В сторону Онегина (стр. 1 из 3)

Ю.Н. Чумаков

Движение пушкинского романа в стихах сквозь русскую, а теперь уже и мировую культуру совершается в широком спектре интерпретаций. Они приводят к обретению, приращению, сдвигам и утратам смысла. Эти сложные последствия объясняются тем, что поэтические тексты, подобные "Евгению Онегину", не столько содержат смысл, сколько генерируют его, являясь своего рода равноправным партнером в диалоге с читателем. Интерпретация, вообще говоря, - это извлечение информации из некоммуникабельных систем, но в данном случае еще и восполнение текста новыми смыслами. На этом основании порой возникают поспешные утверждения, что вместо "Онегина" читатели со временем получают некий усредненный метатекст, из-за чего, как говорится в статье П. Вайля и А. Гениса, "прочесть "Евгения Онегина" в наше время невозможно" [1]. Мы полагаем, однако, что превращения классического текста в культурное клише можно избежать, периодически погружая его в пространство неопределенности, гипотез и модальностей.

При интерпретации "Евгения Онегина" важнее всего не упустить особой сложности задачи, которая заключается в учете и преодолении тройного барьера препятствий. Во-первых, "Онегин" - это исключительно компактный и в то же время многомерный и фрагментарный текст. Во-вторых, - это роман в стихах, который требует чтения вплотную к тексту, крупным планом, и препятствует общим рассуждениям на дистанции, так как они высвобождают идеологемы романа из их поэтической плоти. И наконец, в-третьих, основным содержанием "Онегина" является интерпретация его энигматического героя внутри самого романа, предпринятая автором, Татьяной и читателями-персонажами, благодаря чему все наши прочтения неизбежно оказываются метаинтерпретациями. "Онегина" начали толковать уже во время его печатания по главам. Д. Клейтон выделяет семь периодов его понимания вплоть до настоящего времени. В историческом срезе это безусловно справедливо, но мