями и отношениями в сочетании «подлежащее – сказуемое» весьма отдаленное, и обозначать то и другое одним и тем же термином не следует. Термин Вегенера «экспозиция» для обозначения того, что Габеленц называет психологическим подлежащим, оказывается более удачным. Однако необходимо помнить, что порядок слов в живом языке не определяется целиком и полностью психологическими соображениями; иногда он бывает чисто условным, соответствующим правилам данного языка и не зависящим от воли говорящею.

2) Новое и важное. Пауль (Paul, DeutscheGrammatik, 3. 12) сначала как будто соглашается с Габеленцем, определяя психологическое подлежащее как мысль или ряд мыслей, которые появляются в сознании говорящего первыми, а психологическое сказуемое, – как то, что затем присоединяется (neuangeknьpft) к ним. Но он сводит это определение на нет, когда добавляет, что хотя мысль-подлежащее и появляется в сознании говорящего первой, подлежащее иногда ставится на втором месте, поскольку в момент начала речи мысль-подлежащее, особенно под влиянием сильной эмоции, может быть оттеснена мыслью-сказуемым как более новой и более важной. В более ранней работе («PrinzipienderSprachgeschichte», 283) он пишет, что психологическое сказуемое – самое важное в предложении; оно является целью сообщения; поэтому оно произносится с наибольшим ударением. Если в предложении Карл едет завтра в Берлин все одинаково ново для слушателя, то Карл представляет собой подлежащее, к которому присоединяется сказуемое едет ; к последнему как к подлежащему присоединяется в качестве первого сказуемого завтра и в качестве второго сказуемого – в Берлин. Далее, если слушатель знает о завтрашней поездке Карла, но не осведомлен о цели его путешествия, тогда сказуемым становится в Берлин ; если же он знает, что предполагается поездка в Берлин, но не знает когда, то сказуемым будет завтра и т.п. Пауль утверждает даже, что если слушателю не известен только способ передвижения (верхом, в карете, пешком), то глагол едет «в какой-то мере распадается на две составные части – общий глагол движения и определение к этому глаголу, обозначающее конкретный вид движения, причем сказуемым является только последнее». Трудно представить себе более ненужные тонкости. Почему не отказаться в таком случае вообще от терминов «подлежащее» и «сказуемое» и не сказать просто, что новое для слушателя в конкретном сообщении может в зависимости от обстоятельств быть выражено любым членом предложения?

3) Ударение (или тон). Рассуждения по поводу данного предмета почти нельзя отличить от предыдущего. Хэфдинг (Ншffding, Denmenneskeligetanke, 88) говорит, что логическое сказуемое часто является грамматическим подлежащим или прилагательным, относящимся к подлежащему: You aretheman«Вы именно тот человек», А ll theguestshavearrived «Bce гости прибыли». Оно узнается всегда по ударению: TheKingwillnot come«Король не придет», Не has gone«Он ушел». В предложениях описательного характера почти каждое слово может быть логическим сказуемым, потому что оно может получить ударение для передачи чего-то нового. То, что здесь названо логическим сказуемым, почти совпадает с понятием психологического сказуемого у Пауля. Однако лучше было бы признать, что оно не имеет никакого отношения к логике в собственном смысле: в учебнике формальной логики того же автора постоянно встречаются термины «подлежащее» и «сказуемое», например в правилах, которые даются для силлогизмов, но там эти слова приводятся не в логическом, а в грамматическом смысле, без всякого учета ударения. Поскольку ударение определяется преимущественно не логическими соображениями, а эмоциями (интересом к конкретной мысли или значением, которое приписывается ей в данный момент), Блумфилд (Вlооmfield, AnIntroductiontotheStudyofLanguage, 114) правильно поступает, когда предпочитает термин «эмоционально доминирующий элемент «для обозначения того, что Пауль называет логическим, а Хэфдинг психологическим сказуемым.

4) Любое первичное слово в предложении есть логическое подлежащее. Соответственно этому Кутюрб (Couturat, RevuedeMйtaphysique, январь, 1912, 5) в предложении Pierredonneunlivre а Paul«Петр дает книгу Павлу», которое означает то же, что и предложение PaulreзoitunlivredePierre«Павел получает книгу от Петра», выделяет три слова Pierre, livre, Paul как «подлежащие к глаголу, который выражает их отношения».

5) «В сочетании добрый отец, как и в предложении Отец добрый, слово добрый с точки зрения логики является сказуемым к подлежащему отец ; в сочетаниях писать письмо, красиво писать с точки зрения логики при подлежащем писать стоит сказуемое письмо, красиво » (Steinthal, Charakteristik, 101).

6) Вегенер (Wegener, Untersuchungen ьberdieGrundfragendesSprachlebens, Halle, 1885, 138) анализирует немецкий глагол satteln как состоящий из sattel + суффикс, который делает его глаголом, и заявляет, что первый элемент представляет собой логическое сказуемое (sattel), а второй – логическое подлежащее (-n).

7) Суит («NewEnglishGrammar», стр. 48) говорит, что в предложении Я пришел домой вчера утром слово пришел, взятое вне контекста, является грамматическим сказуемым, а сочетание пришел-домой-вчера-утром – логическим сказуемым. В другом же месте (HL, 49) он замечает, что в английском предложении Goldisametal«Золото – металл» грамматическим сказуемым в строгом смысле слова служит is, но логическим сказуемым будет metal«металл».

8) Многие грамматисты применяют термин «логическое подлежащее» к тому члену пассивного предложения, который был бы подлежащим, если бы та же самая мысль была выражена в действительном залоге, например hisfather в предложении hewaslovedbyhisfather«Он был любим отцом» (ниже мы называем его «конвертированным подлежащим», гл. XII).

9) Другие говорят, что в английских предложениях Itisdifficulttofindone’swayinLondon«В Лондоне трудно найти дорогу»; ItcannotbedeniedthatNewtonwasagenius«Нельзя отрицать, что Ньютон был гением» it является формальным подлежащим, а инфинитив или придаточное предложение – логическим подлежащим.

10) Другие грамматисты утверждают, что в таких «бесподлежащных» предложениях, как нем. Mich friert«Меня морозит», логическим подлежащим является «я».

11) И, наконец, можно отметить еще одно употребление того же термина (тесно связанное с предыдущим, п. 10). Иногда при рассмотрении явления перехода прежней английской конструкции Medreamedastrangedream«Мне приснился странный сон» в современную конструкцию Idreamedastrangedream«Я видел странный сон» говорят, что психологическое (или логическое) подлежащее превратилось также и в грамматическое подлежащее.

Нет ничего удивительного, что после таких бесцельных разговоров о логическом и психологическом подлежащем некоторые авторы пытаются избежать употребления этих терминов вообще. Так, Шухардт (Schuchardt, HugoSchuchardt-Brevier, 243) предлагает термин agens, но едва ли он подходит к таким случаям, как Он страдает, Он сломал ногу, а в предложении А любит Б скорее следовало бы сказать, что Б действует на А, а не наоборот.

Насколько мне известно, единственными лингвистами, сделавшими серьезную попытку обойтись без термина «подлежащее» при грамматическом анализе, были шведы Сведелиус (Svedelius) и Норейн. Однако таким путем достичь ничего нельзя. Гораздо лучше сохранить традиционные термины, но ограничить их той сферой, где их значение известно каждому, т.е. употреблять термины «подлежащее» и «сказуемое» исключительно в значении грамматического подлежащего и сказуемого и отвергнуть всякие попытки присоединить к этим терминам адъюнкты «логическое» и «психологическое».

Грамматическое подлежащее

Чтобы лучше понять значение слова «подлежащее» в его грамматическом применении, вспомним все, что было сказано в главе, посвященной трем рангам. В каждом предложении есть элементы (вторичные слова), которые бывают сравнительно жидкими или текучими; есть и другие элементы (первичные слова), которые закреплены прочнее и подобны скалам, поднимающимся над морем. Подлежащее всегда бывает первичным словом в предложении, хотя и не обязательно единственным первичным. Это значит, что подлежащее является относительно определенным и специальным, а сказуемое – менее определенным, а поэтому применимым к большему количеству вещей.

Иногда могут возникать сомнения относительно того, какое из слов считать подлежащим в том случае, когда после бесцветного глагола be«быть» стоит предикатив[74] . Однако даже здесь обычно бывает нетрудно определить, какое слово является подлежащим, если иметь в виду все, что было сказано о более специальном характере подлежащего по сравнению со сказуемым.

После результатов, достигнутых при помощи анализа в главе V, мы уже подготовлены к тому, что прилагательные в функции предикатива встречаются весьма часто, поскольку они менее специальны, чем существительные, и следовательно, применимы к гораздо большему количеству вещей; так, никто не сомневается, что в предложениях Мой отец стар иПлатье было синее выделенные слова являются подлежащими, а прилагательные – предикативами.

Для тех случаев, когда два существительных связаны с помощью is, можно сформулировать некоторые правила в соответствии с нашим принципом.

Если одно из существительных вполне определенно, а другое – нет, первое является подлежащим; так обстоит дело с именами собственными:

Тот is a scoundrel «Том – негодяй».

То же самое наблюдается, когда слово получает определенность в результате присоединения определенного артикля или какого-либо другого, сходного с ним в этом отношении слова: The thief wasacoward «Bop был трусом». My father isajudge«Мой отец – судья».

Уместно отметить, что порядок слов не всегда является решающим, хотя во многих языках наблюдается сильная, а в английском – очень сильная тенденция ставить подлежащее на первое место. Встречаются исключения, когда на первом месте стоят прилагательные, хотя они, бесспорно, употреблены как предикативы (Велико было его удивление, когда он увидел результат ); то же случается и с существительными в функции предикатива (AscoundrelisТот ); такое явление часто наблюдается в немецком, где, например (как все согласятся), в стихе Гейне Kцnigistder Hirtenknabe «Король – подпасок » подлежащим является последнее слово. В датском языке ставить подлежащее на первое место не обязательно. Однако, с другой стороны, если оно не находится на первом месте, то должно следовать сразу за (первым) глаголом, в то время как инфинитивы и слова типа ikke«не» ставятся перед предикативом. В датском встречаются два слова с одинаковым написанием Mшller, но имя собственное произносится с гортанной смычкой в l, тогда как имя нарицательное «мельник» лишено гортанной смычки. И любопытно, что датчане никогда не станут сомневаться, как следует произносить приведенные ниже четыре предложения:

1. Мшller skal vжre Mшller;

2. Mшller skal Mшller vжre;

3. Mшller er ikke Mшller;

4. Mшller er Mшller ikke.

В первом и в третьем предложениях с гортанной смычкой они произнесут первое Mшller и тем самым выделят его как имя собственное, поскольку порядок слов показывает, что это слово является подлежащим; во втором и в четвертом предложениях наблюдается обратное явление. Предложения 1 и 2 означают: «Меллер должен быть мельником», а 3 и 4 – «Меллер не мельник». В английском различие между Miller«Миллер» и miller«мельник» проявляется в употреблении неопределенного артикля перед именем нарицательным.

Если два существительных, соединенные связкой is, в одинаковой степени неопределенны, то решение вопроса, какое из них является подлежащим, зависит от их смыслового объема:

A lieutenant is an officer «Лейтенант офицер»;

A cat is a mammal «Кошка млекопитающее»;

A mammal is an animal «Млекопитающее животное».

И так везде, где существует иерархия (класс, отряд, семья, род, вид).

Можно сказать:

A spiritualist isaman«Спиритуалист – человек»,

но невозможно:

A man is a spiritualist (a man – подлежащее) «Человек спиритуалист»,

хотя, конечно, вполне возможно:

This man isaspiritualist«Этот человек – спиритуалист».

И нет исключения из правила, если вполне естественно звучит:

A man is a spiritualist, if he believes in the possibility of communication with the spirits of the dead «Человек спиритуалист, еслионверитввозможностьобщениясдушамиумерших».

Здесь условное предложение равносильно уточнению, поскольку все приведенное предложение равнозначно предложению A man who believes … isaspiritualist«Человек, который верит ., является спиритуалистом».

Точно так же можно сказать:

ifa man isaspiritualist«если человек – спиритуалист…», так как это означает, что я говорю только о тех людях, которые являются спиритуалистами.

Здесь можно сделать любопытное наблюдение: хотя подлежащее и предикатив, на первый взгляд, являются как будто бы одинаково неопределенными, все же разница между ними существует, поскольку подлежащее употребляется в родовом значении, а предикатив – в индивидуальном. Так, во множественном числе предложение

Thieves arecowards«Воры – трусы»
означает «Все воры трусы, т.е. составляют некоторое число трусов, вообще существующих». Ту же мысль можно выразить и в единственном числе:

A thief isacoward«Вор – трус».

Говоря так, я имею в виду не конкретного вора, а всякого вора (хотя я, конечно, не хочу сказать, что всякий вор есть всякий трус и что оба слова, таким образом, являются одинаковыми по объему). Точно таким же образом:

A cat isamammal«Кошка – млекопитающее», и т.п.

Следует обратить внимание на автоматический сдвиг значения неопределенного артикля. В качестве примера возьмем такого рода диалог: А говорит: «Thesailorshotanalbatross» «Матрос убил альбатроса», т.е. конкретного представителя этого вида. Б спрашивает: «Whatisanalbatross?» «Что такое альбатрос?» Вопрос задан не в отношении данного альбатроса, а в отношении всего вида; и, соответственно, ответ A: «Analbatrossisabigsea-bird» «Альбатрос – это большая морская птица» относится ко всему виду и сообщает, что альбатросы принадлежат к более широкому классу морских птиц.

Все это поможет нам понять, почему предикативы часто употребляются или без артикля, или с неопределенным артиклем, хотя правила бывают несколько различными в разных языках. По-английски говорят:

John wasatailor«Джон был портной» и

John was a liar «Джон быллгуном»,

но в немецком и в датском языках неопределенный артикль был бы употреблен лишь в последнем предложении, а отнюдь не в первом, где предикатив означает профессию: Hans warSchneider, Hans wareinLьgner; Jens varskrжdder, Jens varenlьgnhals. В английском языке предикатив стоит без артикля, если его значение ограничено: Mr. Х isBishopofDurham«Мистер X– епископ Дургамский»; если же такого ограничения нет, артикль требуется: Не isabishop«Он епископ». В предложении Не wasmadePresident«Он был избран президентом» артикль отсутствует потому, что одновременно существует лишь один президент. (Аналогично и в нексусном дополнении: TheymadehimPresident«Они избрали его президентом».)

Теперь возьмем следующие два предложения:

My brother was captain of the vessel«Мой брат былкапитаномсудна» и

The captain of the vessel was my brother «Капитан суднабылмоимбратом».

В первом предложении слова mybrother«мой брат» являются более определенными («мой единственный брат», или «брат, о котором мы говорим»), чем во втором предложении («один из моих братьев», так как вопрос о том, сколько у меня братьев, остается открытым). Ср. выше раздел о значении притяжательных местоимений, стр. 125.

Некоторые исследователи (Норейн и др.) указывали, что можно спорить о том, что является подлежащим, а что – предикативом в предложениях, где оба члена могут поменяться местами, например:

Miss Castlewood was the prettiest girl at the ball.

The prettiest girl at the ball was Miss Castlewood.

Этот вопрос не очень важен, и если мы рассмотрим оба компонента с нашей точки зрения, мы увидим, что они в равной мере специальны. Все же представляется естественным в таких случаях считать, что имя собственное более специально, а следовательно, оно является подлежащим. Мы увидим это, если сформулируем соответствующие вопросы, поскольку местоимение среднего рода what«что» всегда замещает предикатив; получается, что оба предложения будут естественными ответами на любой из следующих вопросов: WhatwasMiss С.? «ЧембыламиссК.?» и Who was the prettiest girl? «Кто был прелестнейшей девушкой?[75] « Но предложение Whatwastheprettiestgirlattheball? будет выражать другой: вопрос. Мы придем к тому же выводу, если обратим внимание на то, что вполне возможно сказать IlookonMiss С. astheprettiestgirlattheball«Я смотрю на мисс К. как на прелестнейшую девушку на балу», но нельзя сказать IlookontheprettiestgirlattheballasMiss С. «Я смотрю на прелестнейшую девушку на балу, как на мисс К. «[76]

Там, где обнаруживается полное тождество (соразмерность) двух понятий, связанных глаголом is, подлежащее и предикатив могут меняться; это имел в виду Китс в своем стихе Beautyistruth; truth, beauty«Красота есть истина; истина – красота». Но, как мы уже видели, полное тождество встречается редко; кроме того, необходимо отметить, что языковая «связка» is не означает и не предполагает тождества; она означает субсумпцию в значении старой аристотелевской логики, которая, таким образом, находится в большем соответствии с грамматикой, чем так называемая логика тождества (Лейбниц, Джевонс, Хэфдинг). По мнению последнего, предложение Peterisstupid«Петр глуп» следует анализировать как «Петр есть глупый Петр»; или, поскольку считается, что содержание предиката воздействует на содержание субъекта, мы получим полное тождество, лишь когда скажем: StupidPeteris. stupidPeter«Глупый Петр есть глупый Петр». Однако таким образом теряется само существо коммуникации от говорящего к слушателю; из слов isstupidPeter«есть глупый Петр» слушающий не узнает ничего нового по сравнению с тем, что он уже знал с самого начала, и такое предложение поэтому вообще бесцельно. Простой смертный всегда предпочтет формулировку Peterisstupid, посредством которой Петр относится к разряду тех существ (и предметов), которые могут быть названы «глупыми».

В математической формуле А = В не следует считать знак = связкой, а В-предикативом; связку надо вставить перед предикативом equalto В «равно В» (Aisequalto В); тем самым эта формула означает: А осмысляется как находящееся среди предметов (возможно, нескольких), которые равны В (независимо от того, означает ли equal только количественное равенство или полное тождество).

В некоторых случаях идиоматического употребления мы, пожалуй, были бы склонны усмотреть в is указание на тождество: То seeheristoloveher«Видеть ее значит полюбить ее», Seeingisbelieving«Видеть значит верить». Однако это тождество скорее кажущееся, чем подлинное. Было бы невозможно поменять компоненты местами, поскольку логическое назначение приведенного высказывания сводится к следующему: «видение» немедленно ведет к любви, вере (или вызывает любовь или веру). То же самое находим и в предложении: То raisethisquestionistoanswerit«Поднять этот вопрос значит ответить на него «[77] и т.д.

Конструкция thereis

Выше говорилось о том, что подлежащее предложения является более специальным и более определенным, чем предикатив; в связи с этим можно указать на тенденцию избегать употребления подлежащего с неопределенным артиклем, за исключением тех случаев, когда артикль имеет «родовое» значение, и тем самым обозначается весь вид – понятие вполне определенное. Вместо того чтобы начать рассказ словами Atailorwasoncelivinginasmallhouse«Портной однажды жил в маленьком домике», обычно говорят Onceupon а timetherewasatailor«Однажды жил-был портной» и т.д. Ставя ослабленное there на место, которое занимает обычно подлежащее, мы как бы прячем последнее, относя его на менее важную позицию, потому что оно неопределенно.

Слово there, употребляемое для введения подобных предложений, хотя и пишется так же, как наречие места there, в действительности отличается от него в той же степени, в какой неопределенный артикль отличается от определенного; оно не имеет ударения и обычно произносится с нейтральным гласным [рq] вместо [рF·q]. Неопределенное значение слова there подчеркивается тем, что в одном и том же предложении можно сочетать это слово с (ударенным) наречием места there«там» или here«здесь». За ним следует неопределенное подлежащее: Therewasa time when… «Было время, когда…»; Thereweremany people present«Присутствовало много народу», Therewasno moon «Луны не было», Therecamea beggar «Пришел нищий» и др. Ослабленное there занимает место подлежащего и в конструкциях типа Lettherebelight«Да будет свет»; onaccountoftherebeingnomoneyinthebox«ввиду того, что в коробке нет денег». Ср. такжевсовременномромане: No other little girl ever fell in love with you, did there?

Неопределенность не всегда выражается формально; так, в предложении Therearethosewhobelieveit«Есть те, которые верят этому» those является по значению неопределенным (= therearesomewho«есть некоторые, кто»; suntquicredunt) и таким образом отличается от определенного those, которым мы начинаем предложение:

Those who believe it are very stupid «Те, ктоверитвэто, оченьглупы». In Brown’s room there was the greatest disorder «ВкомнатеБраунабылужасныйбеспорядок» = a very great disorder иотличаетсяот The greatest disorder was in Brown’s room «НаибольшийбеспорядокбылвкомнатеБрауна». Заметьте также различный порядок слов в предложениях There [рq] wasfoundthegreatestdisorder«Был обнаружен ужасный беспорядок» и There [рF·q] thegreatestdisorderwasfound«Там был обнаружен наибольший беспорядок», хотя первое предложение может читаться также и с ударным there.

Предложения, соответствующие английским предложениям с thereis или thereare, в которых утверждается или отрицается существование чего-либо (если бы нам нужен был специальный термин, мы могли бы назвать их «предложениями бытия» – англ. existentialsentences), отличаются поразительными особенностями во многих языках. Независимо от того, употребляется или нет для введения таких предложений слово типа there, глагол предшествует подлежащему, а последнее едва ли трактуется грамматически как настоящее подлежащее. В датском языке оно имеет ту же самую форму, что дополнение, хотя и употреблен глагол «есть»: Dererdemsomtror, и даже с пассивом – dergivesdem. В датском глагол в этой конструкции ставился в единственном числе перед существительным во множественном числе даже в то время, когда различие между формой единственного числа er и формой множественного числа ere еще соблюдалось; в английском языке существует та же тенденция употреблять there’s перед формами множественного числа, хотя в литературном языке она и не так сильна, как прежде; в итальянском тоже встречается v’и вместо visono.

В русском языке глагол есть в большинстве предложений отсутствует, но в таких предложениях, как Был мальчик, Жила вдова, он всегда стоит в начале. Форма есть – первоначально форма 3‑го лица единственного числа – употребляется даже перед существительным во множественном числе, а также и перед местоимениями других лиц (Vondrбk, VergleichendeslavischeGrammatik, Gцttingen, 1906, 267); наконец, можно упомянуть любопытную форму Наехало гостей (Berneker, RussischeGrammatik, 156).

В древнегреческом языке глагол «есть» не обязательно выражался в обычных предложениях, но в предложениях рассматриваемого типа мы находим esti перед подлежащим all’ oukestibiē phresin, oudetisalkē «Но нет силы в душе и никакой мощи»; ср. Meillet, MйmoiresdelaSociйtйdeLinguistique, 14.9.

В немецком языке принята известная конструкция esgibt, которая, конечно, предшествует указанию на то, что существует; это последнее является дополнением к глаголу, хотя в некоторых западнонемецких диалектах оно ставится в именительном падеже и говорят Esgebenviele Дpfel«Есть много яблок» – Grimm, Wцrterbuch, IV, 1. 1704; Paul, DeutscheGrammatik, 3. 28.

Во многих языках есть выражения с глаголом «имеет» за которым следует форма, первоначально являвшаяся дополнением, но теперь не всегда отличающаяся от падежа подлежащего: ср. франц. il у а, исп. hay (от ha«имеет» и у «там»), ит. v’ha (в сочетании v’hannomolti«есть много» molti трактуется как подлежащее), южн.-нем. es hat, серб. и болг. ima, совр. гр. ekhei (ср. также Н. Рedersen, Kьhn’s «ZeitschriftfьrvergleichendeSprachforschung», 40. 137). Китайский язык во всех случаях соблюдает правило, согласно которому подлежащее ставится до глагола, но предложения рассматриваемого типа начинаются с yeщ, первоначально – «иметь»; см. Gabelentz, Chin. Gramm., 144. Финк (Finck, Kьhn’s «ZeitschriftfьrvergleichendeSprachforschung», 41. 226) транскрибирует то же слово как yu3 , например: Yu3 kolang2 «Однажды жил-был волк», первоначально = haspiecewolf.

Здесь можно упомянуть и о некоторых особенностях финской грамматики. Именительный падеж употребляется в финском языке только с определенными подлежащими, к которым причисляются и выражения, обозначающие весь род; если же выражается что-либо неопределенное, употребляется партитив; ср. Viini (им. п.) onpцydдllд «Вино на столе», Viinionhyvдд «Вино (как определенная разновидность вещества) хорошее», Viiniд (партитив) onpцydдllд «На столе есть вино». Так же как и в английском и датском языках, где there и der не употребляются с глаголом, имеющим дополнение, поскольку это как бы предполагает некоторую определенность, финский язык в подобных случаях прибегает к именительному падежу, даже если в предложении подразумевается «некоторые»: Varkaat (или jotkulvarkaat, им. п.) varastivattavarani«Воры (какие-то воры) украли мои вещи», но Varkaita (партитив) tulitalooni«В мою квартиру проникли какие-то воры» (EliotAFinnishGrammar, Oxford, 1890, 121 и сл.).

Глава XII . Дополнение. Действительный и страдательный залоги (актив и пассив)

Что такое дополнение? Дополнение результата. Подлежащее и дополнение. Взаимность. Два дополнения. Прилагательные и наречия с дополнениями. Страдательный залог. Употребление форм страдательного залога. Средний залог. Активные и пассивные прилагательные. Активные и пассивные существительные. Нексусные существительные. Инфинитивы.

Что такое дополнение?

Очень легко выделить подлежащее, если в предложении имеется только одно первичное слово, например: Джон спал ; Дверь тихо открылась ; в предложениях, которые содержат два члена, соединенных связкой is или другим подобным глаголом (или которые не имеют глагола, см. гл. IX), как мы видели, более специальным компонентом является подлежащее (первичное слово), а менее специальным – предикатив. Однако во многих предложениях бывает по два (или три) первичных компонента: в таких предложениях один компонент является подлежащим, а другой (или два других) дополнением (или дополнениями); так, в предложениях JohnbeatsPaul«Джон бьет Поля», JohnshowsPaultheway, Джон показывает Полю дорогу» John– подлежащее, aPaul и theway– дополнения. В предложениях, содержащих глагол, почти всегда легко найти подлежащее, поскольку оно является тем первичным компонентом, который имеет ближайшее отношение к глаголу в той форме, в какой последний фактически употреблен в предложении. Это применимо как к предложениям только что упомянутого типа, так и к предложениям типа PeterisbeatenbyJohn«Петр избивается Джоном», где можно было бы, согласно другим определениям, рассматривать John как подлежащее, поскольку Джон является действующим лицом.

Дополнению были даны самые различные определения. Наиболее распространенным является определение, отмечающее, что дополнение обозначает лицо или предмет, над которым совершается действие. Это определение покрывает многие случаи, например: JohnbeatsPaul«Джон бьет Поля»; Johnfrightenedthechildren«Джон напугал детей»; Johnburnsthepapers«Джон сжигает бумаги»; однако такое определение трудно применить к бесчисленному количеству других предложений, в отношении которых грамматисты всегда без колебаний говорят о дополнении, например: Johnburnshisfingers«Джон обжигает пальцы» (т.е. «у него болят пальцы от ожога»); Johnsufferspain«Джон терпит боль» и т.п.

Суит уже давно заметил эту трудность и писал (CollectedPapers, 25): «С такими глаголами, как бить, нести и др., винительный падеж, без сомнения, обозначает объект действия, выраженный глаголом, но с глаголами типа видеть, слышать говорить об объекте действия можно только метафорически. Нельзя избить человека, чтобы он не почувствовал этого, однако можно увидеть его без того, чтобы он узнал об этом; во многих случаях «ви дение» не подразумевает ни действия, ни воли. В таком предложении, как Он боится этого человека, отношения оказываются перевернутыми: грамматический именительный падеж обозначает предмет, подвергающийся действию, а винительный падеж – источник воздействия «[78] . Суит заключает, что во многих случаях винительный падеж вообще не имеет никакого значения; было бы лучше сказать, что он не имеет того значения, которое наблюдается при обычном узком определении дополнения, что его значение варьируется в зависимости от бесконечно разнообразных значений самих глаголов, что можно видеть из следующих примеров: killthecalf«убить теленка» и killtime«убить время»; Thepicturerepresentstheking«Картина изображает короля»; Не representedtheUniversity«Он представлял университет»; ItrepresentsthebestBritishtradition«Это представляет лучшую британскую традицию»; runarisk«подвергнуться риску»; runabusiness«руководить делом»; answeraletter, aquestion, aperson«ответить на письмо, на вопрос, (ответить) кому-либо»; Не answerednotaword«Он не ответил ни слова»; paythebill«оплатить счет»; paysixshillings«заплатить шесть шиллингов»; paythecabman«заплатить извозчику»; Ishallmissthetrain«Я опоздаю на поезд»; Ishallmissyou«Я буду скучать по вас»; entertainguests«развлекать гостей»; entertaintheidea«вынашивать мысль»; fillapipe«набить трубку»; fillanoffice«занимать должность» и т.д. и т.п. (ср. «SprogetsLogik», 83).

Если мы сравним случаи, когда один и тот же глагол употребляется как непереходный (или «абсолютно»), т.е. без дополнения, со случаями его употребления в качестве переходного, т.е. с дополнением[79] , например, из следующих предложений:

Она поет хорошо Она поет французские песни
Я написал ему Я написал длинное письмо
Послать за доктором Послать мальчика за доктором
Он не курит Он не курит сигар
Он пьет до обеда Он пьет вино и т.д.,

то обнаружим, что при дополнении значение глагола будет более специальным. Но как ни важно это наблюдение, оно непригодно для определения дополнения; значение глагола может быть «специализировано» и с помощью других членов предложения, например с помощью предикатива (ср. Troy was great и Troy was; He grows old и He grows) илисубъюнкта (He walks fast; He sings loud; He walks three miles an hour; travel third class; ride post-haste).

В некоторых случаях бывает трудно решить, чем является данное слово – предикативом или дополнением. Дополнение во многих случаях опознается по возможности его превращения в подлежащее пассивного предложения. Дополнение теснее связано с глаголом, а предикатив – с подлежащим (к которому он при изменившихся обстоятельствах может быть присоединен в качестве адъюнкта). Таким образом, вполне естественно, что предикативное прилагательное в тех языках, где оно склоняется, согласуется с подлежащим в числе и роде, и что предикатив независимо от того, чем он выражен – существительным или прилагательным, во многих языках ставится в том же падеже, что и подлежащее (в именительном). Нечто среднее между дополнением и предикативом мы встречаем в английском языке при глаголе make (ср. Shewillmakeagoodwife) и в немецких диалектах при глаголе geben (см. примеры в словаре Гримма, 1702: Welchenitgernspinnen, diegebenguteWirtin; WцttuenBildhauergдwen = WillstdueinSteinmetzerwerden).

Субъюнкты («существительные, употребляемые адвербиально») часто сходны с дополнениями, и провести разграничение между этими двумя категориями не всегда легко, например: Не walksthreemiles«Он идет три мили». Мы не сомневаемся, что stones«камни» в сочетании throwstones«бросать камни» является дополнением к глаголу, но во многих языках здесь употребляется творительный падеж (который в древних германских языках слился с дательным); в древнеанглийском языке слово «бросать» – weorpan могло принимать дательный падеж (teoselumweorpeю «бросает кости»), хотя чаще оно сочеталось с винительным; в древнеисландском находим kasta (verpa) steinum«бросать камнями»; в русском языке глагол бросать управляет или винительным, или творительным падежом. В английском, конечно, уже нет творительного падежа, но можно говорить об «инструментальном дополнении» в таких случаях, как: Shenodsherhead«Она кивает головой», clapsherhands«хлопает в ладоши», shrugshershoulders«пожимает плечами», pointedherforefingeratme«указала на меня указательным пальцем»; ср. также Itrainedfireandbrimstone.

Дополнение результата

Существует один тип дополнения, стоящий особняком и представляющий большой интерес; это – дополнение результата: ср., например, Он построил дом, Она рисует цветы, Он написал письмо, Мышь прогрызла дыру в сыре. Грамматисты, уделяющие внимание этому виду дополнения (в немецкой терминологии – Ergebnisobjekt или effiziertesObjekt в противоположность Richtungsobjekt или affiziertesObjekt), упоминают лишь такие глаголы, как делать, производить, создавать, сооружать и др., при которых вполне очевидно, что дополнение должно быть дополнением результата. Однако они совершенно упускают из виду интересный факт, что один и тот же глагол часто принимает оба вида дополнения без изменения значения, хотя отношения между глаголом и дополнением в обоих случаях совершенно различны. Ср. следующие примеры:

Dig the ground

«Копатьземлю «

Dig a grave

«Копатьмогилу «

Bore the plank

«Сверлитьдоску «

Bore a hole in the plank

«Сверлитьотверстиевдоске «

Light the lamp

«Зажигатьлампу «

Light a fire

«Зажигатьогонь «

Не eats an apple

«Онестяблоко «

The moths eat holes in curtains

«Моль проедает дыры в гардинах «

Hatchanegg

«Сидеть на яйце «

Hatch a chicken

«Высиживатьцыпленка «

Roll a hoop

«Катитьобруч «

Roll pills

«Скатывать пилюли «

Strike the table

«Ударять по столу «

Strike sparks

«Высекать искры «

Разновидность дополнений результата составляют так называемые «внутренние дополнения», которые я упоминал в разделе о нексусных существительных (dreamastrangedream; fightthegoodfightи т.д., стр. 157). Другуюразновидностьсоставляютвыражения grope one’s way; force an entrance; He smiled his acquiescence ит.п.

Подлежащее и дополнение

Взаимоотношения между подлежащим и дополнением нельзя установить раз навсегда ни чисто логическими рассуждениями, ни каким-либо определением; каждый конкретный случай подлежит особому рассмотрению в соответствии с характером данного глагола. Как подлежащее, так и дополнение являются первичными компонентами, и в какой-то степени мы можем принять положение Мадвига, что дополнение является как бы скрытым подлежащим, или положение Шухардта, что дополнение – это помещенное в тени подлежащее («SitzungsberichtederPreussischenAkademiederWissenschaften», 1920, 462). Таким образом, мы видим, что во многих отношениях между подлежащим и дополнением существует некоторое родство.

Если бы это было не так, нам трудно было бы понять частые случаи перехода одного в другое в ходе истории языка: ср. ср.-англ. him (Д = дополнение) dreamsastrangedream (П = подлежащее) «Ему снится странный сон», которое с течением времени стало Не (П) dreamsastrangedream (Д). Такому превращению, без всякого сомнения, способствовало то обстоятельство, что в огромном большинстве предложений форма первого слова не показывала, что оно является дополнением: ср. Thekingdreamed… «Королю снилось…» Этот сдвиг вызвал семантическое изменение в глаголе like, который первоначально имел значение «нравиться» (Himlikeoysters«Ему нравятся устрицы»), а впоследствии стал означать «любить» (Не likesoysters«Он любит устрицы»). В результате такого изменения название лица, занимавшее ранее первое место ввиду его эмоциональной важности, стало теперь занимать это место также и по грамматическим соображениям.

Тогда как в английском и датском языках целый ряд глаголов превратился, таким образом, из «безличных» в «личные», соответствующее изменение в итальянском языке привело к появлению особых местоимений «обобщенного лица» (см. по этому поводу главу, посвященную лицу). Sidicecosм означает буквально «говорится так», нем. Es sagt sich so, но в то же время оно эквивалентно нем. Man sagt so; в результате то, что было сначала дополнением, стало рассматриваться как подлежащее, и наоборот: Sipuт vederlo«Это можно увидеть»; это проявляется при изменении числа из Sivendonobiglietti, где biglietti является подлежащим, в Sivendebiglietti, где оно является дополнением. Обе конструкции употребляются теперь бок о бок: так, у Fogazzaro («Ilsanto», стр. 291): Pregт chesitogliesserolecandele, но на стр. 290: dissechesiaspettavasolamenteloro[80] .

Логическим родством подлежащего и дополнения объясняется и тот факт, что время от времени встречаются предложения без подлежащего, но с дополнением: нем. Mich friert, Mich hungert. Однако в огромном большинстве случаев, там, где при глаголе есть только одно первичное слово, оно будет восприниматься как подлежащее и соответственно оформляется или с течением времени будет оформляться именительным падежом, т.е. подлинным падежом подлежащего.

Взаимность

Некоторые глаголы в силу своего значения дают возможность изменить отношения между подлежащим и дополнением на обратные. Если А встречает Б, то Б также встречает А (заметьте, что там, где мы говорим Imetanoldman«Я встретил старика», немцы обычно, не изменяя, однако, порядка слов, делают подлежащим слово «старик»: MirbegegneteeinalterMann«Мне встретился старик»). Когда в геометрии одна линия пересекает другую, то и эта другая пересекает первую. Ср. в английском языке: если MaryresemblesAnn«Мери похожа на Анну», то и AnnresemblesMary«Анна похожа на Мери»; если JackmarriesJill«Джек женится на Джилл», то и JillmarriesJack«Джилл выходит замуж за Джека». В таких случаях мы часто принимаем оба слова за подлежащие и в качестве дополнения употребляем eachother«друг друга»: TheoldmanandImeteachother«Старик и я встретились»; Thetwolinescutoneanother«Две линии пересекаются»; MaryandAnnresembleeachother«Мери и Анна похожи друг на друга»; JackandJillmarryoneanother«Джек и Джилл женятся». Взаимность может, конечно, встречаться, если она и не подразумевается в значении самого глагола: А может ненавидеть Б без того, чтобы Б ненавидел А; но если все же Б питает взаимное чувство ненависти, то это можно выразить приведенным выше образом: А и Б ненавидят друг друга. В английском языке для выражения взаимности часто достаточно одного глагола: Aand В meet (marry, kiss, fight) «А и Б встречаются (женятся, целуются, сражаются)». В ряде таких случаев в датском языке употребляется форма на – s (прежняя возвратная форма): Aog В mшdes, kysses, slеss.

Два дополнения

В одном предложении могут быть два дополнения: Не gavehis daughter a watch «Он подарил своей дочери часы ». Не showedhis daughter the way «Он показал своей дочери дорогу ». Не taughthis daughter arithmetic «Он обучал свою дочь арифметике » и т.п. (Однако следует заметить, что в предложении TheymadeBrownPresident«Они избрали Брауна президентом» есть только одно дополнение, а именно – весь нексус, так же как и в предложении TheymadeBrownlaugh«Они заставили Брауна смеяться»). В языках с отдельными формами винительного и дательного падежей лицо обычно ставится в дательном падеже, а предмет – в винительном; первое называется косвенным дополнением, второе – прямым. Однако иногда возможен дательный падеж и при одном дополнении, а в некоторых случаях оба дополнения стоят в винительном падеже. Это свидетельствует о том, что различие между дательным и винительным падежами не понятийное, а чисто синтаксическое и обусловлено оно спецификой каждого языка; об этом и об употреблении других падежных форм в функции дополнения см. гл. XIII, посвященную падежу.

На месте падежной формы при выражении косвенного дополнения мы часто находим предлог, который утрачивает свое первоначальное значение – англ. to, романск. а. Сначала он обозначал направление и употреблялся при таких глаголах, как give«давать»; впоследствии сфера его употребления распространилась и на случаи, где значение направления совершенно исключается, например при глаголе deny«отказывать». В испанском языке предлог употребляется даже при прямом дополнении, если оно обозначает лицо. В английском языке иногда встречается идиоматическое употребление предлога on: bestowsomethingonaperson«даровать что-либо кому-либо», conferadegreeonhim«присуждать ему степень» и т.п.

Критерии для определения косвенного и прямого дополнения могут быть различными, даже в пределах одного языка: ср. англ. presentsomethingtoaperson«подарить что-либо кому-либо» и presentapersonwithsomething«одарить кого-либо чем-либо» (франц. prйsenter quelque chose а quelqu’un). По-французски говорят fournirqch а qqn, а по-английски – furnishsomeonewithsomething. Здесь можно только кратко упомянуть о тенденции французского трактовать глагол и зависимый инфинитив как один глагол и в связи с этим превращать лицо в косвенное дополнение: Illuifitvoirlecheval«Он показал ему лошадь» (как illuimontralecheval), но Illefitchanter«Он заставил его петь «и далее: Jeluiaientendudireque… «Я слышал, как он говорил, что…«

Если глагол в действительном залоге имеет два дополнения, то одно из них может стать подлежащим соответствующей пассивной конструкции[81] . В большинстве случаев подлежащим пассивной конструкции становится прямое дополнение, а некоторые языки совершенно исключают возможность превращения дополнения в дательном падеже в подлежащее пассивной конструкции. Ср., однако, франц. Je veux кtreobйi«Я хочу, чтобы мне повиновались». В английском языке наблюдается все возрастающая тенденция превращать лицо в подлежащее глагола страдательного залога. И это совершенно естественно, поскольку в настоящее время нет формального различия между дательным и винительным падежами и поскольку из эмоциональных побуждений говорящий стремится поставить название лица на первое место. Так, обычно говорят: Thegirlwaspromisedanapple«Девочке было обещано яблоко»; Не wasawardedagoldmedal«Он был награжден золотой медалью» и т.п. Грамматисты противодействовали этой тенденции главным образом потому, что они находились в плену у латинской грамматики, но школьные педанты не в состоянии преодолеть живое языковое чутье. Как ни странно, педанты гораздо меньше возражали против конструкций типа: Не wastakennonoticeof«На него не обратили внимания», которые будут объяснены в одном из следующих разделов.

Прилагательные и наречия с дополнениями

Глаголы – не единственные слова, которые могут принимать дополнения. В английском языке существует ряд прилагательных, которые могут сочетаться с дополнением: Не isnotworth his salt «Он никуда не годен», буквально «Он не заслуживает своей, соли »; Не islike his father «Он похож на своего отца»; ср. дат. Hanerdet franske sprog m њ gtig «Он владеет французским языком»; нем. (с род. п.) Eristder franz ц sischen Sprache m д chtig ; лат. avidus laudis «стремящийся к похвале»; plenus timoris «полный страха». В английском также встречаются сочетания типа consciousthatsomethinghadhappened; anxioustoavoidascandal, в которых придаточное предложение и инфинитив являются дополнениями. Прилагательные, однако, не могут иметь дополнением существительное, кроме как с предлогом: consciousofevil«сознающий зло», anxiousforoursafety«беспокоящийся о нашей безопасности». В этих примерах группы ofevil, foroursafety как целое являются дополнениями в понятийном плане, даже если не признавать их грамматическими дополнениями. То же самое замечание применимо и к предложным группам с of при таких прилагательных, как suggestive«вызывающий мысли», indicative«указывающий» и т.п. В латинском языке существует правило, согласно которому причастия на – ns принимают дополнение в винительном падеже, когда в них сильно ощущается глагольность: amanspatriam. Но если они обозначают более постоянное качество, дополнение ставится в родительном падеже (так же, как с прилагательными типа tenax): amanspatriae.

Если дополнение стоит при наречии, наречие, как обычно говорят, становится предлогом: см. гл. VI. Заметьте, что немецкий предлог nach«после» есть не что иное, как фонетический вариант наречия nah«близко».

Когда за глаголом следует наречие (предлог) с дополнением, последнее может рассматриваться как дополнение ко всему сочетанию глагол -1 – наречие; отсюда колебания: нем. Erlдuftihrnach (umihrnachzulaufen): Erlдuftnachihr (umnachihrzulaufen); франц. Il lui courtaprиs = Ilcourtaprиselle. В древнеанглийском Hehim æfterrād (æfterrād) «Он ехал за ним» жfter можно считать предлогом, стоящим после имени. Заметьте также, что неотделимые дат. (at) efterfшlge, (at) efterstrжbe = отделимым нем. nach (zu) folgen, nach (zu) streben. Отсюда происходят пассивные конструкции, существующие в английском языке: Не waslaughedat«Над ним посмеялись», Не istobedependedon«На него можно положиться» и др.

Страдательный залог

В некоторых случаях в наших языках встречаются пары глаголов, находящиеся друг с другом в таких же отношениях, как слова над и под, перед и после, больше и меньше, старше и моложе. К таким случаям можно отнести:

Aprecedes В = В follows (succeeds) А.

«А предшествует Б» = «Б следует за А».

То, что в первом предложении рассматривается с точки зрения А, во втором рассматривается с точки зрения Б[82] .

В большинстве же случаев сдвиг достигается с помощью пассивной конструкции (ср. англ. Aprecedes В и В isprecededbyA). To, что было дополнением (или одним из дополнений) в активной конструкции, становится подлежащим, а то, что было подлежащим в активной конструкции, выражается либо с помощью предложной группы (в английском языке с предлогом by [ранее of]; во французском с предлогом par и de, в латинском с abи т.д.), либо просто падежной формой (творительный или отложительный падеж).

Это можно изобразить формулой, обозначив подлежащее буквой П, дополнение – буквой Д, глагол – буквой Г, действительный залог – буквой а (актив), страдательный залог – буквой п (пассив), а «конвертированное подлежащее» – буквой К:

П Га Д П Гп К
Jack loves Jill == Jill is loved by Jack
«Джек любит Джилл « «Джилл любима Джеком «

Таким образом:

Jack: Па = Кп

Jill: Да = Пп

В английской грамматике для обозначения действительного и страдательного залогов употребляются термины active и passivevoice (франц. voix). Джеймс (William James, Talks to Teachers, стр. 152) рассказывает, какодинизегородственниковпыталсяобъяснитьмаленькойдевочке, чтотакоестрадательныйзалог: «Suppose that you kill me: you who do the killing are in the active voice, and I, who am killed, am in the passive voice». «But how can you speak if you’re killed?» – сказаладевочка. «Oh, well, you may suppose that I am not quite dead!» На следующий день девочку спросили в классе о страдательном залоге, и она сказала: «It’sthekindofvoiceyouspeakwithwhenyouain’tquitedead!» Этот анекдот свидетельствует не только о грубых ошибках, которые возможны при обучении грамматике (абсурдные примеры, глупые объяснения), но и о несовершенстве традиционного термина voice. Некоторые грамматисты в Германии и в других странах употребляют латинское слово genus (genusverbi). Однако оно неудобно, потому что употребляется и для обозначения грамматического рода (genussubstantivi). Лучше всего, пожалуй, было бы употреблять термин turn («оборот») и говорить activeandpassiveturn«активный и пассивный оборот». Без слов «активный» и «пассивный» вряд ли можно обойтись, хотя и они могут привести к недоразумениям: даже в работах видных ученых можно иногда найти такие высказывания, что глаголы страдать, спать, умирать следует называть скорее пассивными, чем активными, или что лат. vapulo«меня бьют» должно считаться пассивным, несмотря на форму действительного залога, или что нет ничего активного в предложениях А видит Б и А любит Б. Такие рассуждения исходят из ошибочного представления, будто активность и пассивность в лингвистическом смысле соответствуют телесной или духовной активности и пассивности; эта ошибка сходна с упомянутой нами другой ошибкой, связанной с определением дополнения.

Здесь и во всех других случаях необходимо разграничивать синтаксические и понятийные категории. Каким является глагол в синтаксическом смысле – активным или пассивным – зависит только от его формы; но одна и та же мысль иногда может быть выражена действительной, иногда страдательной формой: Aprecedes В = Aisfollowedby В; Alikes В = Aisattractedby В. Латинская форма страдательного залога nascitur«рождается» уступила место французской форме действительного залога naоt, имеющей то же значение. На английский язык она передается то формой страдательного залога isborn«рождается», то формой действительного залога originates«происходит», comesintoexistence«появляется». То обстоятельство, что лат. vapulo переводится на другие языки формами страдательного залога, не меняет его грамматически активного характера; а гр. apothnēskei в равной степени остается активным и в том случае, когда мы передаем его английским iskilled«убит» (если после него стоит hupo = англ. by), и тогда, когда мы просто говорим dies«умирает». В самих понятиях нет ничего такого, что позволило бы навесить на глаголы ярлыки «активный» и «пассивный». И все же активность и пассивность можно считать не только синтаксическими, но и понятийными категориями. Но при этом следует говорить о значении каждого конкретного глагола в отдельности, и, что очень важно, только в том случае, когда происходит транспозиция в отношениях между подлежащим (и дополнением, если таковое имеется) и глаголом. JillislovedbyJack«Джилл любима Джеком» и Eswirdgetanzt«Танцуют» являются пассивными и в синтаксическом и в понятийном отношении, поскольку подлежащие в них отличны от подлежащих в предложениях JacklovesJill«Джек любит Джилл» и Sietanzen«Они танцуют». В других случаях существует несоответствие между синтаксическим и понятийным активом и пассивом. Так, возьмем два предложения: Не sellsthebook«Он продает книгу» и Thebooksellswell«Книга продается хорошо». Активная форма sells в первом предложении является понятийным активом, а в последнем – понятийным пассивом, поскольку то, что в одном предложении служит дополнением, в другом является подлежащим. Точно так же встречаются и другие глаголы (в одних языках меньше, в других больше), которые употребляются и в качестве понятийного актива и в качестве понятийного пассива, например:

Persia began the war «Персияначалавойну»;

The war began «Войнаначалась».

Другиепримерыизанглийскогоязыка: Неopened the door «Оноткрылдверь» иThe door opened «Дверьоткрылась»; Неmoved heaven and earth «Онсдвинул (потряс) небесаиземлю» иThe earth moves round the sun «Землядвижетсявокругсолнца»; roll a stone «катитькамень» иThe stone rolls «Каменькатится»; ср. такжеturn the leaf – The tide turns; burst the boiler – the boiler bursts; burn the wood – the wood burns ит.п.

Гораздо реже встречаются формы страдательного залога, которые допускали бы такое двоякое употребление. Дат. mindes имеет форму страдательного залога; обычно оно означает «помнить» и может тогда считаться понятийным активом; однако, когда оно употребляется, как это иногда бывает, в смысле «помнится» (Detskalmindeslжnge), оно представляет собой понятийный пассив; подобным же образом говорят: Vimе omgеshammedvarsomhed«Мы должны обращаться с ним осторожно» и Hanmе omgеsmedvarsomhed«С ним следует обращаться осторожно». Другие случаи понятийного пассива, не выраженного формой, можно встретить в отглагольных существительных и инфинитивах.

В этой связи надо упомянуть об одной черте грамматического строя некоторых менее известных языков, которая, по мнению ряда авторов, проливает свет на более ранние стадии развития нашей семьи языков – мы имеем в виду различение активного или переходного падежа (casusactivus или transitivus) и пассивного или непереходного (casuspassivus или intransitivus) падежа. В эскимосском языке одна форма, оканчивающаяся на – р, употребляется в качестве подлежащего переходного глагола (когда в этом предложении есть дополнение), а другая употребляется либо в качестве подлежащего непереходного глагола, либо в качестве дополнения переходного глагола:

Nan·o(q) Pe·liptakuva· = «Пеле увидел медведя»;

Nan·upPe·letakuva· = «Медведь увидел Пеле»;

Pe·leo·mavoq = «Пеле живет»;

Nan·o(q) o·mavoq = «Медведь живет».

Ср. употребление в родительном падеже: Nan·upniaquaPe·liptakuva«Пеле увидел голову медведя»; Nan·upniaquaangivoq«Голова медведя была большая»; Pe·lipniaquanan·uptakuva· «Медведь увидел голову Пеле».

Сходные правила существуют в баскском языке, в некоторых языках Кавказа и в ряде языков американских индейцев. На этом основании было выдвинуто предположение, что в индоевропейском праязыке существовала, с одной стороны, форма на – s, которая употреблялась в качестве активного падежа (субъектного или притяжательного) только от названий одушевленных существ (мужского и женского рода), и, с другой стороны, форма без окончания или с окончанием – m, которая употреблялась в качестве пассивного или объектного падежа, служила также подлежащим непереходных глаголов и постепенно стала употребляться как форма именительного падежа от названий неживых предметов (средний род). Падеж на – s позже расщепился на два падежа – именительный и родительный, причем последний в некоторых случаях характеризовался особенностями ударения, а иногда дополнительным суффиксом. Однако первоначально он обозначал не столько обладание как таковое, сколько очень тесное естественное единство и взаимосвязь[83] .

Нетрудно заметить, что такие гипотезы помогают объяснить ряд особенностей нашей системы грамматического рода, а также системы падежей. Об этом следует помнить, когда пойдет речь о «субъектном» родительном падеже, хотя, как мы увидим, он употребляется не только в сочетании с существительными, образованными от переходных глаголов, но и с существительными от непереходных и пассивных глаголов, и его нельзя отграничить от «объектного» родительного падежа.


Употребление форм страдательного залога

Мы употребляем формы действительного или страдательного залога в зависимости от того, из какого первичного компонента предложения мы исходим: JacklovesJill и JillislovedbyJack в основном означают одно и то же, но они не во всех отношениях полностью синонимичны; поэтому наличие обеих конструкций не является излишним. Как правило, лицо или предмет, который находится в центре внимания в данный момент, становится подлежащим предложения, а глагол должен получать соответственно то форму действительного, то форму страдательного залога. Если проанализировать все случаи употребления страдательного залога, встречающиеся в связном тексте, то можно обнаружить, что чаще всего выбор страдательного залога определяется одной из следующих причин:

1) Активное подлежащее неизвестно или не может быть легко установлено: ср. Не was killed intheBoerwar«Он был убит в бурскую войну»; Thecityis wellsupplied withwater«Город xoрошо снабжается водой»; Iwas tempted togoon«Я чувствовал искушение продолжать»; Themurdererwas caught yesterday«Убийца был пойман вчера»: здесь факт задержания убийцы гораздо более важен, чем указание на то, какой полицейский его задержал. Очень часто активное подлежащее представляет собой «обобщенное лицо»: itisknown«известно» = франц. on sait. В предложении Thedoctorwas sent for «Послали за доктором» не упоминается ни тот, кто послал, ни тот, кого послали за доктором.

2) Активное подлежащее выясняется из контекста: Hismemoryoftheseeventswas lost beyondrecovery«Воспоминание об этих событиях было у него безнадежно утрачено»; Shetoldmethathermasterhaddismissedher. No reason had been assigned ; no objection had been made to her conduct. Shehad been forbidden toappealtohermistressи т.д. «Она сказала мне, что хозяин ее уволил; не было дано никакого объяснения; по поводу ее поведения не было высказано никаких претензий. Ей даже запретили обратиться к хозяйке».

3) Может быть и другая причина, в силу которой не упоминается активное подлежащее, – соображения такта, или деликатность; так, например, часто избегают местоимения 1‑го лица, особенно в письменной речи: Enoughhas been said hereofasubjectwhichwillbe treated morefullyinasubsequentchapter«Здесь было достаточно сказано о том, что будет рассмотрено полнее в одной из следующих глав». В шведском языке страдательные конструкции часто употребляются для того, чтобы избежать громоздких заменителей личных местоимений 2‑го лица: Цnskasentдndstick? «Хотите спичку?»; Finnsinteentдndstick? «Нет ли у вас спички?«

Ни в одном из этих случаев не упоминается активное подлежащее, а во многих языках, на что нередко указывалось, отсутствие активного подлежащего в пассивных предложениях является правилом (арабский, латышский, древнелатинский; Wасkernagel, Vorlesungen ьberSyntax, Basel, 1920, 143). Подсчеты, произведенные некоторыми из моих учеников, уже давно показали мне, что от 70 до 94 процентов пассивных предложений, употребляемых различными английскими писателями, не содержат никакого упоминания об активном подлежащем.

4) Даже тогда, когда активное подлежащее указано («конвертированное подлежащее»), предпочитают пассивную конструкцию, если говорящий больше интересуется пассивным подлежащим, чем активным: Thehousewas struck bylightning«В дом ударила молния»; Hissonwas run over byamotorcar«Его сына переехал автомобиль».

5) Пассивная конструкция может облегчить соединение одного предложения с другим: Не rosetospeakandwas listened towithenthusiasmbythegreatcrowdpresent«Он поднялся, чтобы говорить, и был с воодушевлением выслушан собравшейся большой толпой».

Во многих языках употребление форм страдательного залога подвергается определенным ограничениям, которые не всегда легко объяснить. Глагол have (havegot) «иметь» в своем основном значении редко употребляется в страдательном залоге (хотя и может употребляться так: Thismaybehadfortwopenceatanygrocer’s«Это можно купить за два пенса в любом бакалейном магазине»). Педанты иногда возражают против предложений типа Thiswordoughttobepronounceddifferently«Это слово должно было бы произноситься иначе» (потому что слову не присуще чувство долга!) или Hernamewillhavetobementioned«Ее имя должно быть упомянуто». В некоторых языках непереходные глаголы в формах страдательного залога вполне обычны: ср. лат. itur, itum est, curritur, нем. es wird getanzt, даже «Wasnьtzteesauch, gereist mu Я te werden ; manmuЯteebenvorwдrts, solangeesging» (Ch. Bischoff), дат. derdanses, hermе arbejdes. Однако в английском и во французском языках такие случаи не встречаются.

Средний залог

О «среднем залоге» в том смысле, в каком мы находим его, например, в греческом языке, нет необходимости говорить много, поскольку он не имеет самостоятельной понятийной характеристики: иногда его значение чисто возвратное, т.е. он обозначает тождество подлежащего и (невыраженного) дополнения, иногда он подразумевает более неопределенное указание на подлежащее, иногда этот залог является чисто пассивным по значению, а иногда его с большим трудом удается отличить от обычного актива. У ряда глаголов средний залог имеет особые семантические оттенки, которые нелегко определить.

Активные и пассивные прилагательные

Понятийное различие между активом и пассивом приложимо также к некоторым прилагательным, образованным от глаголов или связанным с ними. Существуют активные и пассивные причастия (англ. knowing«знающий», known«известный» и т.п., хотя последнее не чисто пассивно). Среди компаративистов распространено убеждение, что древние индоевропейские причастия на – to и – no, к которым восходят английские слабые и сильные причастия II, сначала не имели ни активного, ни пассивного характера.

Кроме того, существуют прилагательные с такими окончаниями, как – some (troublesome«беспокойный», wearisome«утомительный»), – ive (suggestive«вызывающий мысли», talkative«разговорчивый»), – ous (murderous«смертоносный», laborious«трудолюбивый»). Все они являются активными. Есть и прилагательные на – ble, имеющие обычно пассивное значение (respectable«уважаемый», eatable«съедобный», credible«вероятный»), но иногда и активное значение (perishable«тленный», serviceable«услужливый», forcible«насильственный»); – less имеет активный смысл в слове sleepless«бессонный», но пассивный – в слове tireless«неутомимый». Иногда существует две соотносительные формы для актива и пассива: contemptuous«презрительный»: contemptible«презренный», desirous«желающий»; desirable«желанный»; иногда одно и то же слово может иметь то активное, то пассивное значение: suspicious«подозрительный» (в двух значениях), curious«любопытный» (тоже в двух значениях). Так же обстоит дело и в других языках. Некоторые из активных прилагательных могут сочетаться с понятийным дополнением при помощи предлога of: suggestiveoftreason, obliviousofourpresenceи т.п.

Активные и пассивные существительные

Теперь поставим вопрос, могут ли быть активными и пассивными существительные и могут ли они принимать дополнения. Прежде всего мы обнаруживаем так называемые nominaagentis. Они являются активными существительными, например: fisher«рыбак», liar«лжец», conqueror«завоеватель», saviour«спаситель», creator«создатель», recipient«получатель». То, что было бы дополнением к соответствующему глаголу, получает форму родительного падежа (Ann’slover«возлюбленный Анны») или, чаще, сочетается с предлогом of (theownerofthishouse«владелец этого дома», thesaviouroftheworld«спаситель мира»). Здесь, как и выше, можно говорить о понятийных или конвертированных дополнениях. Существительные типа pickpocket«карманщик», breakwater«волнорез» состоят из активного глагола и дополнения; а pickpocket можно определить как apickerofpockets.

В английском языке мы находим любопытный разряд пассивных существительных на – ее: lessee«съемщик», referee«рефери» и т.п. – «тот, кому сдается в наем», «тот, к кому вопрос направлен на рассмотрение», examinee«тот, кто экзаменуется» (однако с тем же окончанием встречаются и активные существительные refugee«беженец», absentee«отсутствующий»).

Нексусные существительные

Теперь перейдем к нексусным существительным. По существу они не являются ни активными, ни пассивными, но в зависимости от обстоятельств могут рассматриваться как активные или как пассивные. Рассмотрим сначала известный латинский пример amordei. Это может означать либо любовь, которую испытывает сам бог, либо любовь, которую кто-либо питает к богу. В первом случае мы называем dei субъектным родительным падежом (некоторые считают его притяжательным родительным, поскольку бог «имеет» или «обладает» этим чувством); во втором случае мы называем его объектным родительным. В первом случае dei в принятых выше обозначениях будет обозначен Па , во втором – Да . Но поскольку Да = Пп , то можно сказать, что dei в обоих случаях представляет собой субъектный родительный падеж, а amor в первом случае является активным словом, а во втором – пассивным. В том и другом случае мы имеем дело с нексусом. Родительный падеж указывает в нем на первичный, а amor на вторичный элемент. Нексус же сам по себе не активен и не пассивен: он выражает лишь связь между двумя компонентами – богом и любовью. Что означает это сочетание – любовь ли бога к другим или любовь других к богу, – решить предоставляется слушателю.

Точно так же двусмысленны и сочетания odiumCaesaris и timorhostium. To же в греческом (2 Коринф., 5.14): hē garagap ē tou Khristoli sunekheihēmās (в переводе библии 1611 г.: theloueofChristconstreinethvs).

В английском языке встречается иногда та же двусмысленность. Ходжсон (Hodgson, Errors in the Use of Engl., 91) приводитследующийанекдот: An attorney, not celebrated for his probity, was robbed one night on his way from Wicklow to Dublin. His father, meeting Baron O’Grady the next day, said: «My lord, have you heard of my son’s robbery?» «No, indeed», replied the Baron, «pray whom did he rob?«

Слово memory в «Гамлете» употребляетсядвояко:’Tis in my memory locked – этообычноеупотреблениеПа иA great mans memory may outliue his life half a year – этоболеередкоеупотреблениеПп . Преждеобъектныйродительныйпадеж (Пп ) былраспространенбольше, чемвнастоящеевремя; ср. уШекспира: Reuenge his foule and most vnnaturall murther (т. e. то, чтоонбылубит); Thou didst denie the golds receit. Существуют, однако, определенные правила употребления родительного падежа (и притяжательных местоимений), хотя они и не признаны грамматистами. Главные правила следующие:

1) Совершенно очевидно, что в случае непереходных глаголов не может быть и речи о пассивном смысле; родительный падеж поэтому всегда Па : thedoctor’sarrival«прибытие доктора», thedoctor’sexistence, life, death, etc. «существование, жизнь, смерть доктора и т.п. «

Следующие правила касаются переходных глаголов, но правила 2 и 5 приложимы к сочетанию родительного падежа с существительным только в тех случаях, когда после него не стоит предложная группа.

2) Существительные, образованные от таких переходных глаголов, которые в силу своего значения не могут иметь дополнением лицо, берутся в активном смысле: his (Па ) suggestion, decision, supposition«его предложение, решение, предположение» и т.д.

3) Там, где значение глагола позволяет иметь подлежащее или дополнение, выражающее лицо, родительный или притяжательный падеж воспринимается обычно как Па : hisattack, discovery, admiration, love, respect, approbation, interruption«его нападение, открытие, восхищение, любовь, уважение, одобрение, вмешательство» и т.п. Здесь, однако, наблюдается любопытное различие. Оно зависит от условий, в каких находится нексусное существительное: является ли оно подлежащим предложения или употреблено после предлога: His assistanceа ) isrequired«Требуется его помощь»; Cometohis assistanceп ) «Придите к нему на помощь». Точно так же: His service ( support , defence ) isvaluable«Его служба (поддержка, защита) ценна»; at his service ( in his support , defence ) «в его услужении (на его поддержку, защиту)». Ср. также несколько архаичное: inordertohis humiliation . Существительное без родительного падежа имеет тот же самый пассивный смысл после таких глаголов, как need«нуждаться», want«хотеть», «нуждаться»: Не needssupport, asksforapprobation«Он нуждается в поддержке, просит одобрения» (Но ту выступает как Па в предложении Не asksformyapprobation«Он просит моего одобрения»).

4) Родительный, или притяжательный падеж, однако, будет понят в объектном значении, когда лицу, которое является объектом действия, уделяется больше внимания, чем лицу, которое в этом случае действует. Так, в недавно вышедшем номере одной английской газеты в пределах нескольких строк я обнаружил два упоминания о возможности DeValera’scapture«захвата де Валера» и DeValera’sarrest«ареста де Валера»; совершенно неважно, кто схватывает или арестовывает ирландского вождя. Другие примеры: aman’strial«чей-либо процесс», hisdefeat«его поражение», hisoverthrow«его свержение», hisdeliverance«его освобождение», hisrelease«его освобождение», hiseducation«его образование». Пассивный смысл обнаруживается также в предложениях Her reception wasunique; Heescapedrecognition . В предложении Heisfullofyour praises лицо, которое хвалит, конечно, he«он», ayour поэтому будет Пп = Да .

5) Там, где подлежащее глагола так же часто, или еще чаще, является предметом, чем лицом, и где, с другой стороны, дополнение также представлено лицом, нексусное существительное воспринимается в пассивном смысле: his (Пп ) astonishment, surpriseamazement, amusement, irritation«его удивление, развлечение, раздражение» и т.п.

Далее следует рассмотреть употребление предлогов с нексусными существительными. Предлог of сам по себе в такой же степени двусмыслен, как и родительный падеж: theloveofGod«любовь бога», «любовь к богу» – Па или Пп . Но он теряет свою двусмысленность, если сочетается с родительным падежом, поскольку в таком случае последний всегда означает Па , а группа с of– Пп : mytrialsofthyloue (Шекспир); hisinstinctiveavoidanceofmybrotherи т.п. Таким образом, когда после сочетаний с родительным падежом, упомянутых под рубрикой 4, стоит of, они сразу меняют свое значение: Luther’s (Па ) deliveranceofGermanyfrompriestcraft; Hewonpraisebyhisreleaseofhisprisoners; herreceptionofherguests.

В XIX столетии конструкция с by получила широкое распространение как недвусмысленное средство обозначения Па ; это то же by, которое употребляется при пассивной форме глагола, но недавнее употребление, как ни странно, не упоминается в Оксфордском словаре: thepurchase, by the rich , ofpowertotaxthepoor (Раскин); apleafortheeducationby the State ofneglectedcountrygirls; themassacreofChristiansby Chinese . Если употребляется предлог by, то для Пп может быть употреблен родительный падеж: his expulsion frompowerby the Tories (Теккерей).

ДляПп наблюдаетсярастущаятенденцияупотреблятьдругиепредлоги, анедвусмысленное of: your love for my daughter; the love of Browning for Italy; his dislike to (for ) that officer; There would have been no hatred of Protestant to Catholic; contempt, fear for, attack on . Принекоторыхсуществительныхсходныепредлогираспространеныивдругихязыках: дат. for, til; лат. odium in Antonium; ит. la sua ammirazione per le dieci dame piщ belle (Cepao)[84] .

Английское отглагольное существительное на – ing первоначально также имело двойственный характер, хотя обычно оно обладает активным значением: his (Па ) throwing«его бросание» и т.п. В прежние времена Пп встречалось довольно часто: ср. Shall we excuse his throwing into the water (Шекспир; = his having been thrown). Пассивныйсмыслобнаруживаетсятакжевпредложении Vse euerie man after his desart, and who should scape whipping? (Шекспир). До сих пор оно встречается в сочетаниях типа Theroadswantmending ; однако в связи с образованием в сравнительно недавнее время сложной пассивной формы beingthrown (havingbeenthrown) простая форма в подавляющем большинстве случаев употребляется только в активном значении. О падеже понятийного подлежащего см. стр. 160.

Инфинитив

Необходимо сделать также некоторые замечания о ранней форме отглагольного существительного, которая позже развилась в инфинитив. Оно также сначала не было ни активным, ни пассивным, но с течением времени развились простые или сложные пассивные формы: amari, belovedи т.п. Следы этих (активных или нейтральных) форм встречаются в виде понятийного пассива в английском языке до настоящего времени, например: Theywerenottoblame «Их не следовало винить » (ср. Theywerenottobeseen); Thereasonisnotfarto seek «Причину искать недалеко»; Thereasonisnotdifficult to see «Причину нетрудно увидеть », где thereason является подлежащим к is, но в то же время может рассматриваться и как своего рода дополнение к tosee или подлежащее к tosee, если последнее истолковать в пассивном значении[85] . Ср. далее: There is a lot to see in Rome; There is a lot to be seen in Rome. (Эти два предложения не вполне синонимичны.) В следующей цитате находим все три возможности одну за другой: Therewas по oneto ask (активная форма, пассивное значение), nooneto guide him (тоже в активном значении); therewasnothingto be relied upon .

Другие известные примеры на двойственный характер инфинитива: нем. ErlieЯ ihn (Па ) kommnen; ErlieЯ ihn (Пп ) strafen; дат. Han lod ham komme; Han lod ham straffe; франц. Je l’ai vu jouer; Je l’ai vu battre. В английском языке, где теперь в подобных случаях широко употребляется форма страдательного залога, раньше употреблялась форма действительного залога в пассивном значении: (Не) leetanonhisdeeredoghtercalle (Чосер; совр. англ. Let her be called, caused her to be called); He made cast her in to the riuer (A New English Dictionary, make, 53 d).

Глава XIII . Падеж

Количество падежей в английском языке. Родительный падеж. Именительный падеж и косвенные падежи. Звательный падеж. Заключительные замечания о падежах. Предложные группы.

Количество падежей в английском языке

Вопрос, который мы рассмотрим в этой главе, а до некоторой степени рассматривали уже в предыдущей, сопряжен с большими трудностями. Дело в том, что, с одной стороны, между разными языками обнаруживаются в этом отношении значительные различия, а с другой – сами понятия, выражаемые различными падежами, не являются в такой же мере отчетливыми, как, например, различие между единичностью и множественностью, между прошедшим, настоящим и будущим (которые будут рассмотрены в последующих главах). Пожалуй, будет лучше начать с конкретных примеров, иллюстрирующих принципиальную разницу между двумя родственными языками – латинским и английским.

Если римляне говорили PetrusfilioPaulilibrumdat, англичане говорят PetergivesPaul’ssonabook«Петр дает сыну Павла книгу». Не может быть никакого сомнения, что все четыре латинских существительных стоят в четырех различных падежах, а именно: Petrus– именительный,

filio– дательный,

Pauli– родительный,

librum– винительный.

Точно так же не может быть никакого сомнения, что английское слово Paul’s стоит в родительном падеже, который в целом соответствует одноименному падежу в латинском языке. Однако вопрос о том, можно ли сказать, что Peter стоит в именительном падеже, son– в дательном, abook– в винительном, является спорным и вызывает разногласия, поскольку в английском языке не существует различий в окончаниях, как в латинском. Быть может, здесь налицо те же три падежа, что и в латинском, или только два падежа – именительный (Peter) и косвенный (son, book), – а может быть, лишь один «общий падеж «? Каждая из приведенных точек зрения нашла сторонников среди грамматистов. Поскольку этот вопрос представляет значительный теоретический интерес, а кроме того, имеет и практическое значение при обучении английскому языку и другим языкам в школе, необходимо остановиться на нем особо и взвесить все доводы «за» и «против».

Сначала решим, есть ли в английском языке дательный падеж, отличный от винительного. Этот вопрос можно было бы решить положительно, если бы для различения названных двух падежей нашлись подлинно грамматические критерии, основанные либо на форме, либо на функции. Поскольку порядок слов в главе II был признан формальным элементом, то некоторые на основе определенной позиции слова в предложении, возможно, будут утверждать, что в приведенном предложении есть дательный падеж. Ведь нельзя сказать Не gaveabookPaul’sson! При ближайшем рассмотрении оказывается, что признать позиционный дательный нельзя; в таких предложениях, как Igaveithim«Я дал это ему», мы находим обратный порядок слов. Ведь было бы одинаково нелегко говорить, что it является здесь формой дательного падежа или что существует позиционный дательный, который ставится иногда перед прямым дополнением, а иногда после него. Далее: если в предложении Themangavehissonabook«Этот человек подарил своему сыну книгу» слово son стоит в позиционном дательном падеже, тогда придется признать существование позиционного дательного во всех следующих ниже примерах, где невозможно изменить порядок следования двух существительных:

Iaskedtheboyafewquestions«Я задал мальчику несколько вопросов»;

Iheardtheboyhislessons«Я прослушал у мальчика его уроки»;

Itooktheboylongwalks«Я брал мальчика на продолжительные прогулки»;

I painted the wall a different colour «Явыкрасилстенувдругойцвет»;

I called the boy bad names «Яобозвалмальчикадурнымисловами»;

I called the boy a scoundrel «Яназвалмальчиканегодяем».

Я не знаю, где в этом списке кончается дательный падеж и где начинается винительный, и не нахожу никаких указаний на это даже в тех грамматиках, в которых идет речь об этих падежах.

Можно было бы как будто предложить критерий, основанный на возможности превращения слова в подлежащее пассивного предложения, поскольку такое употребление допустимо только для винительного падежа. Это был бы чисто лингвистический критерий – но он неприменим: во-первых, вовсе не всякий «винительный» может быть превращен в подлежащее пассивного предложения; ср. второй винительный в предложении TheymadeBrownMayor«Они избрали Брауна мэром», TheyappointedKirkmanprofessor«Они назначили Киркмана профессором»; во-вторых, «дательный» может стать подлежащим пассивного предложения, например: Не wasawardedamedal«Его наградили медалью», Shewasrefusedadmittance«Ей отказали в приеме» (ср. стр. 185). Пока не выработано никаких надежных критериев, мы вправе утверждать, что в современном английском языке нет отдельного дательного и отдельного винительного падежей.

Правомерность этого вывода станет еще более очевидной, если обратиться к грамматике проф. Зонненшейна – самого умелого защитника отличия винительного падежа от дательного падежа. В его грамматике нельзя найти последовательной системы критериев, которую можно было бы применить не только к случаям, приводимым в книге, но и к другим случаям. Иногда дается историческое обоснование, когда, например, формулируется правило о том, что после всех предлогов должен стоять винительный падеж (§ 169, 489): «В древнеанглийском языке некоторые предлоги сочетались с дательным падежом… но затем в языке произошло изменение, так что в позднем древнеанглийском обозначилась сильная тенденция употреблять винительный падеж после всех предлогов». Но это не совсем так. В некоторых сочетаниях в течение длительного времени сохранялся дательный падеж; ср., например, у Чосера: oftowne, yeerbyyere, byweste и др., где – e произносится. Остатки этого сохраняются и сейчас в некоторых формах: дат. ед. в слове alive«живой» (onlife), Atterbury (жt южrebyrig), дат. мн. в сочетании (by) inchmeal, onfoot«пешком»; последнее через среднеанглийское onfoten, onfote можно возвести к древнеанглийскому onfotum, во всяком случае если речь идет не об одном лице, например Theyareonfoot«Они на ногах». Если же отвлечься от таких изолированных пережитков, то историческая истина будет заключаться в том, что у большинства местоимений сохранился только дательный падеж; во множественном числе существительных – винительный (равный именительному), а в единственном числе существительных – форма, в которой полностью смешались именительный, винительный и дательный падежи. Однако, каково бы ни было происхождение этих форм (him, kings, king), они употреблялись уже с раннего периода одинаково, как в случаях, где прежде требовался дательный падеж, так и в случаях, где требовался винительный[86] .

Теперь вернемся к тому, как проф. Зонненшейн разграничивает эти два падежа в современном английском языке. В предложении Не askedmeaquestion«Он задал мне вопрос» он считает прямыми дополнениями как те, так и question, вероятно, потому, что др.-англ. глагол ascian сочетался с двумя дополнениями в винительном падеже; в сочетании teachhimFrench«учить его французскому языку» нам предоставляется решать самим, чем является him– винительным или дательным падежом, хотя предпочитается как будто первый, несмотря на то что teach восходит к др.-англ. tжcan, которое управляло дательным и винительным. Очевидно, мы никогда не услышали бы о двух винительных падежах при этом глаголе, если бы не существовало сходного управления у лат. doceo и нем. lehren[87] ; но ведь это совершенно безразлично для английской грамматики: в противном случае мы можем когда-нибудь услышать, что use«пользоваться» требует творительного падежа, подобно лат. utor.

Иногда правила, которые дает Зонненшейн, являются явно неполными. Дательный падеж в качестве косвенного дополнения, по-видимому, признается только тогда (см. § 173), когда в том же предложении есть дополнение в винительном падеже, например Forgiveusourtrespasses«Прости нам наши прегрешения». Но если сказано просто Forgiveus, следует ли говорить, что us стоит в винительном падеже? Можно ли сказать, что him в предложении Ipaidhim, являясь единственным дополнением, стоит в винительном падеже? Или, может быть, оно стоит в дательном падеже, поскольку выступает как косвенное дополнение в предложении Ipaidhimashilling«Я заплатил ему шиллинг «? Таких вопросов возникают десятки, как только мы начинаем разграничивать то, что соединено природой в один падеж. И в то время как в немецком языке на эти вопросы можно ответить, основываясь на форме, в английском в данном случае руководствоваться нечем. Кто может сказать, например, является ли him в сочетании hithimablow«нанести ему удар» косвенным дополнением (дательным падежом), ablow– прямым (винительным падежом), а может быть, him– это прямое дополнение (винительный падеж), ablow– субъюнкт («инструментальный» или «адвербиальный»)?

На вопрос о функции him в простом предложении Hithim (без добавления ablow) большинство, вероятно, ответило бы, что him– прямое дополнение, а следовательно, стоит в «винительном падеже». Зонненшейн признает «адвербиальное» употребление обоих падежей, но найти какие-либо основания для такого разграничения невозможно. Nearhim дательный падеж. Почему? Если на основе древнеанглийского синтаксиса, тогда him в сочетаниях tohim, fromhim тоже должно быть дательным падежом. Однако здесь говорится, что это винительный падеж в силу мнимого правила, согласно которому все предлоги сочетаются с винительным падежом; но почему же тогда это не применяется к слову near, которое Оксфордский словарь признает предлогом? Не blewhispipethree times «Он трижды подул в трубку» – винительный падеж, почему? (В древнеанглийском языке здесь был бы дательный.) И так можно продолжать, поскольку нет никаких оснований для произвольного отнесения слов к одному или другому падежу. Такие правила ученикам приходится заучивать наизусть; понять их нельзя.

Проф. Зонненшейн заявляет, что, изучив историю английских грамматик, он решительно отвергает взгляды многих ученых, которые приписывают прогресс, происшедший в английской грамматике, постепенному освобождению ее от латинской грамматики. В журнале «ModernLanguageTeaching», март, 1915, он пишет, что прямая линия ведет от ранних грамматистов, отрицавших аналогию между английской и латинской грамматикой, к постепенному признанию в английском языке тех же самых падежей, что и в латинском, и что признание сходства между этими двумя языками стало возможным только после того, как сравнительная грамматика выяснила отношения между ними. Однако это мнение о постепенном «прогрессе» в системе Зонненшейна не отражает истинного положения вещей. Зонненшейн не учитывает, что его система существовала в готовом виде еще в 1586 году, когда Буллокар (Bullokar) утверждал, что в английском имеется пять падежей и что в предложении How, John, RobertgivesRichardashirt слово John стоит в звательном падеже, Robert– в именительном, shirt– в винительном, aRichard– в дательном, т.е. усмотрел в этом предложении четыре падежа, кроме родительного. А в 1920 году в предисловии ко второму тому своей грамматики проф. Зонненшейн упомянул нескольких ранних грамматистов (Гилл – 1619 г., Мэсон – 1622 г.), которые основывали английскую грамматику на латинской. И хотя во все времена существовали две противоречивые точки зрения по этому вопросу английской грамматики, Зонненшейн все же думает, что «в основном» общая линия и прогресс шли в предполагаемом им направлении. Он не упоминает таких блестящих грамматистов, как Уильям Хазлитт (WilliamHazlitt)[88] , Уильям Коббет (Cobbett) и Генри Суит, которые отвергали его точку зрения на падежи, но очень хвалит Линдли Муррея (LindleyMurray), который «сделал важный шаг, признав «объектный» падеж существительных», и таким образом «оказал английской грамматике услугу, освободив ее от ложного определения падежа», и «открыл путь» для следующего важного шага – признания дательного падежа Зонненшейном. Интересно, каков будет следующий шаг в этой серии? Вероятно, теперь кто-нибудь будет благодарить Зонненшейна за то, что он «открыл дверь» для признания отложительного падежа; а почему не признать еще и творительный, местный падеж и т.д.? Все доводы профессора в пользу признания дательного одинаково применимы и к этим падежам.

Он утверждает, что падежи представляют собой категории значения, а не категории формы и что это в одинаковой мере справедливо как для латинской, так и для английской грамматики. Различные падежи латинского существительного не всегда отличаются друг от друга по форме: винительный падеж существительных среднего рода имеет всегда ту же самую форму, что и именительный падеж; отложительный падеж множественного числа всегда совпадает по форме с дательным падежом множественного числа; у некоторых существительных дательный падеж единственного числа не отличается по форме от родительного единственного, у других – от отложительного единственного. Все это совершенно верно, но это не опровергает того взгляда, что падежные различия в латинском языке основаны в первую очередь на различии формы, связанной с различием функции. Никто бы и не подумал говорить об отложительном падеже в латинском языке, если бы он во многих случаях не отличался по форме от дательного. А тогда, когда оба падежа совпадают по форме, все-таки можно сказать, что в одном случае мы имеем один падеж, а в другом – другой, поскольку другие слова в том же положении показывают, какой падеж употреблен. Мы убеждены, что Julio стоит в дательном падеже в предложении doJuliolibrum и в творительном в сочетании cumJulio, поскольку аналогичные предложения со словом Julia содержат разные формы: doJuliaelibrum, cumJulia. Templum в некоторых предложениях выражает именительный падеж, а в других – винительный, поскольку в первых мы могли бы употребить форму domus, а во вторых – форму domum. И точно таким же образом мы понимаем форму cut как претерит (см. выше, стр. 53) в предложении Icutmyfingeryesterday, хотя в форме этого глагола нет ничего отличного от настоящего времени. Но в отношении английских существительных так рассуждать нельзя: есть принципиальное несоответствие между латинской системой, где падежи в большинстве случаев, хоть и не всегда, выражены формой, и английской системой, где они никогда так не выражаются. Поставить на одну доску винительный и дательный падежи в английском языке, всегда совпадающие по форме, и соответствующие латинские падежи, различающиеся более чем в девяноста случаях из ста, – это значит поставить научные принципы с ног на голову.

Совершенно верно, что наша трактовка грамматической системы английского языка должна основываться на фактах, установленных сравнительно-исторической грамматикой; но одной из самых важных истин этой науки является дифференциация, которая с течением времени разобщила языки, бывшие когда-то близко родственными, и тем самым исключила возможность применять ко всем языкам одни и те же категории. В отношении английского языка, в отличие от греческого, мы не говорим о двойственном числе, хотя в этом случае понятийная категория достаточно ясна. Зачем же тогда говорить о дательном падеже, когда для этого столь же мало оснований с точки зрения формы, а с точки зрения понятия значение дательного падежа в тех языках, где он имеется, расплывчато и неопределенно?

Проф. Зонненшейн утверждает, что падежи «обозначают категории значения». Однако он не определяет, да и не может определить, какое значение имеет дательный падеж[89] . Если обратиться к правилам любой немецкой, латинской или греческой грамматики, – обнаруживается огромное разнообразие употреблений и функций, т.е. значений, дательного падежа, но многие из них различаются от языка к языку. В этом нет ничего странного, если мы вспомним, какими неодинаковыми путями развились эти языки из индоевропейского праязыка – их общего «предка».

Как говорит Пауль, совершенно произвольным (esistimGrundereineWilikьr) является даже самое обозначение соответствующего немецкого (и древнеанглийского) падежа термином «дательный», поскольку, кроме функций старого дательного падежа, он выполняет также функции местного, отложительного и творительного. Формально он соответствует старому дательному только в единственном числе у некоторых слов; у других слов он представляет собой старый местный падеж, а дательный множественного у всех слов восходит к старому творительному. Греческий дательный падеж единственного числа третьего склонения представляет собой старый местный падеж, а дательный падеж всех слов объединил в себе функции местного и творительного падежей наряду с функциями собственно дательного. И сколько бы мы ни продвигались в глубь истории, мы нигде не нашли бы падежа с одной ясно очерченной функцией: в любом языке каждый падеж служит для различных целей, границы между ними не являются отчетливыми. Именно это в сочетании с характерными для падежей исключениями и непоследовательностью при образовании форм объясняет многочисленные случаи слияния падежей, известные в истории языков («синкретизм»), а также хаотические правила, свойственные отдельным языкам, – правила в значительной степени трудно объяснимые. Если английский язык упростил эти правила больше, чем другие языки, мы должны испытывать к нему искреннюю благодарность и ни в коем случае не пытаться навязать ему беспорядок и запутанность далекого прошлого.

Но если у дательного падежа в том виде, как он существует в любом из древних языков индоевропейской семьи, отсутствует какое-либо четко очерченное значение, то и винительный падеж таким значением также не обладает. Некоторые ученые выдвинули «локалистическую» теорию падежей и усматривали в винительном падеже форму, которая первоначально обозначала движение по направлению к предмету и лишь позже на этой основе развила все другие значения: Romamire«идти в Рим» повело к Rornampetere, а это последнее – к другим винительным дополнения и, таким образом, в конечном счете – даже к Rornamlinquere«покидать Рим». Другие ученые считают первичным употребление винительного падежа в функции дополнения. Третьи склоняются к тому, что винительный был своею рода «одной прислугой», которая использовалась там, где нельзя было употребить ни именительный, ни какой-либо из специальных падежей. Несомненно одно – винительный падеж совмещал значение (прямого) дополнения со значением движения по направлению к предмету и со значением пространственного и временнуго протяжения. Возможно, что первоначально у него были и другие, неизвестные нам функции.

Что значение винительного и дательного падежей нельзя четко разграничить, видно и из того, что один и тот же глагол в одном и том же языке сочетается то с винительным, то с дательным падежом. Так, в немецком языке наблюдаются колебания в выборе падежей после глаголов rufen, gelten, nachahmen, helfen, kleiden, liebkosen, versichernи др. (большое количество примеров можно встретить у Андрезена – см. Andresen, Sprachgebrauch, 267 и сл.). Такие же колебания имели место и в древнеанглийском после глаголов folgian«следовать» и scildan«защищать». Дополнение после глагола onfon«брать», «получать» стоит то в винительном, то в дательном, то в родительном падеже. Если исходить из истории языка, можно сказать, что из трех синонимов со значением «помогать» help управляет дательным падежом, aaid и assist– винительным. История языка не дает никаких оснований для установления правила Зонненшейна, согласно которому дательный падеж (если отвлечься от адвербиального употребления) употребляется только в том случае, если глагол имеет еще одно дополнение (стоящее в форме винительного падежа): подобного правила не существует ни в одном языке; в грамматике Зонненшейна это не более как декрет, столь же произвольный, как и утверждение профессора, что все предлоги управляют винительным падежом.

Проф. Зонненшейн пытается подкрепить свою теорию педагогическими соображениями (Часть III, Предисловие): учащийся, овладевший правилами употребления английских падежей в том виде, в каком они изложены в его книге, перейдя к латинской грамматике, не должен почти ничего учить дополнительно, кроме того, что в латинском языке есть еще один падеж – отложительный. Это означает, что ряд трудностей латинской грамматики переносится на уроки английского языка; сам предмет от этого не становится легче даже для тех учащихся, которые впоследствии будут заниматься латинским языком; разница состоит лишь в том, что им приходится учить часть латинской грамматики на более ранней ступени, и они будут иметь дело с языком, который предоставляет меньше возможностей для понимания всех этих явлений, поскольку в нем нет осязаемых форм, которые могли бы быть опорой для памяти. А что сказать о тех учащихся, которые никогда не будут иметь дело с латынью? Целесообразно ли обременять память всех мальчиков и девочек заучиванием таких различий, которые не будут иметь для них ни малейшего практического значения в их будущей жизни?

Родительный падеж

Ни один из древних индоевропейских падежей не был так четко определен в семантическом отношении, чтобы можно было сказать, что он имеет лишь одну функцию или употребление, отличающее его от остальных падежей. Родительный падеж совмещает в себе две функции, соответствующие двум отдельным финским падежам – родительному и партитиву. Однако первую можно определить только в самом общем виде – как принадлежность к чему-либо, отношение к чему-либо, связь с чем-либо (англ. belongingto, belongingtogether, appertainingto, connexionwith, relationto, associationwith[90] ); в английском языке употребление этого падежа весьма ограничено. И все же он передает такие различные отношения, как Peter’shouse«дом Петра», Peter’sfather«отец Петра», Peter’sson«сын Петра», Peter’swork«работа Петра», Peter’sbooks«книги Петра» (те, которые ему принадлежат, и те, которые он написал), Peter’sservants«слуги Петра», Peter’smaster«хозяин Петра», Peter’senemies«враги Петра», anhour’srest«часовой отдых», outofharm’sway«от греха подальше» и т.д. Некоторые грамматисты пытаются классифицировать эти разнообразные случаи употребления родительного падежа; однако особое значение нередко зависит не от употребления родительного падежа, а от собственного значения каждого из двух соединенных слов, и поэтому их особенности всегда без труда понимаются слушателем. Здесь нужно упомянуть также «субъектный» и «объектный» родительный, о котором шла речь выше (стр. 194).

В английском языке сохранились только случаи употребления родительного, служащего средством связи двух существительных, – одно из существительных при этом является адъюнктом к другому («приименной родительный») – и развившиеся отсюда случаи употребления родительного падежа, когда он является первичным словом: например atthegrocer’s«в бакалейной лавке». В древних языках родительный падеж употребляется и в других сочетаниях: с определенными глаголами, где он был своего рода дополнением; с некоторыми прилагательными и т.д. Взаимоотношения между подобным употреблением родительного и обычным дополнением можно наблюдать в немецком языке, где некоторые глаголы, например vergessen«забывать», wahrnehmen«замечать», «воспринимать», schonen«щадить», «обходиться бережливо», ранее употребляемые с родительным, теперь сочетаются с винительным падежом. Es в предложениях Ichkannesnichtloswerden«Я не могу от этого отделаться», Ichbineszufrieden«Я этим удовлетворен» первоначально выражало родительный падеж, но теперь оно воспринимается как винительный.

Переходим ко второму значению древнего индоевропейскою родительного падежа – партитивному, которое нельзя отделить от так называемого genitivusgeneris. В латинском языке партитивный родительный обычно употребляется в сочетании с первичными словами (существительными и т.п.), например: magnaparsmilituni«большинство воинов», majorfratrum«старший из братьев». multumtemporis«много времени». Такое употребление соответствует другим значениям этого падежа, поскольку и здесь и там он является адъюнктом. Однако встречаются и другие случаи употребления партитивного родительного, когда он выполняет более независимую функцию в предложении. Родительный падеж часто употребляется как дополнение к глаголу и, таким образом, конкурирует с винительным; ср. др.-англ. bruceю fodres«отведает пищи», гр. phagein tou artou«поесть хлеба»; ранне-ново-нем. (например, у Лютера) werdeswasserstrinckenwird, русск. Дайте мне хлеба. В русском языке употребление родительного падежа в качестве дополнения (с утратой партитивного значения) распространилось на все существительные мужского рода множественного числа, обозначающие живые существа. Партитив может быть также подлежащим предложения и, таким образом, конкурировать с именительным падежом. Это часто наблюдается в финском языке, а спорадически и в языках нашей семьи: ср. русск. отрицательные: предложения Нет хлеба, Не стало нашего друга. Аналогичные явления встречаются и в романских языках, где предлог de заменил прежний родительный падеж даже в его партитивном употреблении. В этом значении de теперь часто называют «партитивным артиклем». Интересно отметить, что существительное с партитивным артиклем может быть не только дополнением к глаголу (J’yaivudesamis), но и подлежащим предложения (Се soirdesamisvontarriver; Iltombedelapluie), предикативом (Ceciestduvin) и стоять после предлогов (avecduvin; aprиsdesdйtours; Jeledonnerai а desamis). Если употребление в качестве подлежащего является относительно редким, то это объясняется тем, что говорящие вообще не любят употреблять неопределенное подлежащее (см. стр. 175; в предложениях Voiciduvin; Il у а duvin; Ilfautduvin сочетания с du первоначально были дополнениями).

Выражение партитивного понятия «некоторое количество чего-либо», таким образом, как бы пересекает обычную падежную систему, поскольку партитив используется в тех функциях, для которых во многих языках существуют специальные падежи (именительный, винительный); и это остается в силе независимо оттого, выражается ли партитивность при помощи специального падежа, как в финском, или при помощи родительного падежа, как в греческом, или, наконец, при помощи французского сочетания с предлогом de.

Если бы различие между разными падежами представляло собой действительно различие по значению, то есть если бы каждый падеж выражал какое-нибудь одно понятие, то был бы совершенно немыслим тот разнобой, который мы наблюдаем в отношении одной и той же конструкции, а именно – так называемой «абсолютной конструкции» (нексус-субъюнкт, как я ее называю): отложительный падеж (в латинском языке), дательный (в древнеанглийском), родительный (в греческом), винительный (в немецком), именительный (в современном английском). Это можно объяснить исторически, но никак не логически, на основе какого-то предполагаемого собственного значения данных падежей.

Нерациональность старой системы падежных различий можно пояснить следующим рассуждением. Дательный и родительный падежи до некоторой степени представляются антонимичными: это видно из того, что, когда они были заменены предложными группами, вместо дательного падежа стали употреблять предлоги to, ad, а вместо родительного – предлоги, обозначавшие противоположное движение, – of (слабая форма от off), de. И все же дательный падеж (или его заменитель) часто совпадает по значению с родительным, как, например, в народном немецком обороте demKerlseineMutter«мать этого парня», франц. Се n’estpasmafaute а moi, samиre а lui, а также в народном lamиre а Jean (старофранц. je te donrai le file a un roi u a un conte, Aucassin et Nicolette). C’est а moi означает «Это мое». В норвежских диалектах сочетания с til и еt («к», «у», «при») и в фарерском – сочетания chjб («у») в большинстве случаев заменили устарелый родительный падеж[91] .

Именительный падеж и косвенные падежи

Если теперь вернуться к вопросу, поставленному в начале настоящей главы, а именно: сколько падежей можно выделить в английском предложении PetergivesPaul’ssonabook, читатель, я надеюсь, не станет утверждать, что son и book стоят в разных падежах (дательном и винительном). Однако до сих пор ничего не было сказано относительно второй возможности: не имеем ли мы в обоих случаях косвенный падеж, отличный от именительного, который представлен в нашем примере словом Peter. Такую систему падежей имели существительные в старофранцузском языке: в именительном падеже мы находим формы Pierres и fils, а в косвенном – Pierre и fil. Хотя такого формального различия английские существительные не имеют, однако мне могут возразить, что, основываясь на моем принципе, я должен все же различать эти два падежа, поскольку формальные различия существуют у местоимений: I – me, he – himи т.д. Если я признаю, что sheep в сочетании manysheep употреблено во множественном числе, хотя оно и не отличается по форме от единственного (как, например, lambs в сочетании manylambs отличается от единственного lamb), и cut в определенных предложениях будет формой прошедшего времени, то не должен ли я также признать Peter и son формами именительного падежа в тех сочетаниях, где мы употребили бы форму he, и формами косвенного падежа – в сочетаниях, где мы употребили бы форму him? Все рассуждение как будто является довольно веским аргументом, но тем не менее он не представляется мне решающим. В случае sheep и cut мы имели сопоставление со словами того же разряда, и условия здесь были фактически те же самые; в случае же Peter и son мы основываемся на словах другого разряда, на местоимениях, которые обладают множеством специфических особенностей и обнаруживают различия, не свойственные никаким другим словам. Если бы мы стали на путь различения падежей, исходя из различения их у некоторых местоимений, мы могли бы с таким же правом установить категорию рода у английских существительных, поскольку родовые различия наблюдаются в he, she, it и who, what, и разбить прилагательные и существительные в форме родительного падежа на две разновидности, в зависимости от того, соответствуют ли они форме ту (адъюнкту) или форме mine (не-адъюнкту). В действительности же никакой грамматист даже не помышляет об установлении таких различий; точно так же в древнеанглийских грамматиках нигде нет даже упоминаний о двойственном числе существительных, хотя признается наличие двойственного числа у личных местоимений, где оно имеет специальные формы. Итак, мы видим, что различия, присущие и неизбежные для одного разряда слов, нельзя во всех случаях переносить на другие части речи.

Что касается значения именительного падежа в отличие от других падежей, то существует традиция, восходящая к латинской грамматике, считать само собой разумеющимся, что в именительном падеже ставится не только подлежащее предложения, но и предикатив. Однако с точки зрения логики это не единственно возможное утверждение, поскольку подлежащее и предикатив в смысловом отношении не являются ни тождественными, ни даже необходимо родственными по своему характеру. Здесь, как и в прочих случаях, для расширения кругозора полезно посмотреть, как те же понятия выражаются в других языках. В финском языке предикатив имеет форму (1) именительного падежа, например Pojatovatiloiset«Мальчики рады»; (2) партитива, «если подлежащее причисляется к классу, с которым оно разделяет данное качество» (Элиот), «для обозначения качества, которое всегда или обычно бывает присуще подлежащему» (Setдlд), например Pojatovatiloisia«Мальчики (бывают) рады»; (3) эссива для обозначения состояния, в котором находится в данный момент подлежащее, например Isдnionkipeдnд «Мой отец (сейчас) болен «[92] и (4) транслатива при глаголах, обозначающих переход из одного качества в другое, например Isдnionjotullutvanhaksi«Мой отец состарился «[93] .

Даже в наших западноевропейских языках предикатив не всегда стоит в именительном падеже. В датском языке в течение последних столетий было признано грамматически вполне правильным употреблять винительный (или, точнее, косвенный) падеж и, таким образом, трактовать предикатив как своего рода дополнение: Determig«Это я». В английском языке в разговорной речи наблюдается то же употребление: It’sme. Обычное опущение относительного местоимения в таких предложениях, как SwinburnecouldnothavebeenthegreatpoethewaswithouthisstudyoftheElizabethans«Суинберн не мог бы быть тем великим поэтом, каким он был, если бы не изучал елизаветинцев» (аналогично и в датском языке), также, по-видимому, указывает на то, что живое чувство языка объединяет предикатив с дополнением[94] .

В английском и датском языках это явление не может рассматриваться изолированно от тенденции, которая состоит в том, что форма именительного падежа употребляется лишь в непосредственной близости от (личной) формы глагола (по отношению к которой она является подлежащим: Ido; doI), а форма косвенного падежа – во всех других случаях: ср. после than и as (Не isolderthanme«Он старше меня»; notsooldasme«не так стар, как я»), а также независимое употребление местоимения (Whoisthat? – Me! «Кто это? – Я»). Эта тенденция одержала верх во французском языке, где мы при независимом употреблении слова находим moi, но в сочетании с глагольной формой именительный je и винительный те; так же обстоит дело и с другими личными местоимениями; ср. самостоятельные формы lui, lei, loro в итальянском[95] . (Об этом развитии в английском языке см. «ProgressinLanguage», гл. VII, перепечатано в «ChaptersonEnglish», гл. II.)

Звательный падеж

Нет необходимости много говорить о так называемом звательном падеже. В некоторых языках, например в латинском, он имеет особую форму, а поэтому должен считаться отдельным падежом. Однако в большинстве языков он совпадает с именительным падежом, а поэтому не нуждается в отдельном названии. Звательный падеж там, где он существует, указывает на то, что существительное употреблено как второе лицо и что оно стоит вне предложения или само по себе образует предложение. Он имеет точки соприкосновения с повелительным наклонением; про него также можно сказать, что он выражает побуждение: «Слушай!» или «Будь внимателен!«

Тесную связь между звательным и именительным падежами можно наблюдать в повелительных предложениях типа You, takethatchair! «Ты, возьми этот стул!», где you стоит вне предложения; при быстром произнесении получается Youtakethatchair!, где you будет подлежащим повелительного наклонения.

Заключительные замечания о падежах

Принято говорить о двух типах падежей: о грамматических падежах (именительный, винительный и т.д.) и конкретных падежах, главным образом локальных (местный, отложительный, сопроводительный, творительный и т.д.). Вундт примерно в том же смысле различает падежи внутренней детерминации и падежи внешней детерминации, а Дейчбейн – «падежи логического мышления» (KasusdesbegrifflichenDenkens) и «падежи созерцания» (KasusderAnschauung). Однако подобное разграничение, по крайней мере в наиболее изученных языках, провести нельзя. Даже в финском языке с его развитой системой локальных падежей такое различие четко установить невозможно, поскольку эссив, который является теперь в основном грамматическим падежом, когда-то был локальным. На это указывают в первую очередь некоторые пережиточные случаи, сохранившиеся в виде наречий. В индоевропейских же языках эти две категории были неразрывно связаны с самого начала. Постепенно, однако, чисто конкретное употребление падежей было утрачено, главным образом ввиду появления предлогов, обозначавших локальные и другие отношения более отчетливо, чем уступающие им по численности падежи; и, таким образом, падежи стали излишними.

С течением времени количество падежей постоянно уменьшалось, особенно потому, что более твердого порядка слов оказывалось часто вполне достаточно для того, чтобы охарактеризовать роль слова в предложении. Однако ни один язык нашей семьи никогда не обладал такой падежной системой, которая была бы основана на точной и последовательной системе значений; иначе говоря, падеж есть категория чисто грамматическая (синтаксическая), а не понятийная в настоящем смысле слова. Основные значения падежей следующие:

Обращение – звательный.

Подлежащее – именительный.

Предикатив – специального падежа нет.

Дополнение – винительный или дательный.

Связь – родительный.

Место и время, много различных отношений – местный и т.д.

Мера – специального падежа нет.

Образ действия – специального падежа нет.

Орудие – творительный.

Другая классификация (в некоторых отношениях она представляется более совершенной) была бы основана на трех рангах, рассмотренных в главе VII.

I. Падежи в качестве первичных элементов:

Падеж подлежащего.

Падеж дополнения.

Последний можно подразделить на падеж прямого дополнения и падеж косвенного дополнения.

Падеж предикатива.

II.Падеж адъюнкта:

Родительный падеж.

III. Падежи субъюнкта:

Их можно подразделить на падежи, обозначающие время (когда? в течение какого времени?), падежи, обозначающие место (где, куда, откуда), падежи, обозначающие меру, образ действия и орудие.

Многие понятия, однако, очень трудно определить, и они незаметно переходят одно в другое. Поэтому не приходится удивляться, что существуют значительные различия даже между теми языками, которые в конечном счете восходят к одному и тому же «праязыку». Падежи представляют собой одну из наименее рациональных частей языка в целом[96] .

Предложные группы

Читатель, вероятно, уже заметил, что в этой главе я говорю только о так называемых синтетических, а не об «аналитических падежах», которые состоят из предлога и его дополнения; последние, я думаю, не должны рассматриваться отдельно от любой другой предложной группы. В английском языке toaman«человеку» так же не является дательным падежом, как byaman«человеком» не является творительным, ainaman«в человеке» – местным падежом. Дейчбейн («SystemderneuenglischenSyntax», стр. 278 и сл.) выступает как крайний представитель противоположной точки зрения; среди ряда других он приводит примеры на дательный падеж в английском языке: Не cameto London «Он приехал в Лондон », Thishappenedto him «Это случилось с ним », complainto the magistrate «пожаловаться судье », adhereto someone «быть сторонником кого-либо », TheancientTrojanswerefoolsto your father «Древние троянцы были дураками по сравнению с твоим отцом , Не behavedrespectfullyto her «Он вел себя по отношению к ней почтительно», Youarelikedaughtersto me «Вы мне как дочери», Bringthebookto me «Принеси мне книгу», Ihaveboughtavillafor my son «Я купил для моего сына виллу», What’sHecubato him ? «Что для него Гекуба?», Itisnoteasyfor a foreigner toapprehend«Это нелегко постигнуть иностранцу », таким образом, здесь встречаются и предлог toи предлог for, вероятно, потому, что в немецком в большинстве случаев употребляется дательный падеж. Гораздо правильнее признать эти сочетания тем, что они являются в действительности – предложными группами, и избегать термина «дательный падеж», кроме тех случаев, когда мы находим что-либо сходное с латинским, древнеанглийским или немецким дательным падежом. Любопытно отметить, что, когда Дейчбейн делает ударение на «пространственном дательном падеже» (derrдumlicheDativ: HecametoLondon), он становится в оппозицию к прежней теории, которая выводила падежи из локальных отношений. Согласно этой теории, дательный падеж считался падежом «покоя», винительный – падежом «движения – приближения», а родительный – падежом «движения – удаления»; если же Дейчбейн называет toLondonдательным падежом, то почему не сказать того же и об intothehouse«в дом «? Но в таком случае нужно будет признать дательным падежом и нем. in das Haus, несмотря на реальную форму винительного падежа, означающую нечто иное, чем форма дательного падежа в сочетании indemHaus«в доме». Если даже выражения Igaveashillingtotheboyи Igavetheboyashillingсинонимичны, это вовсе не означает, что мы должны применить к обоим один и тот же грамматический термин: man-madeinstitutions«человеком созданные учреждения» и institutionsmadebyman«учреждения, созданные человеком» означают одно и то же, но грамматически они не тождественны.

Локальное значение предлога toчасто более или менее тускнеет, но это не дает нам оснований говорить о дательном падеже, даже если toполностью лишено локального значения. Подобным же образом и во французском языке, где J’iraiauministreи Jediraiauministreявляются аналогичными, но в соответствующих конструкциях с местоимением дательный падеж употребляется в одном случае и не употребляется в другом: J’iraiа luiи Jeluidirai.

Те же соображения остаются в силе и в отношении родительного падежа. Дейчбейн говорит о родительном падеже не только в таких случаях, как theworksof Shakespeare «сочинения Шекспира », но и в случаях типа participateof the nature of satire «иметь общее с сатирическим жанром », smellof brandy «пахнуть бренди », proudof his country «горд своей страной », и, если не ошибаюсь, также в случаях типа themanfrom Birmingham «человек из Бирмингама », freefrom opposition «свободный от оппозиции » (там же, стр. 286 и сл.). Некоторые грамматисты говорят об «отделении родительного падежа от управляющего слова другими членами предложения» и при этом имеют в виду такие случаи, как thearrivalatCowesoftheGermanEmperor«прибытие в Каус германского императора», где налицо просто две параллельные предложные группы-адъюнкты; некоторые даже прибегают к термину «расщепленный родительный падеж» («Anglia», Beiblatt, 1922, 207) и приводят примеры типа thecelebratedpicturebyGainsboroughoftheDuchessofDevonshire«известный портрет герцогини Девонширской работы Гейнсборо». Здесь было бы столь же разумно считать byGainsboroughродительным падежом, как и применить этот термин к сочетанию с of. В обоих случаях мы имеем предложные группы и ничего больше.

Я могу, пожалуй, воспользоваться этим случаем, чтобы выразить протест против определенного рода «национальной психологии», которая сделалась модой в некоторых немецких университетских кругах и которая представляется мне в самой своей основе неразумной и противоестественной. В следующем отрывке она затрагивает синтаксис падежей: «Если саксонская форма родительного падежа продуктивна при обозначении времени, то это означает, что понятие времени в сознании англичан играет очень большую роль; это особенно проявляется у представителей определенных профессий, как-то: издателей, редакторов, газетных работников и т.п.» (Deutschbein, SystemderneuenglischenSyntax, стр. 289). В той же работе, на стр. 269, дательный падеж в нем. Ich helfe meinen Freunden«Я помогаю своим друзьям» трактуется как показатель «интимного доверия постоянного характера между мной и моими друзьями», но «когда в новоанглийском tohelp (Ihelpmyfriend) соединяется с винительным падежом, выражение личных отношений между мною и моим другом отсутствует… таким образом, новоанглийский язык обладает динамическим характером, который проявляется и в ряде других явлений языка». Что означает термин «динамический» в этой связи? И почему Дейчбейн решил, что падежная форма после helpне является по-прежнему формой дательного падежа? В сочетании givemyfriendabook«дать моему другу книгу» он признает friendформой дательного падежа, но почему не усматривать эту форму и здесь? Форма ведь та же самая. И функция та же самая, как и в соответствующем древнеанглийском предложенни Ichelpeminumfreonde, с которым современное английское предложение связано непрерывной традицией и которое во всех отношениях соответствует нем. Ich helfe meinem Freunde. Почему не сказать просто, что в современном английском языке в данном случае перед нами не винительный и не дательный падеж и почему не отказаться от всех умозаключений о национальном характере – «личном», «динамическом» и «статическом «?

Глава XIV . Число

Счет. Обычное множественное число. Приблизительное множественное число. Единства высшего порядка. Общее число. Названия массы.

Счет

Категория числа на первый взгляд кажется очень простой, столь же простой и ясной, как «дважды два – четыре». Однако при более тщательном рассмотрении мы наталкиваемся на многие трудности как логического, так и лингвистического порядка.

С логической точки зрения очевидное различие проходит между понятиями «один» и «более чем один», причем последнее можно подразделить на 2, 3, 4 и т.д.; особым разрядом можно признать «все»; кроме того, существует разряд «предметов», к которым неприменимы слова «один», «два» и т.п., их можно назвать «неисчисляемыми» (uncountable); правда, часто под этим словом имеется в виду другое – «невозможность (легко) исчислить из-за слишком большого количества».

Соответствующими синтаксическими различиями будут единственное и множественное число, которые имеют большинство языков; некоторые языки, кроме обычного множественного, имеют двойственное число и очень немногие – даже тройственное.

Понятие «более чем один» применимо только к таким предметам, которые, не будучи тождественными, принадлежат к одному и тому же разряду. Таким образом, множественность предполагает различие, но, с другой стороны, если различие слишком значительно, нельзя употребить слова типа «два» или «три». Груша и яблоко представляют собой два разных фрукта; кирпич и замок можно назвать двумя предметами; но кирпич и музыкальный звук не есть два предмета; человек, истина и вкус яблока не составляют трех, и т.д.

Какие предметы можно исчислять совместно, зависит от языкового выражения. В большинстве случаев классификация бывает естественной и фактически совпадает по ряду языков, но иногда наблюдаются и различия, порожденные различиями в языковой структуре. Так, например, по-английски не составляет никакой трудности сказать TomandMaryarecousins, поскольку слово cousinозначает одновременно и «кузен» и «кузина»; в датском языке (как и в немецком и в других языках) эти понятия обозначаются различными словами и, таким образом, эту мысль приходится выражать так: Т. ogМ. erfжtterogkusine; англ. же fivecousinsнельзя точно перевести на датский язык. С другой стороны, в английском языке нет подходящего термина для того, что немцы называют Geschwister«братья и сестры», дат. sшskende. Иногда, однако, употребляются числительные перед такими сочетаниями, как англ. brothersandsisters: Theyhavetenbrothersandsisters«У них десять братьев и сестер», что может означать «два брата + восемь сестер» или любое другое сочетание; ср. также Wehavetwentycocks and hens «У нас двадцать петухов и кур» (= дат. tyvehшns). Вполне естественная потребность совместного обозначения живых существ мужского и женского пола обусловила появление в некоторых языках синтаксического правила, согласно которому форма множественного числа мужского рода употребляется для обозначения существ обоих полов: ит. gli zii, исп. lospadres(см. стр. 271).

В некоторых случаях невозможно заранее сказать, что следует считать одним предметом: по поводу ряда сложных по своему строению предметов различные языки имеют различные точки зрения: ср. ип pantalon apairoftrousers, etparbuxer, einPaarHosen«брюки»; eine Brille apairofspectacles, unepairedelunettes, etparbriller«очки»; en sax , eine Schere – apairofscissors, unepairedeciseaux«ножницы».

В английском языке иногда наблюдается тенденция употреблять в этих случаях форму множественного числа как форму единственного числа, например: ascissors«ножницы», atongs«щипцы», atweezers«пинцет».

В современном исландском языке мы находим любопытную форму множественного числа от einn«один» в сочетании einirsokkar«одни носки» (для обозначения более чем одной пары употребляются «дистрибутивные» числительные: tvennirvetlingar«две пары перчаток»).

В отношении частей тела обычно не бывает сомнений, что считать одним предметом, а что двумя; и все же в английском языке существуют (вернее существовали) колебания в трактовке слова moustache, которое в Оксфордском словаре определяется как «(a ) thehaironbothsidesoftheupperlipи (b ) thehaircoveringeithersideoftheupperlip, sothatwhattooneisapairofmoustaches, toanotherisamoustache; cp. He twirled first one moustache and then the other «Онзакрутилсначалаодинус, азатем – другой «».

В венгерском языке существует твердое правило, согласно которому парные части и органы тела обозначаются как одно целое. Поэтому там, где англичанин скажет Myeyesareweak«Мои глаза плохо видят» или Hishandstremble«Руки у него дрожат», венгр употребит форму единственного числа: Aszemem(ед.) gyenge, Reszketakeze(ед. ч.). Отсюда естественное следствие, которое представляется нам очень неестественным: для обозначения одного глаза, одной руки или одной ноги в венгерском языке употребляется слово fйl«половина»: fйlszemmel«одним глазом», буквально «половиной глаз», fellбbбrasбnta«хромой на одну ногу». Это правило применяется и к словам, обозначающим перчатки, сапоги и т.п.: keztyь «пара перчаток», fйlkeztyь «одна перчатка» («половина перчаток»), csizma(ед. ч.) «сапоги», fйlcsizma«сапог». Формы множественного числа таких слов (keztyьk, csizmбk) употребляются для обозначения нескольких пар или различных сортов перчаток, сапог.

Обычное множественное число

Самое простое и очевидное употребление формы множественного числа мы находим в случаях типа horses«лошади» = (одна) лошадь + (другая) лошадь + (третья) лошадь… (Здесь возможна была бы формула: А мн. ч. = Аа + Аb+ Ас…) Такие случаи, которые можно назвать обычным множественным числом, не требуют особых замечаний, так как во многих языках здесь почти всегда налицо соответствие между логикой и грамматикой.

Бывают, однако, и расхождения между языками, главным образом из-за формальных особенностей. В английском и французском языках употребляются формы множественного числа существительных в сочетаниях theeighteenthandnineteenthcenturies«восемнадцатое и девятнадцатое столетия», lessiиciesdix-huitiиmeetdix-neuviиme, в то время как в немецком и датском в тех же случаях употребляется форма единственного числа; причина здесь не в том, что англичанам и французам как таковым в большей степени присуще логическое мышление, а в чисто формальных особенностях языков: во французском артикль, указывающий на число, предшествует непосредственно существительному, но отдален от прилагательных; в английском языке артикль имеет одинаковую форму для обоих чисел, а поэтому он может ставиться перед прилагательным (в единственном числе), как будто бы он имеет форму единственного числа, и в то же время ни в какой мере не препятствовать употреблению формы множественного числа centuries. В немецком языке, с одной стороны, приходится сразу же выбирать между формами единственного и множественного числа артикля, но при этом форма множественного числа dieбудет восприниматься как несовместимая с формой прилагательного achzehnte– формой единственного числа среднего рода; если же, с другой стороны, начать с (формы единственного числа) артикля das, то было бы в равной степени странно закончить формой множественною числа существительного (das 18teund 19teJahrhunderte), откуда и вытекает грамматически понятное (но логически необоснованное) правило употребления формы единственного числа во всем сочетании. Так же обстоит дело в датском языке. И в английском языке по аналогичным причинам предпочитается форма единственного числа, если словосочетанию предшествует неопределенный артикль: ср. anupperandalovershelf«верхняя и нижняя полка». Иногда форма единственного числа употребляется с целью избежать возможных недоразумений, например у Теккерея: Theelderandtheyoungerson ofthehouseofCrawleywereneverathometogether«Старший и младший сын дома Кроли никогда не были дома одновременно»; форма sonsмогла бы навести на мысль, что было несколько младших и несколько старших сыновей (другие особые случаи см. в «ModernEnglishGrammar», II, стр. 73 и сл.[97] ).

В английском языке различие между двумя синонимическими выражениями типа moreweeksthanoneи morethanoneweek«более одной недели» ясно показывает психологическое влияние соседнего слова (притяжение). Сила такого влияния неодинакова в различных языках: в итальянском под воздействием unупотребляется форма единственного числа: ventunanno, а в английском находим twenty-oneyears, точно так же, как oneandtwentyyears«двадцать один год»; ср. также athousandandonenights«тысяча и одна ночь». Впрочем, с особенной ясностью сила притяжения проявляется в немецком и датском языках, где форма множественного числа употребляется при отсутствии слова «один» перед существительным, а форма единственного числа – всякий раз, когда «один» стоит непосредственно перед существительным: einundzwanzigTage, tausendundeineNacht; eenogtyvedage, tusendogeennat.

С дробями возникают трудности: в каком числе следует употреблять существительное при числительном «полтора» – в единственном или во множественном? Конечно, в английском языке можно выйти из затруднения, сказав onemileandahalf; но этого нельзя сделать в тех языках, где для данного понятия существует неделимое выражение, например нем. anderthalb, дат. halvanden; в немецком языке употребляется, по-видимому, форма множественного числа (anderthalbEllen), а в датском – форма единственного (halvandenkrone) с любопытной тенденцией употреблять предшествующее прилагательное в форме множественного числа, хотя существительное стоит в единственном числе: medminestakkelshalvandenlunge (KarlLarsen), idissehalvandetеr (Pontoppidan). Притяжение проявляется также в дат. toogenhalvtime(ед. ч.); ср. англ. twoandahalfhours(мн. ч.) «два с половиной часа».

В тех случаях, когда у каждого из нескольких лиц имеется только один предмет, употребляется то форма единственного числа, то форма множественного: датчане говорят Hjertetsadosihalsen(ед. ч.), aангличане – Ourheartsleapedtoourmouths, хотя и не всегда последовательно (Threemencamemarchingalong, pipeinmouthandswordinhand; см. подробнее «ModernEnglishGrammar», II, стр. 76 и сл.). Ваккернагель (Wackernagel, VorlesungenьberSyntax, Basel, 1920, 1. 92) приводит пример из Еврипида, когда мать просит детей дать ей правую руку: Dot’ ō tekna, dot’ aspasasthaimētridexiānkhera.

Приблизительное множественное число

Теперь я перехожу к явлению, которое можно обозначить термином «приблизительное множественное число» (pluralofapproximation). Когда в одной форме объединяются несколько предметов или лиц, не принадлежащих в точном смысле к одному виду, мы будем называть ее формой «приблизительного множественного числа». Sixties «шестидесятыегоды» (например, a man in the sixties; the sixties of the last century) означаетне 60 + 60., a 60 + 61 + 62 ит.д. до 69. Случаи такого рода встречаются и в датском языке (treserne), но их нет, например, во французском языке.

Самый ярко выраженный случай приблизительного множественного числа представляет собой местоимение we«мы», которое означает «я + один или более не‑я». Из определения 1‑го лица следует, что оно мыслимо только в единственном числе: ведь 1‑е лицо обозначает говорящего в каждом данном случае. Даже если на вопрос «Кто присоединится ко мне?» отвечает группа людей и говорит «Мы все присоединимся», то в устах каждого говорящего это значит только: «Я присоединюсь и другие тоже (я полагаю)».

Слово weочень неопределенно и не дает указания на то, кого имеет в виду говорящий, кроме себя самого. Поэтому его часто приходится дополнять другим словом: wedoctors«мы, врачи», wegentlemen«мы, мужчины», weYorkshiremen«мы, йоркширцы», weofthiscity«мы, люди из этого города». Многие языки Африки и других частей света различают «исключающую» и «включающую» формы множественного числа. Это различие можно наблюдать в известном анекдоте о миссионере, который обратился к неграм со словами: «Мы все грешники, и мы все нуждаемся в обращении в веру», но, к несчастью, употребил вместо «включающей» формы «мы» другую форму, которая означает «я и мои, но не вы, к кому я обращаюсь» (Фридрих Мюллер). В ряде языков к местоимению «мы» можно присоединить-либо при помощи союза «и» или предлога «с», либо без связующего слова – обозначение лица или лиц, которые вместе с «я» представляют множественное число: др.-англ. witScilling«я и Скиллинг», uncAdame«для меня и Адама», др.-исл. vitGunnar«я и Гуннар» (ср. также юeirSigurрr«Сигурд и его люди», юauHjalti«Хьяльти и его жена»), фризск. watenEllen«мы двое, я и Е.», нем. разгов. Wirsindheutemitihmspazierengegangen«Мы с ним пошли сегодня гулять», франц. разгов. Nouschantionsaveclui«Мы с ним пели», ит. quando siamo giunti con mia cugina«когда мы с кузиной прибыли», русск. Мы с братом придем и т.п.[98]

Форма местоимения 2‑го лица множественного числа может в зависимости от обстоятельств представлять собой либо обычное множественное число (вы = ты + ты + ты и т.д.), либо приблизительное множественное число (вы = ты + один или большее число лиц, не участвующих в разговоре). Поэтому мы находим в ряде языков сочетания с местоимением «мы», аналогичные упомянутым выше: др.-англ. gitIohannis«вы двое (ты и) Иоанн», др.-исл. itEgill«ты и Е.», русск. вы с сестрой .

Представление о том, что «мы» и «вы» предполагают участие других лиц, кроме «я» и «ты», лежит в основе французского сочетания nous(или vous) autresFranзais, т.е. «я (или ты) и другие французы». В испанском языке формы nosotros, vosotrosбыли обобщены и теперь употребляются в самостоятельном или эмфатическом положении вместо nosи vos.

Во многих грамматиках дается правило, согласно которому в случаях, когда слова, входящие в состав подлежащего, относятся к разным лицам, во множественном числе глагола предпочтение отдается форме 1‑го лица перед формой 2‑го или 3‑го лица и форме 2‑го лица перед формой 3‑го. Однако это правило в применении к латинской грамматике (для таких примеров, как SituetTulliavaletis, egoetCicerovalemus«Если ты и Туллия здоровы, я и Цицерон здоровы») является излишним, так как 1‑е лицо множественного числа по самому существу своему есть не что иное, как 1‑е лицо единственного числа плюс еще какое-то лицо: также обстоит дело и с 2‑м лицом множественного числа. В английской грамматике в отношении примеров типа Не andIarefriends, Youandtheywouldagreeonthatpoint; Heandhisbrotherweretohavecome (Onions, AnAdvancedEnglishSyntax, London, 1904, 21) это правило еще более излишне, так как ни один английский глагол не различает лица во множественном числе.

Третий пример на употребление приблизительного множественного числа находим в сочетании the Vincent Crummleses в значении «Винсент Краммлз и его семья», франц. les Paul «Поль и его жена»; «EtM-medeRosenlessignalait: Tiens… les an tel » «И мадам де Розен отмечала их: «Вот… такие-то»» (Daudet, L’Immortel, 160)[99] .

Когда кто-либо, говоря о себе, употребляет «мы» вместо «я», это часто означает, что говорящий из скромности не желает навязывать собственное я слушателям или читателям: он как бы выдает свое мнение или свои действия за мнение и действия других людей. Однако гораздо чаще такое употребление связано с желанием подчеркнуть свое превосходство, как в случае pluralismajestatis. Подобное употребление было принято во времена римских императоров, которые говорили о себе nos[100] и требовали, чтобы при обращении к ним употребляли местоимение vos. С течением времени на этой основе во французском языке возник обычай употреблять местоимение множественного числа vousпри обращении ко всем, стоящим по положению выше (а затем и к равным, особенно к незнакомым – форма вежливости). В средние века этот обычай распространился на многие страны; в английском языке это привело в конце концов к вытеснению местоимения единственного числа местоимением you, которое является сейчас единственным местоимением 2‑го лица и не связывается ни с каким оттенком вежливости или почтительности. Местоимение youпредставляет собой в настоящее время форму общего числа, что до некоторой степени относится также и к ит. voi, русск. вы и т.п. Употребление «множественного числа общественного неравенства» породило ряд аномальных явлений, например нем. Sie(а также дат. De, возникшее под его влиянием) при обращении к одному лицу, русск. они при упоминании вышестоящего лица; грамматические неправильности мы обнаруживаем и в единственном числе selfв составе местоимения ourself(в языке королей), во франц. vous-mкme, а также в форме единственного числа предикатива в дат. Deersе god, русск. Вы сегодня не такая, как вчера (Pedersen, RussiskGrammatik, Kшbenhavn, 1916, 90). Следует также упомянуть об употреблении формы множественного числа немецких глаголов в случае, когда никакого местоимения нет: WaswьnschenderHerrGeneral? «Что желает господин генерал?» Вежливость и услужливость не всегда свободны от комического эффекта[101] .

Единства высшего порядка

Очень часто бывает необходимо или по крайней мере удобно такое языковое выражение, в котором несколько предметов или лиц объединяются в единство высшего порядка. Следует различать несколько способов, при помощи которых можно достигнуть такого объединения.

Во-первых, форма множественного числа может быть употреблена сама по себе. В английском языке это делается с большой легкостью, неизвестной ни в каком другом языке: для этого достаточно поставить неопределенный артикль или другое местоимение в единственном числе перед сочетанием слов, имеющих форму множественного числа: ср. thatdelightfulthreeweeks«эти восхитительные три недели», anotherfivepounds«еще пять фунтов», asecondUnitedStates«вторые Соединенные Штаты», everythreedays«каждые три дня», aZoologicalGardens«зоологический сад» и т.п. Без сомнения, возможность подобных конструкций обеспечивается главным образом тем, что предшествующее прилагательное не содержит в себе указания ни на множественное, ни на единственное число; сочетание типа thatdelightfulthreeweeksбыло бы несовместимо с нормами языка, в котором delightfulимело бы отчетливую форму единственного или множественного числа. Но в английском языке форму без флексии можно легко сочетать как с формой множественного числа that, так и с формой множественного числа threeweeks.

Несколько иначе обстоит дело в случае asixpence«шесть пенсов» (athreepence«три пенса»); эта форма превратилась в новую форму единственного числа, от которой образована новая форма множественного числа sixpences (threepences). В соответствующем датском названии монеты достоинством в две кроны победила аналогия с единственным числом enkrone, eneenkrone; отсюда entokrone, мн. mangetokroner. Последнее напоминает англ. afortnight«две недели», asennight«неделя» (fourteennights«четырнадцать ночей», sevennights«семь ночей»), где, однако, последний компонент представляет собой древнеанглийскую форму множественного числа niht(окончание sв форме nightsявляется более поздним аналогическим образованием); точно так же atwel-vemonth(др.-англ. мн. ч. monaю).

Во-вторых, объединения множественности можно достигнуть путем образования особого существительного в единственном числе. Так, в греческом от deka«десять» мы находим существительное dekas«десяток», лат. decas, откуда англ. decade«десятилетие»; во французском языке сюда относятся слова на – aine: unedouzaine, vingtaine, trentaineи т.д.; первое из них проникло в ряд других языков: dozen, Dutzend, dusin. Греческому dekasв германских языках соответствовало существительное (гот. tigus), входящее, как известно, в состав сложных слов – англ. twenty«двадцать», thirty«тридцать» и т.п., нем. zwanzig, dreiЯigи т.д. Таким образом, первоначально это были существительные, хотя теперь они стали прилагательными. Лат. centum, mille, англ. (герм.) hundred«сто», thousand«тысяча» были также существительными подобного рода, о чем еще сейчас напоминают случаи типа франц. deux centsи употребление а и one: ahundred«сто», onethousand«одна тысяча»; ср. также amillion«миллион», abillion«миллиард». Любопытным типом наполовину опрощенных сложных слов являются лат. biduum, triduum, biennium, triennium, обозначающие периоды времени в два или три дня или года.

Сюда же следует отнести и слова типа apair (ofgloves) «пара (перчаток)», acouple(offriends) «пара (друзей)», которые приводят нас к словам, обозначающим собрание определенных предметов, например: aset (oftools, ofvolumes) «набор (инструментов)», «собрание (томов)», apack (ofhounds, ofcards) «стая (собак)», «колода (карт)», abunch (offlowers, ofkeys) «букет (цветов)», «связка (ключей)», aherd (ofoxen, ofgoats) «стадо (волов, коз)», flock«стадо», bevy«стая» и т.п.

Такие слова по праву называются собирательными существительными, и я думаю, что этот термин следует употреблять не широко, как это часто делается в работах по грамматике, а в строгом смысле – в отношении существительных, обозначающих единство ряда предметов или существ, которые можно пересчитать. Таким образом, собирательность в логическом отношении, с одной стороны, есть единичность, а с другой – множественность. Подобный подход объясняет языковые черты таких слов, которые требуют то конструкции с единственным числом, то конструкции с множественным числом (о различии между собирательными существительными и названиями массы, см. ниже).

Некоторые собирательные существительные являются производными от слов, обозначающих единицы низшего порядка: brotherhood«братство» от brother«брат»; ср. также nobility«знать», peasantry«крестьянство», soldiery«солдаты», mankind«человечество». В германских языках есть интересный разряд слов с приставкой ga-, ge- и с суффиксом среднего рода – ja; в готском языке существовало слово gaskohi«пара обуви»; подобные образования стали особенно многочисленными в древневерхненемецком, где мы находим, например, gidermi«внутренности», giknihti«прислуга», gibirgi«горы», gifildi«поля». В современном немецком мы встречаем Gebirge«горы», Gepдck«багаж», Gewitter«гроза», Ungezieferи другие, частично с измененным значением или строением. Слово Geschwisterпервоначально означало «сестры» (zweiBrьderunddreiGeschwister), позже оно стало означать «братья и сестры», а теперь иногда употребляется даже для обозначения одного брата или одной сестры, если желательно не подчеркивать пол. Однако в обычной речи это слово теперь употребляется не в качестве собирательного существительного, а в качестве формы множественного числа.

Лат. familiaсначала означало совокупность famuli, т.е. «домочадцев», позже «слуг»; когда же famulusвышло из употребления, familiaприобрело свое современное европейское значение и, будучи неразложимым собирательным существительным (unanalyzablecollective), может быть отнесено к тому же разряду слов, что и crew«экипаж» (корабля), crowd«толпа», swarm«рой», company«компания», army«армия», tribe«племя», nation«нация», mob«толпа».

Некоторые слова могут развить собирательное значение в результате метонимии, например слово theparish«приход» употребляется для обозначения прихожан, alltheworld«весь мир» – для обозначения всех людей, theSex«пол» – женщин; ср. также англ. theChurch, thebench, societyи т.д.

Двусторонность имен собирательных проявляется и в их грамматических особенностях; они представляют собой единства и как таковые могут употребляться не только с предшествующим а или one, но и в форме множественного числа, как другие исчисляемые существительные: twoflocks«два стада», manynations«много наций» и т.п. С другой стороны, они обозначают множественность, а поэтому могут сочетаться с глаголом и предикативом во множественном числе (Myfamilyareearlyrisers; laplupartdisent; также и во многих других языках) и соотноситься с таким местоимением, как they«они». Следует, однако, заметить, что подобные конструкции с формой множественного числа глагола употребляются только с именами собирательными, обозначающими живые существа, но никогда не употребляются с существительными типа library«библиотека» или train«поезд», хотя они обозначают собрание книг, комплект вагонов. Иногда имя собирательное может обнаруживать обе стороны в одном и том же предложении: This(ед.) familyare(мн.) unanimousincondemninghim. И в этом не следует усматривать ничего нелогичного или «антиграмматического» (как это представляется Суиту; см. «NewEnglishGrammar», § 116). Это лишь естественное следствие двойственной природы таких слов.

В некоторых случаях языки идут еще дальше, допуская сочетания, в которых форма, являющаяся в действительности формой единственного числа, трактуется так, как если бы она представляла собой множественное число существительного, обозначающего единство низшего порядка: thosepeople (= thosemen), manypeople(в отличие от manypeoples = manynations), afewpolice, twentyclergy. В датском языке мы наблюдаем подобное явление со словом folk, представляющим собой подлинное имя собирательное в etfolk(«народ», со специальной формой множественного числа mangefolkeslag). Однако сейчас оно трактуется также и как форма множественного числа: defolk, mangefolk, хотя и нельзя сказать tyvefolk«двадцать человек»; в случае же degodtfolk«те храбрые люди» мы обнаруживаем любопытное сочетание, в котором godtявляется формой единственного числа среднего рода. (Примерыизанглийскогоязыка: 80,000 cattle, six clergy, five hundred infantry, six hundred troops ит.п.; см. «ModernEnglishGrammar», II, стр. 100 и сл.[102] )

Переход от имен собирательных к форме множественного числа можно проследить также на индоевропейских существительных на – а. Первоначально это были собирательные существительные женского рода единственного числа, например лат. familia. Во многих случаях эти собирательные существительные соотносились с существительными среднего рода: ср. opera, род. п. operae«работа» и opus«работа» (собственно «одна из работ», «конкретная работа»); в результате – а в конце концов стало употребляться в качестве обычного средства образования множественного числа существительных среднего рода. Остаток же прежнего значения этого окончания виден в греческом языке, где существительные среднего рода в форме множественного числа сочетаются с глаголом в форме единственного числа (см. обстоятельное рассмотрение этого явления у Шмидта – J. Schmidt, DiePluralbildungenderindogermanischenNeutra, 1889; краткий обзор см. в моей книге «Language», стр. 395). Интересно отметить развитие этого окончания в романских языках: оно и в настоящее время образует множественное число многих итальянских слов (frutta, uova, paja); однако в целом оно снова превратилось в форму единственного числа женского рода, правда, не в собирательном значении: ср. ит. foglia, франц. feuilleиз лат. folia.

Везде, где мы находим форму множественного числа какого-либо слова, упомянутого в настоящем разделе, мы можем говорить о «множественном числе, возведенном во вторую степень», например: decades, hundreds, twoelevens(две команды по одиннадцать человек в каждой), sixpences, crowdsи т.п. Однако тот же самый термин (множественное число во второй степени) применим и к другим случаям – таким, как англ. children«дети». В этом слове окончание множественного числа – enдобавлено к первоначальной форме множественного числа childer: на первых порах, возможно, потому, что имелось в виду объединение не отдельных детей, а объединение групп детей, относящихся к разным семьям (нечто подобное наблюдается и в шотл. диалектн. shuins, которое Муррэй отмечает в значении «ботинки нескольких человек», в отличие от shuin, обозначающего «одну пару ботинок» – Murray, Dial. oftheSouthernCounties, 161; см. также «ModernEnglishGrammar», II, 5. 793). Однако не следует думать, что логическое значение двойного множественного числа (множественное от множественного) во всех случаях сознавалось теми, кто создал формы двойного множественного числа: часто такие формы с самого начала представляли собой излишества; во всяком случае сейчас формы children, kine, breechesи т.п. осознаются как обычные формы множественного числа. В бретонском языке находим множественное от множественного в следующих случаях: bugel«ребенок», мн. bugale, но bugale-ou «plusieursbandesd’enfants», loer«чулок», мн. lerou«пара чулок», но lereier«несколько пар чулок», daou-lagad-ou«глаза нескольких человек» (Н. Pedersen, VergleichendeGrammatikderkeltischenSprachen, Gцttingen, 1909, 2.71). Двойное множественное число по форме, но не по значению находим в нем. Trдnen, Zдhren«слезы». Здесь прежняя форма множественного числа trдne (trehene), zдhre (zдhere) стала теперь формой единственного числа.

В латинском языке множественное от множественного обозначается употреблением специального ряда числительных. Litera«буква» во множественном числе (literae) может означать и «буквы», и «письмо», и «пи сьма» – логическое множественное от «письмо»; однако quinquelitteraeозначает «пять букв», aquinaelitterae– «пять писем». Castra«лагерь» первоначально было формой множественного числа от castrum«укрепление»; duocastra«два укрепления», но binacastra«два лагеря». Точно так же и в русском языке слово часы формально является множественным числом от час ; говорят два часа, но двое часов, с числительными более высокого порядка добавляется слово штука : двадцать пять штук часов, сто штук часов.

В этой связи можно также обратить внимание на то, что, когда мы говорим myspectacles«мои очки», histrousers«его брюки», herscissors«ее ножницы», никто не может сказать, сколько предметов имеется в виду – один или большее количество, а следовательно, правильно ли сделан перевод с одного языка на другой: как нужно перевести такие сочетания, как: meineBrille, sonpantalon, ihreSchereили meineBrillen, sespantalons, ihreScheren. (Но когда мы говорим Hedealsinspectacles«Он торгует очками»; Thesoldiersworekhakitrousers«На солдатах были шаровары цвета хаки» и т.п., имеется в виду, конечно, множественное число.) Таким образом, формы spectacles, trousers, scissorsсами по себе с точки зрения логики имеют значение «общего числа».


Общее число

Иногда чувствуется потребность в форме общего числа (т.е. в форме, которая отвлекается от различия между единственным и множественным числом); но обычно единственным средством удовлетворения этой потребности оказываются такие громоздкие конструкции, как astarortwo«одна или две звезды»; oneormorestars«одна звезда или больше»; Somewordorwordsmissinghere«Здесь пропущено одно слово или несколько слов»; Thepropertywaslefttoherchildorchildren«Имущество было оставлено ее ребенку или детям «[103] .

В предложениях Whocame? «Кто пришел?» и Whocantell? «Кто может сказать?» мы имеем дело с общим числом, но в предложении Whohascome? «Кто пришел?» приходится употребить глагольную форму определенного числа, даже если вопрос задается в самом общем виде. Заметьте также: Nobodypreventsyou, dothey? «Никто не мешает вам, не правда ли?», где мысль была бы выражена гораздо яснее, если бы удалось избежать формы единственного числа в первом случае и формы множественною числа во втором (ср. также раздел «Род», стр. 271).

Названия массы

В идеальном языке, построенном исключительно на логических принципах, форма, которая не подразумевает ни единственного, ни множественного числа, стала бы еще более необходимой, если бы мы перешли из мира исчисляемых вещей (таких, как дома, лошади, дни, мили, звуки, слова, преступления, планы, ошибки и т.п.) в мир неисчисляемых вещей. Существует большое количество слов, которые не вызывают у нас представления о каком-либо предмете, имеющем определенную форму и точные границы. Такие слова я обозначаю термином «названия массы» (mass-words). Они могут быть либо вещественными и обозначать вещество независимо от его формы (например, серебро, ртуть, вода, масло, газ, воздух и т.п.), либо невещественными (например, досуг, музыка, движение, успех, такт, здравомыслие). Среди последних особенно много нексусных существительных (см. гл., X), таких, как satisfaction«удовлетворение», admiration«восхищение», refinement«утонченность», образованных от глаголов, или таких, как restlessness«неугомонность», justice«справедливость», safety«безопасность», constancy«постоянство», образованных от прилагательных.

Исчисляемые слова получают количественное определение при помощи таких слов, как one«один», two«два», many«много», few«мало», при названиях же массы употребляются такие слова, как much«много», little«мало», less«меньше». Если при этом слова some«некоторый» и more«больше» могут применяться к обоим разрядам, то все же, как показывает перевод на другие языки, понятия в этих случаях будут различаться: ср. англ. somehorse, somehorses, morehorses – somequicksilver, morequicksilver, moreadmiration; нем. irgend ein Pferd, einige Pferde, mehr (mehrere) Pferde(дат. flereheste) – etwasQuecksilber, mehrQuecksilber, mehrBewunderung(дат. merebeundring).

Так как особой грамматической формы «общего числа» в реальных языках нет, в отношении названий массы языкам приходится производить выбор между двумя существующими формами числа и останавливаться либо на единственном числе, как во всех приведенных до сих пор примерах, либо на множественном числе, например: victuals«провизия», dregs«отбросы», lees«осадок» – proceeds«доход», belongings«принадлежности», sweepings«мусор» – measles«корь», rickets«рахит», throes«муки» и такие разговорные наименования состояний, как theblues«меланхолия», creeps«мурашки», sulks«раздраженное состояние» и т.п. Во многих случаях наблюдаются колебания между двумя числами [coal(s) «уголь», brain(s) «мозг(и)» и др.]; там, где в одном языке употребляется единственное число, в другом может употребляться множественное. Любопытно, что в то время как южноанглийский и литературный датский языки рассматривают porridgeи grшd«каша» как единственное число, те же самые слова в Шотландии и Ютландии имеют форму множественного числа. Английским формам множественного числа leesи dregsв немецком и других языках соответствует форма единственного числа Hefe. Что касается невещественных названий массы, то здесь наблюдается то же явление: muchknowledge«много знаний» в переводе на немецкий будет звучать как vieleKenntnisse, а на датский – mangekundskaber.

Отграничение названий массы сопряжено с некоторыми трудностями, поскольку многие слова имеют несколько значений. Некоторые предметы можно рассматривать с различных точек зрения, например: fruit«фрукт, фрукты», hair«волос, волосы» (muchfruit, manyfruits; Shehathmore hair thanwit, andmorefaultsthenhaires . – Шекспир); ср. также alittlemorecake«еще пирожного», afewmorecakes«еще несколько пирожных». В одном латинском указе сухие овощи и мясо обозначаются формами единственного числа, т.е. названиями массы, в то время как для свежих овощей употребляется множественное число, поскольку свежие овощи можно сосчитать (Wackernagel, VorlesungenьberSyntax, Basel, 1920, 1.88). Отметимтакжесловоverse «стих»; Неwrites both prose and verse. IlikehisversestoLesbia.

Другие примеры, в которых одно и то же слово обозначает то массу, то отдельные предметы:

A little more cheese Two big cheeses

«Немного больше сыра » «Два больших сыра «

It is hard as iron a hot iron

«Это твердо, как железо » «горячий утюг «

Cork is lighter than water I want three corks for these bottles

«Пробка легче воды» «Мне нужно три пробки для этих бутылок «

Some earth struck to his shoes The earth is round

«К его ботинкам прилипло «Земля круглая»

немногоземли «

a parcel in brown paper state-papers

«пакет в коричневой бумаге » «государственные бумаги «

little talent few talents

«малоталанта » «малоталантов «

much experience many experiences

«много опыта » «много переживаний », и т.п.

Первоначальное значение относится иногда к одному, а иногда к другому разряду. В некоторых случаях происходит дифференциация; например, слова shade«тень» (отсутствие солнечного света) и shadow«тень» (отбрасываемая предметом) развились из разных падежных форм одного и того же слова (др.-англ. sceadu, sceadowe). Как правило, shadeупотребляется как название массы, ashadow– как исчисляемое, но в некоторых случаях shadeявляется в той же мере обозначением предмета (thing-word), как и shadow, например, когда мы говорим о различных оттенках (shades) цвета. Clothв значении определенного материала является названием массы, но при обозначении таких предметов, как скатерть или попона, оно превращается в исчисляемое существительное и приобретает новую форму множественного числа – cloths, в то время как прежняя форма clothes, оторвавшись от cloth, должна рассматриваться как самостоятельное слово – название массы в форме множественного числа.

Название дерева, например oak«дуб», может стать названием массы не только тогда, когда оно применяется к древесине, получаемой из этого дерева, но и в тех случаях, когда имеется в виду совокупность растущих деревьев (ср. barley«ячмень», wheat«пшеница»), например Oakandbeechbegantotaketheplaceofwillowandelm«Дуб и бук стали вытеснять иву и вяз». Соответствующее употребление наблюдается и в других языках. Сюда примыкает также употребление слова fish«рыба», которое используется не только для обозначения рыбы как продукта питания, но и для обозначения живых существ как объекта рыболовства; подобное употребление мы встречаем, кроме английского, также в датском (fisk), русском (рыба ;О. Asboth, KurzerussischeGrammatik, Leipzig, 1904, 68), венгерском (Simonyi, DieungarischeSprache, StraЯburg, 1907, 259) и в других языках. В английском и в датском такое употребление стало одной из причин, обусловивших появление неизменяемой формы множественного числа, например manyfish, mangefisk.

Названия массы часто превращаются в названия исчисляемых предметов, но и в этом отношении существуют значительные различия по языкам. Так, в английском языке в отличие от датского слово tin«олово» употребляется для обозначения консервной банки: слово bread«хлеб», наоборот, употребляется только для обозначения массы, но соответствующие ему слова в других языках служат для обозначения того, что в английском языке обозначается словом loaf«каравай»: unpeudepain, unpetitpain = alittlebread, asmallloaf.

Невещественные названия массы претерпевают аналогичные сдвиги в значении, когда они употребляются для обозначения единичного проявления данного качества: например, когда мы говорим о каком-либо глупом поступке – astupidity; ср. также manyfollies, manykindnessesи т.п. Однако подобное употребление не является распространенным в такой же мере в английском языке, как в других языках, а поэтому лучшей передачей нем. eineunerhцrteUnverschдmtheitбудет англ. apieceofmonstrousimpudence; ср. также aninsufferablepieceofinjustice, anotherpieceofscandal, anactofperfidyи т.п. (примеры см. в «ModernEnglishGrammar», II, 5. 33 и сл.). Эта конструкция совершенно аналогична конструкциям apieceofwood, twolumpsofsugarи др.

Названия массы могут стать названиями предметов еще одним путем: если нексусное существительное beauty«красота» употребляется для обозначения предмета (или лица), обладающего этим качеством. И, наконец, надо упомянуть об употреблении названия массы для обозначения одной из разновидностей массы: Thisteaisbetterthantheonewehadlastweek«Этот чай лучше, чем тот, который мы пили на прошлой неделе»; отсюда, далее, естественное употребление формы множественного числа: varioussauces«различные соусы»; ThebestItalianwinescomefromTuscany«Лучшие итальянские вина доставляются из Тосканы».

Введя термин «название массы» и ограничив термин «собирательные существительные» определенным разрядом слов, я последовательно противопоставил эти термины друг другу (понятие числа логически неприменимо к названиям массы, но вдвойне применимо к собирательным существительным); таким путем, надеюсь, я внес известный вклад в разъяснение этой трудной проблемы. Необходимость термина типа «название массы» нередко ощущается в словарях; в Оксфордском словаре, например, мы часто встречаемся с определениями вроде следующего: « claptrap (1) withpl.: Atrick… (2) without a or pl.: Language designed to catch applause», т. e. «(1) названиепредмета, (2) названиемассы». Моя классификация представляется мне более удачной, чем две самые продуманные классификации, какие я знаю, – классификации Суита и Норейна.

Согласно Суиту («NewEnglishGrammar», § 150 и сл.), основное деление проходит между существительными вещественными (или конкретными) и существительными абстрактными (т. e. словами типа redness«краснота», stupidity«глупость», conversation«разговор»). Конкретные существительные подразделяются далее на:


индивидуальные (man)
названия разряда
имена нарицательные собирательные (crowd)
названия материала (iron)
имена собственные (Plato).

Суит не видит сходства по существу между «названиями материала» и «абстрактными существительными»; неудачен и самый термин «названия материала», поскольку многие названия нематериальных явлений отличаются теми же особенностями, что и слова ironи glass. Не вижу я и целесообразности разграничения между названиями разрядов, представленных единичным предметом (например, sun«солнце» в разговорном языке, в отличие от научного языка), и названиями разрядов, представленных многими предметами (например, tree«дерево»); в обоих случаях мы имеем дело с исчисляемыми предметами, хотя в одном случае представляется больше возможностей употреблять слово во множественном числе, чем в другом.

Классификация Норейна весьма оригинальна (A. Noreen, VеrtSprеk, Lund, 1903, 5, 292 и сл.), кроме «абстрактных существительных» (слов типа красота, мудрость и т.п.) он устанавливает следующие разряды:

I. Неделимые существительные (impartitiva) обозначают предметы, не поддающиеся делению на несколько однородных частей. Сюда относятся «individua», например, I«я», Stockholm, theTrossachsи «dividua», например parson«священник», man«человек», tree«дерево», trousers«брюки», measles«корь». Даже слово horses«лошади» в предложении Horsesarequadrupeds«Лошади – четвероногие животные» является неделимым, поскольку оно обозначает неделимый класс – лошадь (это предложение синонимично предложению Ahorseisа quadruped«Лошадь – четвероногое животное», стр. 300).

II. Делимые существительные (partitiva). Они распадаются на два разряда:

А. Вещественные (materialia), например: Iron isexpensivenow«Железо сейчас дорого»,

Не eatsfish «Он ест рыбу», Thisismadeofwood «Это сделано из дерева».

Б. Собирательные существительные. Они подразделяются на:

(1) Собирательно-тотальные, например: brotherhood«братство», nobility«знать», army

«армия», и

(2) собирательно-плюральные; здесь даются примеры: manyaparson, manyparsons«много священников», everyparson«каждый священник», далее обычные формы множественного числа: fires«огни», wines«вина», waves«волны», cows«коровы» и т.п. Собирательно-плюральные в свою очередь подразделяются на (а) однородные: horses«лошади» и т.п. и (б) разнородные: we«мы», parents«родители» (соответствующее единственное число – father«отец» или mother«мать»). Эта последняя группа соответствует, хотя и не полностью, тому, что я называю приблизительным множественным числом: чистой случайностью оказывается то, что в шведском языке нет единственного числа к fцrдldrar«родители» и что Норейн поэтому в качестве единственного числа дает слова «отец» и «мать»: в других языках возможно употребление слова «родители» в единственном числе (например, в разговорном датском языке – enforњlder); этот случай не следует сопоставлять с соотношением «мы» – «я», тем более, что слово fatherобразует естественную форму множественного числа fathers(например, Thefathersoftheboyswereinvitedtotheschool«Отцы мальчиков были приглашены в школу»), тогда как от слова Iобычное множественное число немыслимо. В целом система Норейна кажется мне в высшей степени искусственной и представляющей мало ценности для лингвиста, поскольку она разделяет явления, естественно связанные друг с другом, и создает такие ненужные разряды, как разряд неделимых существительных, не говоря уже о том, что в термин «собирательные существительные» вкладывается слишком широкое значение. Для нас важно, какие понятия допускает соотнесение со словами «один» и «два», но не важно, какие понятия и вещи могут быть разделены на однородные части. Понятие числа, несмотря на всю его важность в реальной жизни, у Норейна отодвинуто в сторону и как бы загнано в дальний угол. Соответственно, на стр. 298 (где он говорит о множественном числе), делая совершенно правильное и меткое замечание о том, что подлинным единственным числом от «мы» является «один из нас», он не идет дальше и не говорит, что в том же смысле настоящим единственным числом от «лошади» является не «лошадь», а «одна из лошадей», а следовательно, множественным от «один из нас» («одна из лошадей») будет не всегда «мы» («лошади»), а «некоторые из нас» («некоторые из лошадей»).

Глава XV . Число (окончание)

Различные аномалии. Обобщенное единственное и множественное число. Двойственное число. Число у вторичных слов. Множественное число глагольного понятия.

Различные аномалии

Во всех языках имеются слова, служащие для выделения отдельного члена множества и таким образом в форме единичности выражающие то, что характерно для всех представителей: англ. every«всякий», each«каждый». Между предложениями Everybodywasglad«Каждый был рад» и Аllwereglad«Все были рады» существует лишь небольшое различие в значении (ср. everything«всё» и allв предложении Аlliswellthatendswell«Все хорошо, что хорошо кончается» = allthings). Обратите также внимание на лат. uterque vir, utraque lingua, utrumque«каждый (любой) из двух человек, оба человека, оба языка, обе вещи». Очень близко к нему англ. manyaman«много людей» – индивидуализирующее, в то время как manymenобобщает; подобные выражения существуют и во многих других языках: mancheinMann, mangenenmand, muchapalabraloca (Hanssen, Sp. gr., § 56,6), франц. устарелое mainthomme.

Спорадически в области употребления форм числа мы встречаем аномалии, которые трудно поддаются объяснению, но, во всяком случае, показывают, что люди не являются абсолютно разумными существами: об этом, например, говорит употребление в древнеанглийском языке формы единственного числа с десятками, как в «Беовульфе», 3042: Sewжsfiftiges fotgemearces lang«Оно было 50 футов длины»; там же, 379: ю ritiges manna m њ gencr њ ft «сила тридцати человек »; здесь, таким образом, налицо некоторая непоследовательность: fotgemearces– форма единственного числа, amanna– множественного. В среднеанглийском языке встречаются случаи употребления артикля а, характерного для единственного числа, перед числительными, например, afortymen«около сорока»; по-датски очень часто говорят entyvestykker«около двадцати штук»; это можно сравнить с англ. afew(в ютландских диалектах – жnlileto); артикль единственного числа превращает формы множественного числа из своего рода отрицательных (Не hasfewfriends«У него мало друзей») в положительные (Не hasafewfriends«У него несколько друзей»). Однако afewмогло быть создано по образцу amany, где many, может быть, собирательное существительное, а не прилагательное. Эти первоначально самостоятельные формы с течением времени слились. Франц. verslesuneheures(равно как и verslesmidi) с числовым несоответствием обусловливается, по-видимому, аналогией с другими обозначениями времени, например verslesdeuxheures; дело сейчас обстоит так, как будто бы vers-lesстало одним объединенным предлогом, употребляющимся при обозначении часа. Немецкое вопросительное местоимение wer«кто», подобно англ. who(см. выше, стр. 228), нейтрально к числу, но когда необходимо точно указать, что вопрос относится более чем к одному лицу, этого достигают добавлением allesв единственном числе среднего рода! Wer kommt denn alles? (Who are coming? – Wer kommt? Who is coming?) Wenhastduallesgesehen? подразумевает, что он видел нескольких людей. Ср. сказанное ниже в разделе «Пол» о beidesи mehreresкак формах среднего рода и о личных формах beide, mehrere(стр. 277).

Обобщенное единственное и множественное число

Здесь пойдет речь о лингвистическом выражении целой породы в случаях, когда не употребляются слова типа all (allcats«все кошки»)[104] every (everycat«каждая кошка») или any (anycat«любая кошка»). Бреаль («Mйlangesdemythologieetdelinguistique», Paris, 1882, 394) создает для этого понятия термин «всеобщее число» (omnial), параллельный терминам «двойственное число» и «множественное число»; этот термин был бы законным в грамматике языка, имеющего для такого «числа» специальную форму. Однако такого языка я не знаю. В действительности для обозначения подобного понятия языки употребляют то форму единственного, то форму множественного числа; причем артикль может быть и определенным, и неопределенным, а может и вообще отсутствовать. Поскольку в английском языке неопределенного артикля во множественном числе нет, можно получить пять комбинаций; как видно из следующих примеров, все они встречаются в языке:

1) Единственное число без артикля. В английском языке оно возможно только со словами man«человек», «мужчина» и woman«женщина» (Manismortal; Womanisbestwhensheisatrest) и с названиями массы[105] , материальной или нематериальной (Bloodisthickerthanwater«Кровь гуще воды»; Historyisoftenstrangerthanfiction«История часто бывает неправдоподобнее вымысла»). В немецком и датском языках такое употребление встречается только с названиями материальной массы, а во французском языке нет даже и этого[106] .

2) Единственное число с неопределенным артиклем: A cat isnotasvigilantasa dogКошка не такая чуткая, как собака »; здесь артикль можно рассматривать как ослабленное any«любой», или, скорее, одна собака (adog) берется как представитель всего класса.

3) Единственное число с определенным артиклем: The dog isvigilant«Собака чуткая». Также обстоит дело и с прилагательным (среднего рода) в философском языке: thebeautiful«прекрасное» = everythingthatisbeautiful«все прекрасное». У Чосера находим: The lyf soshort, the craft solongtolerne; в современном языке в этом случае артикль отсутствует (Лонгфелло: Art islong, butlife isfleeting); чосеровское предложение аналогично греческому (Гиппократ: Но biosbrakhus, hē detekhnē makrē), aтакже французскому, датскому и немецкому (Вагнер в «Фаусте» Гете говорит: «AchGott! dieKunstistlang; UndkurzistunserLeben»).

4) Множественное число без артикля: Dogs arevigilant «Co баки чуткие»; Old people areapttocatchcold«Старики легко простужаются»; Ilikeoysters «Я люблю устрицы ».

5) Множественное число с определенным артиклем: Blessedarethe poor inspirit«Блаженны нищие духом». Это употребление, в английском языке характерное только для прилагательных (The old areapttocatchcold = old people ; см. свыше, п. 4; the English = thewholeEnglishnation), является вполне обычным в некоторых других языках; ср. франц. Les vieillards sont bavards; J’aime les hu о tres .

Одна и та же общая истина выражена по-разному в разных языках. Так, в немецкой пословице говорится: Ein Ungl ь ck kommtnieallein«Несчастье никогда не приходит одно», а в английской пословице: Misfortunes nevercomesingly«Несчастья никогда не приходят в одиночку» (ср. у Шекспира: «Whensorrowscome, theycomenotsinglespies, Butinbattalions»). – Ср. также англ. twiceaweek«дважды в неделю» с франц. deux fois la semaine.

К этим «обобщенным» выражениям можно отнести выражение «неопределенного» или, точнее, «обобщенного лица»:

1) Единственное число без артикля. В немецком и датском языках мы находим man, которое отделилось от существительного Mann, mand: в немецком языке это произошло в результате утраты ударения, а в датском также в результате отсутствия «stшd» (гортанной смычки). В среднеанглийском существует не только man, но и men (me), которое часто употребляется с глаголом в единственном числе и может поэтому быть фонетически ослабленной формой man. Далее можно привести франц. on– результат регулярного развития латинской формы именительного падежа homo«человек».

2) Единственное число с неопределенным артиклем. Этотслучайхарактерендляразличныхсуществительныхвразговорнойречиванглийском: What is a man (a fellow, a person, an individual, a girl, шотл. a body) to do in such a situation? «Что делать человеку (парню и т.п.) при подобных обстоятельствах?» По существу то же самое понятие лежит в основе частого употребления во многих языках слова «один», как, например, в английском one, в нем. ein(особенно в косвенных падежах), дат. en(в литературном языке, главным образом в том случае, когда оно не является подлежащим, но в диалектах – также и в функции подлежащего), ит. иногда uno (Serao, Cap. Sansone, 135; uno si commuove quando si toccano certe fasti; тамже, 136).

3) Единственное число с определенным артиклем. Франц. l’on, которое воспринимается сейчас как фонетический вариант простого on.

4) Множественное число без артикля. Fellowsи peopleчасто употребляются таким образом, что их можно перевести франц. on (fellows say, people say = on dit); ср. также среднеанглийское menс глаголом в форме множественного числа. Когда в том же значении употребляется англ. they(дат. de), такое явление можно сравнить с употреблением множественного числа существительных с определенным артиклем, о чем говорилось выше. Об употреблении youи weв значении «обобщенного лица» см. гл. XVI.

Различие между «неопределенным лицом» и обобщенным употреблением man(в предложении Manismortal«Человек смертен») нелегко определить; часто оно является скорее эмоциональным, чем интеллектуальным. Поэтому мы нередко встречаем и употребление слов man, one, siдля скрытого обозначения 1‑го лица, когда говорящий не хочет упоминать себя, а пользуется обобщением: аналогичные мотивы приводят к употреблению youв том же значении. Тем не менее следует отметить как нечто связанное с «обобщенным» характером «неопределенного лица» довольно частое сочетание manи onсо словом, стоящим во множественном числе. Дат. Man blev enige ; франц. La femme qui vient de vous jouer un mauvais tour mais voudrait qu’on reste amis quand mкme (Daudet, L’Immortel, 151)[107] . Такимжеобразомивитальянскомязыкесsi (Serao, тамже, 223): Si resta liberi per tre mesi (Rovetta, Moglie S. Ecc., 49): Si diventa ministri, ma si nasce poeti, pittori!.

Двойственное число

В языках, имеющих формы двойственного числа, мы находим две разновидности этого понятия. Одна разновидность представлена гренландским языком, в котором слово nuna«земля» имеет форму двойственного числа nunakи форму множественного числа nunat; здесь «форма двойственного числа употребляется главным образом в тех случаях, когда говорящий хочет особенно подчеркнуть, что речь идет о двух предметах; если же, с другой стороны, двойственность является самоочевидной, как, например, у частей тела, которые существуют парами, то почти всегда употребляется форма множественного числа. Таким образом, принято говорить issai«его глаза», siutai«его уши», talк «его руки» и т.п., а не issik, siutik, tatdlik«его два глаза», и т.п. Форма множественного числа часто употребляется даже с числительным mardluk«два», которое само по себе является формой двойственного числа, например inuitmardluk«два человека «» (Kleinschmidt, GrammatikdergrцnlдndischenSprache, 13).

Другая разновидность представлена индоевропейскими языками. Форма двойственного числа употребляется здесь для предметов, встречающихся парами. Двойственное число существовало во многих древних языках этой семьи; с течением времени формы двойственного числа постепенно исчезали, и теперь они сохранились только в отдельных диалектах (литовском, лужицком, словенском, а также у личных местоимений в некоторых баварских диалектах). В процессе постепенного исчезновения форм двойственного числа из индоевропейских языков[108] наблюдается много интересных явлений, которые мы не можем рассмотреть здесь детально. Существование двойственного числа рассматривается обычно (Леви-Брюль, Мейе) как показатель первобытного мышления, а его исчезновение – как показатель прогресса цивилизации. По моему собственному мнению, любое упрощение, любая ликвидация прежних излишних различий являются прогрессивными, хотя причинную связь между цивилизацией в целом и частными грамматическими изменениями нельзя показать в деталях.

В греческом языке двойственное число было рано утрачено в колониях, где ступень цивилизации была относительно выше, но весьма устойчиво сохранялось в континентальной Греции, например в Лакедемоне, Беотии и Аттике. У Гомера формы двойственного числа встречаются довольно часто, но они являются, по-видимому, искусственным архаизмом, который используется в поэтических целях (особенно для размера); однако для обозначения двух лиц часто употребляются и формы множественного числа в непосредственном соседстве с формами двойственного числа (ср. сочетания типа amphō kheiras– Од., 8. 135). В готском языке формы двойственного числа существуют только у местоимений 1‑го и 2‑го лица и у соответствующих форм глаголов; однако формы двойственного числа глаголов немногочисленны. В других древних германских языках двойственное число сохраняется только у местоимений «мы» и «вы», но позже оно исчезает и у них. (Наоборот, формы двойственного числа viр, юiр вытеснили прежние формы множественного числа vйr, юйrв современном исландском языке, а, возможно, также в датском – vi, I). Изолированные следы прежнего двойственного числа были найдены в формах нескольких существительных, таких, как door«дверь» (первоначально две створки) и breast«грудь», но даже и здесь эти формы с давних времен понимались не как формы двойственного, а как формы единственного числа. Сейчас двойственное число можно усмотреть только у двух слов – two«два» и both«оба»; однако следует отметить, что, когда bothупотребляется в качестве «союза», то оно часто применяется не только к двум предметам, например bothLondon, Paris, andAmsterdam«как Лондон, так и Париж и Амстердам»; хотя некоторые грамматисты и восстают против такого употребления, оно встречается у ряда хороших писателей[109] .

Согласно Готио, формы двойственного числа скр. akī, гр. osse, лит. akм, собственно, не означают ни «два глаза», ни даже «глаз и другой глаз», а значат «глаз поскольку он представлен двумя»; таким образом, mitrā есть «Митра, представленный двумя», т.е. Митра и Варуна, ибо Варуна – двойник Митры. То же находим в скр. бhanī «день и (ночь)», pitбrāu«отец и (мать)», mātбrāu«мать и (отец)»; затем также pitбrāumātбrāu«отец и мать» (оба в форме двойственного числа); несколько отлично гр. Aiante Teukron te«Аянта (двойственное число) и Тевкра». В угро-финских языках имеются параллели к большинству из этих конструкций; так, в сочетаниях типа īme? enige? en«старик и старуха», tete? entu? gen«зима и лето» оба слова имеют форму множественного числа.

В некоторых случаях сохранились следы утраченного двойственного числа, однако их подлинный характер уже не ощущается. Так, например, в древнеисландском языке местоимение юau«они двое» представляет собой старую форму двойственного числа. В то же самое время оно является и формой множественного числа среднего рода. В связи с этим возникает синтаксическое правило, согласно которому форма множественного числа среднего рода употребляется и тогда, когда идет речь одновременно о лицах мужского и женского пола.

В русском языке старые формы двойственного числа у некоторых слов совпадали с формами родительного падежа ед. ч.; в результате случаи вроде два мужика повели к употреблению родительного падежа единственного числа от других слов; любопытно, что это употребление, после того как понятие двойственного числа исчезло, распространилось и на слова три и четыре: четыре года и т.п.

Число у вторичных слов

Когда Суит («NewEnglishGrammar», § 269) утверждает, что единственной общей категорией у существительных и глаголов является число, он прав, поскольку речь идет о существующей (английской) грамматике. Однако следует помнить, что у глагола множественное число означает не то, что у существительного. У существительных множественное число означает множественность того, что обозначено самим существительным, в то время как у глаголов число относится не к действию или состоянию, обозначенному глаголом, а к подлежащему: ср. (two) sticks«(две) палки» и (two) walks«(две) прогулки» с (they) walk«(они) гуляют»; в последнем случае мы видим форму множественного числа, но она обозначает не несколько прогулок, а несколько гуляющих. Точно так же, когда в латинском и в других языках прилагательное-адъюнкт ставится в форме множественного числа (лат. urbes magnae, нем. groЯeStдdte«большие города»), не имеется в виду никакой множественности адъективного понятия: множественность относится к «городам» и ни к чему больше. В обоих случаях мы наблюдаем чисто грамматическое явление, которое называется «согласованием» и не имеет никакого отношения к логике, но проходит через все ранние стадии развития языков индоевропейской семьи. Согласование затрагивает не только формы числа, но и падежные формы прилагательного, которые были «подчинены» соответствующим формам первичных слов, связанных с ними. Однако это правило согласования в сущности является излишним (ср. «Language», 335 и сл.). И поскольку понятие множественности логически относится только к первичному слову нет ничего удивительного в том, что многие языки более или менее последовательно отказались от обозначения числа во вторичных словах.

В датском языке, как и в немецком, прилагательные еще сохраняют различие между enstormand (eingroЯerMann) «великий человек» и storemжnd (groЯeMдnner) «великие люди», но английский язык оказывается в данном случае более прогрессивным: в нем прилагательное, за исключением единичных пережиточных случаев – thatman, thosemen, thisman, thesemen, – не изменяется по числам. – В идеальном языке ни адъюнкты, ни глаголы не имели бы особых форм множественного числа[110] .

В венгерском языке мы находим противоположное правило: число обозначается не в первичном, а во вторичном слове, но только когда существительное сочетается с числительным. Существительное в таком случае ставится в единственном числе – точно так, как если бы мы сказали по-английски threehouse«три дома». Выдающийся венгерский лингвист Шимоньи (Simonyi) называет это правило «нелогичным». Я скорее назвал бы его примером разумной экономии, поскольку в данном случае всякое выражение множественности у существительного было бы излишним. Такое же правило существует и в других языках; в финском оно осложняется любопытной особенностью: в функции подлежащего употребляется не именительный, а партитивный падеж единственного числа; в остальных падежах числительное согласуется с существительным. Некоторое приближение к этому правилу обнаруживается и в датском (tyvemandstжrk, femdaler«пять долларов», отличное от femdalere«пять монет по одному доллару каждая», tofod), а также в немецком (zweiFuЯ, dreiMark, 400 Mann) и даже в английском (fivedozen, threscore, fivefootnine, fivestone; подробнее об этом см. «ModernEnglishGrammar», II, 57 и сл.).

Первый компонент сложных существительных во многих отношениях подобен адъюнкту ко второму компоненту. Известно, что в качестве первого компонента в древних индоевропейских сложных словах употребляется сама основа, и число, таким образом, не выражается; гр. hippo-damosможет обозначать и того, кто обуздывает одну лошадь, и того, кто обуздывает несколько лошадей. В английском языке употребляется обычно форма единственного числа, даже если имеется в виду множественность: ср. theprintedbooksection«секция печатных книг»; athree-volumenovel«трехтомный роман». Но во многих, преимущественно недавних образованиях первый компонент стоит во множественном числе: asavings-bank«сберегательная касса», theContagiousDiseasesAct«закон об инфекционных заболеваниях». В датском языке есть любопытный случай, когда оба компонента получают форму множественного числа: bondegеrd, мн. bшndergеrde«фермы крестьян»; обычно же форма единственного числа первого компонента сохраняется и во множественном числе: tandlжgerи т.п.

У английского глагола исчезли числовые различия во всех формах прошедшего времени (gave«дал, дали», ended«закончил, закончили», drank«выпил, выпили» и т.п. с единственным исключением was«был», were«были»), а также в некоторых формах настоящего времени (can«могу, можем», shall«должен, должны», must«должен, должны» и др., восходящие к формам прошедшего времени); различие между числами сохранилось только в 3‑м лице (hecomes«он приходит», theycome«они приходят»), но отсутствует в 1‑ми во 2‑м лице (Icome«я прихожу», wecome«мы приходим», youcome«ты приходишь», «вы приходите»). Числовые различия в датском глаголе совершенно исчезли; прежняя форма единственного числа стала формой «общего числа». Так обстоит дело всегда в разговорном языке и теперь почти во всех случаях в литературном.

По-видимому, повсюду существует сильная тенденция употреблять форму единственного числа глагола вместо формы множественного числа (а не наоборот), когда глагол предшествует подлежащему; причина, возможно, кроется в том, что в момент произнесения глагола говорящий еще не решил, какие слова будут следовать за ним: ср. др.-англ. Eac wжs gesewen on ржm wage atifred ealle da heargas иизШекспира: that spirit upon whose weal depends and rests The lives of many. Особенночастоэтонаблюдаетсясконструкциейthere is (Теккерей: There’s some things I can’t resist). Toже самое присуще и другим языкам. В литературном датском языке при подлежащем в форме множественного числа регулярно употреблялось dererеще в то время, когда в других случаях при множественном числе подлежащего употреблялась форма ere. Аналогично и в итальянском: Inteatroc’eraquattroо seipersone; ср. также тенденцию употреблять формы единственного числа в случаях, когда Evvivaсочетается с множественным числом подлежащего (Rovetta: Evvivaiebiondealpotere!). В тех языках, где сохранилось старое правило согласования вторичных слов, сплошь и рядом возникают трудности, и грамматикам приходится давать более или менее сложные правила, которых не придерживаются в обычной речевой практике даже «лучшие писатели». Характер таких трудностей можно показать на следующих английских примерах (которые взяты из «ModernEnglishGrammar», II, гл. VI): Not one in ten of them write it so badly; Ten is one and nine; None are wretched but by their own fault; None has more keenly felt them; Neither of your heads are safe; Much care and patience were needed; If the death of neither man nor gnat are designed; Father and mother is man and wife; man and wife is one flesh; His hair as well as his eyebrows was now white; the fine lady, or fine gentleman, who show me their teeth; One or two of his things are still worth your reading; His meat was locusts and wild honey; Fools are my theme; Both death and I am found eternal. Все эти предложения взяты из известных авторов, а последнее, например, из Мильтона. Аналогичные трудности возникают и в отношении прилагательных в тех языках, где адъюнкты согласуются в числе (роде и падеже) с первичными словами; простое сопоставление франц. mа femme et mes enfants«моя жена и мои дети» и lapresselocaleetlescomitйslocaux«местная печать и местные комитеты» с англ. mywifeandchildren, thelocalpressandcommitteesпоказывает преимущество того языка. который выбросил за борт такие излишние различия во второстепенных словах[111] .

Множественное число глагольного понятия

Понятие единичности и множественности не является несовместимым с понятием, которое выражает сам глагол. Я имею в виду сейчас не то, что Мейер (R. М. Meyer, «IndogermanischeForschungen», 24. 279 и сл.) называет verbapluraliatantum, когда он говорит о таких глаголах, как нем. wimmeln«кишеть», sichanhдufen«толпиться», sichzusammenrotten«собираться толпой», umzingeln«окружать» (в английском языке – swarm«роиться», teem«кишеть», crowd«толпиться», assemble«собираться», conspire«сговариваться»), где необходимое понятие множественности заключено не в глаголе как таковом, а в подлежащем[112] . Я имею в виду те случаи, когда самое понятие, выраженное глаголом, дается во множественном числе (ismadeplural). Что это за случаи, легко увидеть, если рассмотреть соответствующие отглагольные существительные – нексусные существительные (гл. X). Если множественное число от onewalk«одна прогулка» и oneaction«одно действие» будет walks«прогулки», actions«действия», то понятие множественности в глаголе должно предстать в виде «предпринимать несколько прогулок», «совершать несколько действий». Но в английском и в большинстве других языков нет специальной формы для выражения этого значения; когда я говорю hewalks«он гуляет» (heshoots«он стреляет»), theywalk«они гуляют» (theyshoot«они стреляют»), невозможно установить сколько прогулок (выстрелов) имеется в виду – одна или несколько. В предложении Theyoftenkissed«Они часто целовались» наречие будет выражать точно ту же множественность, что и форма множественного числа (и прилагательное) в сочетании (many) kisses. Иначе говоря, действительная множественность глагола – это то, что в некоторых языках выражается так называемым фреквентативом или итеративом – иногда самостоятельной формой» глагола, которая часто включается в систему времен[113] или в систему видов конкретного языка: так, повторность (так же как длительность и пр.) в семитских языках выражается усилением (удвоением, удлинением) среднего согласного, а в чаморском языке – удвоением ударенного слога глагольного корня (K. Wulff, FestschriftVilh. Thomsen, 49). Иногда образуется специальный глагол, обозначающий повторное или обычное действие, например в латыни, с помощью окончания – ito: cantito«петь часто», ventito«приходить часто»; глагол visitoс точки зрения формы является вдвойне фреквентативным, поскольку он образован от viso, который в свою очередь представляет собой фреквентативное образование от video; однако понятие множественности здесь обнаруживает тенденцию к исчезновению; франц. visiterи англ. visitможно употребить для обозначения единичного прихода. В славянских языках категория множественности или фреквентативности глагола хорошо развита: например, русск. стреливать от стрелять. В английском языке несколько глаголов на – er, – lе подразумевают повторное или обычное действие: stutter«запинаться», patter«постукивать», chatter«болтать», cackle«кудахтать», babble«бормотать». В других случаях повторные действия выражаются иначе: Hetalkedandtalked«Он говорил и говорил»; Не usedtotalkofhismother«Он, бывало, говорил о своей матери»; Не wasinthehabitoftalking«Он имел обыкновение говорить»; Не wouldtalkofhismotherforhours«Он, бывало, часами говорил о своей матери»; Не talkedofhismotheroverandoveragain«Он говорил о своей матери снова и снова» и т.п.

Мы упомянули о множественном числе таких отглагольных существительных, как walk, shot, kiss. В этой связи мы можем напомнить читателю и о существовании другого вида «нексусных существительных» – существительных, содержащих в себе предикатив, например: stupidity«глупость», kindness«доброта», folly«безрассудство». Эти слова также могут иметь форму множественного числа, хотя, как было замечено выше, при этом они переходят из разряда названий массы в разряд исчисляемых (то же наблюдается и в случаях, когда форма единственного числа рассматриваемых слов сочетается с неопределенным артиклем; ср. astupidity«единичное проявление глупости», «глупый поступок»).

Наречия, конечно, не имеют определенного числа, кроме разве таких наречий, как twice«дважды», thrice«трижды», often«часто», которые можно признать множественным числом к once«однажды», поскольку логически они означают то же, что «два раза», «три раза», «много раз». Понятие множественности здесь относится к субстантивному понятию, которое заключено в субъюнкте, так же как в групповых субъюнктах типа attwo (three, many) places«в двух (трех, многих) местах». О понятии множественности можно говорить и в отношении таких групп, как nowandthen«от времени до времени», hereandthere«там и сям», ибо они означают то же, что и «в разное время», «в разных местах». Однако это не подрывает справедливости общего положения, что понятие числа неприложимо к наречиям.

Приложение к главам, посвященным числу

Для обозначения места в каком-либо ряду большинство языков (все языки?) образовало специальные слова от (количественных) числительных; эти слова называются порядковыми числительными. Очень часто первые порядковые числительные не образуются по общему правилу от соответствующих количественных: primus, first, erst«первый» не имеют отношения к unus, one, ein«один», но с самого начала обозначают первого в пространстве или времени. Лат. secundusпервоначально означало «следующий» и, таким образом, ничего не говорило о том, сколько предшествует; часто для обозначения второго в ряду употребляется слово, имеющее неопределенное значение – «другой»; например: др.-англ. oрer(сохранившееся в современном английском языке в качестве неопределенного местоимения other, в то время как порядковое числительное заимствовано из французского языка), нем. ander, дат. anden. Во французском мы находим правильное образование от deux – deuxiиme(сначала, вероятно, в сочетаниях типа vingt-deuxiиme; ср. vingt-et-uniиme).

Во многих случаях, там, где с точки зрения строгой логики требовались бы порядковые числительные, употребляются количественные числительные; это вызывается соображениями удобства, особенно если речь идет о больших числах, например: In1922 = в тысяча девятьсот двадцать втором году от рождества Христова (в русском языке в этом случае употребляются порядковые числительные); далее, при чтении таких обозначений, как line 725, page 32, ChapterXVIIIи т.п.; во французском языке также: LouisXIV, le 14 septembreи т.п.

После слова «номер» такое употребление количественных числительных вместо порядковых является всеобщим: «номер семь» значит «седьмой в ряду». Ср. также обозначение часа: attwoo’clock«в два часа», atthree-fifty«в три часа пятьдесят минут».

Обратите внимание на употребление порядковых числительных в нем. drittehalb, дат. halvtredie«два с половиной» (третий элемент есть только половина), а также на несколько иное употребление в шотл. athalfthree, дат. klokkenhalvtre, нем. um halb drei Uhr «Bполовине третьего».

Во многих языках порядковые числительные (со словом «часть», «доля» или без него) могут употребляться для обозначения дробей: ср. five-sevenths, cinqseptiиmas, fьnfSiabentel, fernsyvendedelи т.п. Однако для обозначения половины существует специальное слово: half, demiи т.п.

Глава XVI . Лицо

Определения. Общее и родовое лицо. Понятийное и грамматическое лицо. Косвенная речь. 4‑е лицо. Возвратные и взаимные местоимения.

Определения

В Оксфордском словаре дается следующее определение «лица» в грамматическом смысле: «Каждый из трех разрядов личных местоимений и каждое из соответствующих различий у глагола, обозначающее или указывающее соответственно на лицо говорящее (первое лицо), на лицо, к которому обращена речь (второе лицо), и на лицо, о котором говорят (третье лицо)…» Однако, хотя это определение встречается в других хороших словарях и в большинстве грамматик, оно явно ошибочно. Ведь когда я говорю «Я болен» или «Вы должны идти», лица, о которых я говорю, несомненно – «я» и «вы». Таким образом, подлинное противопоставление будет следующее: (1) лицо говорящее, (2) лицо, к которому обращена речь, и (3) лицо, которое не является ни говорящим, ни адресатом речи. В первом лице говорят о себе, во втором – о лице, к которому обращена речь, а в третьем – о том, кто не является ни тем, ни другим.

Далее необходимо помнить, что при таком употреблении слово «лицо», определяемое одним из первых трех порядковых числительных, означает нечто совсем иное, чем лицо в обычном смысле: «человек, разумное существо». В предложениях «Лошадь бежит», «Солнце светит» мы имеем дело с третьим лицом, а если в басне лошадь говорит «я бегу» или солнце говорит «я свечу», то в обоих предложениях мы находим первое лицо. Такое употребление термина «лицо» восходит еще к латинской грамматике и далее к греческой (prosōpon) и является одним из тех больших неудобств традиционной грамматической терминологии, которые слишком прочно укоренились, чтобы их можно было изменить, каким бы странным ни представлялось неискушенному человеку положение о том, что «безличные глаголы» всегда имеют форму «третьего лица»: pluit, itrainsи т.п. Некоторые авторы возражали против включения местоимения itв систему личных местоимений, однако это включение оправдано, если вкладывать в термин «личное местоимение» значение «местоимение, обозначающее лицо», в том смысле, о котором шла речь выше. Но когда мы говорим о различии между двумя вопросительными местоимениями кто и что, из которых первое обозначает лицо, а второе все, что не есть лицо, мы склонны назвать местоимение кто личным местоимением, что было бы, безусловно, очень неудобно.

Из определения первого лица, естественно, вытекает следствие, что первое лицо, строго говоря, встречается только в единственном числе[114] .

В одной из предшествующих глав (стр. 220 и сл.) уже указывалось, что так называемое первое лицо множественного числа «мы» в действительности представляет собой «я + одно или несколько других лиц»; в некоторых работах, посвященных языкам американских индейцев, для обозначения «мы» очень удачно употребляются знаки 1/2 и 1/3, которые показывают, что в этой форме к «я» добавляется второе или третье лицо.

В качестве курьеза, имеющего отношение к рассматриваемой проблеме, можно привести следующее предложение, иллюстрирующее эмоциональную окраску трех лиц: «У Раскина народ всегда «вы»; у Карлейля он отодвигается еще дальше и становится «они», но у Морриса народ всегда «мы «» (в книге BruceGlacier, «WilliamMorris»).

Во многих языках различие между тремя лицами проявляется не только у местоимений, но и у глаголов, например, в латыни (amo, amas, amat), в итальянском, древнееврейском, финском и др. языках. В этих языках во многих предложениях нет особого указания на подлежащее; вначале предложения типа egoamo, tuamasограничивались лишь такими случаями, где было необходимо или желательно особо выделить «я» или «ты». С течением времени, однако, стало все более и более обычным добавлять местоимения даже тогда, когда не имелось в виду особо подчеркнуть их, а это, в свою очередь, создало условия для постепенного ослабления звуков в личных окончаниях глаголов и поэтому личные окончания для правильного понимания предложения становились все более и более излишними. Так, во французском языке j’aime, tuaimes, ilaime, jeveux, tuveux, ilveut, jevis, tuvis, ilvitзвучат одинаково. В английском языке мы находим одну и ту же форму в случаях Ican, youcan, hecan, Isaw, yousaw, hesawи даже во множественном числе: wecan, youcan, theycan, wesaw, yousaw, theysaw– фонетические изменения и замена по аналогии шли рука об руку и привели к ликвидации прежних различий. Эти различия, однако, полностью не исчезли: их остатки проявляются во франц. j’ai, tu as, il a, nous avons, vous avez, ils ontи в англ. Igo, hegoesи у других глаголов в форме 3‑го лица единственного числа настоящего времени. В датском языке исчезли и эти различия: jegser, duser, hanser, viser, Iser, deser; и так у всех глаголов во всех временах – совсем как в китайском и в некоторых других языках. Подобное состояние языка следует рассматривать как идеальное или логичное, поскольку различия по праву принадлежат первичному понятию, и нет никакой необходимости повторять их во вторичных словах.

В английском языке возникло новое различие между лицами во вспомогательных глаголах, которые употребляются для выражения будущности (Ishallgo, youwillgo, hewillgo) и для выражения обусловленной нереальности (Ishouldgo, youwouldgo, hewouldgo).

Повелительное наклонение (и, можно добавить, звательный падеж) всегда, по существу, стоит во 2‑м лице, даже в таких предложениях, как Oh, please, someonegoinandtellherили Gooneandcallthelewintothecourt(Шекспир), и особенно в предложениях типа Andbringoutmyhat, somebody, will you (Диккенс), где 2‑е лицо специально выражено в добавленном предложении. В английском языке форма глагола не указывает на то, какое лицо имеется в виду, но в других языках существует 3‑е лицо повелительного наклонения. Здесь наблюдается конфликт между грамматическим 3‑м лицом и понятийным 2‑м лицом. Иногда, однако, последнее преобладает даже формально, например, в гр. sigān nun hapās ekhe sigān, где ekhe(2‑е лицо), по мнению Вакернагеля (Wackernagel, VorlesungenьberSyntax, Basel, 1920, 106), употреблено вместо ekhetō (3‑го лица): «Каждый пусть хранит молчание». Там, где в повелительном наклонении мы находим 1‑е лицо множественного числа, как ит. diamo, франц. donnons, это 1‑е лицо по существу имеет значение «дай ты, и я тоже дам», так что повелительное наклонение здесь, как и везде, относится ко 2‑му лицу. В английском языке прежнее giveweбыло заменено оборотом letusgive(как в датском и в некоторой степени также в немецком); здесь let, конечно, и с грамматической и с понятийной точек зрения представляет собой 2‑е лицо, а 1‑е лицо множественного числа проявляется лишь в зависимом нексусе – usgive.

Наречием места, соответствующим 1‑му лицу, является here«здесь». Если же для обозначения «не-здесь» есть два наречия, как в северных английских диалектах – thereи yonder (yon, yond), то в таком случае можно сказать, что there«там» соответствует 2‑му лицу, ayonder«за пределами» – 3‑му лицу[115] ; однако нередко находим только одно наречие, выражающее оба понятия – в частности, в литературном английском языке, где yonderявляется устаревшим. Связь между первым лицом и «здесь» можно обнаружить в итальянском языке, где наречие ci«здесь» широко употребляется в качестве местоимения 1‑го лица множественного числа в косвенных падежах вместо ni«нас». В немецком языке мы находим два наречия движения: hinдля обозначения направления от говорящего и her– направления к говорящему.

Банг в своей брошюре «Урало-алтайские языки» (W. Bang, Leslanguesouralo-altaпques, Bruxelles, 1893) считает неоспоримым, что человеческий разум имел представление о «здесь» и «там» раньше, чем он выработал понятия «я» и «ты». Поэтому он устанавливает два разряда местоименных элементов: первый – для понятий «здесь», «я», «сейчас» (элементы, начинающиеся с m-, n-), второй – для понятий «не‑я», «там» (элементы, начинающиеся с t-, d-, s-, n-). Последний разряд в свою очередь подразделяется на два подразряда:

«a) lapersonnelaplusrapprochйe, lа, toi, naguиre, toutа l’heure,
b) lapersonnelaplusйloignйe, lа-has, lui, autrefois, plustard».

Это любопытная точка зрения, почему я и упомянул о ней, но вообще в данной книге я воздерживаюсь от рассуждений о первоначальном состоянии грамматического строя и о происхождении грамматических элементов.

Общее и родовое лицо

Выше мы уже пришли к тому выводу (см. стр. 228), что в некоторых случаях было бы очень удобно иметь специальную форму для «общего числа»; точно таким же образом ощущается необходимость и в форме «общего лица». Как уже указывалось, именно таким случаем является местоимение «мы», поскольку оно означает «я и ты» или «я и кто-то другой», а также местоимение множественного числа «вы», означающее «ты и кто-то другой», благодаря чему происходит объединение 2‑го и 3‑го лица. Однако это не покрывает тех случаев, когда два лица не соединяются союзом «и», а разъединяются, например при помощи «разделительного союза». В таких случаях в языках, которые различают лица в глаголе, возникают значительные трудности: ср. EitheryouorIare (или amили is?) wrong«Или ты или я неправ»; см. также примеры, приведенные в моей книге «Language», стр. 335 и сл. Обратите внимание и на употребление местоимения our«наш» в предложении CliveandIwenteach to our habitation . (Теккерей, Ньюкомы, 297), где можно было бы сказать «…eachtohishome» и где в датском языке, безусловно, было бы употреблено возвратное местоимение 3‑го лица: С. ogjeggikhvertilsit hjem (cp. vitoghversin hat); в подобном случае форма общего лица была бы более логичной.

Вакернагель («VorlesungenьberSyntax», Basel, 1920, 107) упоминает любопытный случай, где трудность была бы разрешена, если бы была употреблена форма общего лица: Utermeruistisculpam? «Кто из вас двоих заслужил порицания?» (Плавт); uterтребует 3‑го лица единственного числа, но глагол ставится во 2‑м лице множественного числа, поскольку речь обращена к двум лицам.

В качестве «общего лица» в еще более широком смысле можно рассматривать также и то, что мне хотелось бы назвать «родовым лицом», например франц. on. В главе, посвященной числу (стр. 236), я уже рассматривал употребление родового единственного и множественного числа с артиклем или без него в различных языках, а в главе, посвященной взаимоотношениям между подлежащим и дополнением, я говорил о развитии итальянского siи о конструкции, в состав которой оно входит (стр. 182 и сл.); теперь же уместно указать, что для выражения понятия «все лица» или «никакое лицо» в реальных языках употребляются фактически все три грамматических лица:

1) As we know «Какмы знаем» = comme on sait;

2) You never can tell «Вы никогданеможетесказать «= On ne saurait le dire;

3) One would think he was mad «Можнобылобыподумать, чтоонсумасшедший» = On dirait qu’il est fou;

What is a fellow to think «Чточеловеку думать» = Qu’est-ce qu’on doit penser? (…il faut…),

They say (people say) that he is mad «Говорят (люди говорят), чтоонсумасшедший» = On dit qu’il est fou.

Выбор между этими выражениями обусловлен в большей или меньшей степени эмоциональными соображениями: иногда говорящий хочет подчеркнуть, что он включает себя в то или иное утверждение, иногда он специально взывает к слушателю[116] , а иногда стремится по возможности остаться в тени, хотя в сущности имеется в виду главным образом 1‑е лицо (one, afellow).

Интересно отметить, что местоимение со значением «мы» в некоторых языках постепенно исчезает и заменяется обобщающим местоимением («one»). Это наблюдается во французском языке: «Jesuisprкt, est-cequ on part ? » вместо… nous partons (Bally, Lelangageetlavie, Genиve, 1913, 59); «Nous, onvas’batte, nousonvas’tuer» (Benjamin, Gaspard) с эмфатическим выделением nous; см. стр. 13; «Moi, j’attendsleballet, etc’estnous qu on dansera aveclespetitesAllemandes«и именно мы будем танцевать» (стр. 18, там же). В итальянском языке такие случаи вполне обычны: Lapiazzettadovenoi si giocava avolano (Verga, Eros, 27); Noi si potrebbe anchepartiredaunmomentoall’ altro (FogazzaroDanieleCortis, 31); LasignoraDessalleeiosiva stamaniavisitareiConventi (id. Santo, 139); Noi si sa cheluinonvoleandare[117] (216). Как видно из примеров, указанное явление довольно часто встречается в итальянском. В связи с этим объяснение, данное Балли (см. цитированное сочинение), о том, что в 1‑м лице множественного числа nouschantonsглагол сохранил особое окончание, не нужное и не гармонирующее с окончаниями в формах jechante, tuchantes, ilchante, ilschantent, которые совпали по звучанию (однако что тогда сказать о vouschantez?), по-видимому, неверно. Однако Балли, вероятно, прав, когда он говорит, что в то время как формы moijechante, toituchantes, luiilchante, euxilschantentзвучат вполне естественно, сочетание с эмфатическим местоимением 1‑го лица множественного числа nousnouschantonsпредставляется неясным и негармоничным, а поэтому предпочитается форма nousonкак более приемлемая для слуха и сознания.

Понятийное и грамматическое лицо

В огромном большинстве случаев между понятийным и грамматическим лицом существует полное соответствие, т. e., например, местоимение «я» и соответствующие глагольные формы употребляются там, где говорящий говорит о себе; так же обстоит дело и с другими лицами. Однако нередко встречаются и отклонения: из угодливости, уважения или просто вежливости говорящий может избежать прямого упоминания своей личности; отсюда такие заменители в форме 3‑го лица, как Yourhumbleservant«ваш покорный слуга»; ср. также исп. DispongaV., caballero, deeste su servidor . В восточных языках такое самоуничижение доведено до предела, и слова, первоначально означавшие «раб», «подданный», «слуга», стали обычными средствами выражения для «я» (см., например, Fr. Мьller, GrundriЯ derSprachwissenschaft, Wien, 1876, II, 2. 121). В Западной Европе с ее бульшим самоутверждением личности, такие выражения употребляются главным образом в шутливой речи, например англ. yourstruly(из формулы при окончании письма), thischild(вульг. thisbaby). Шутливым заменителем для «я» с отчетливым оттенком самоутверждения является англ. numberone.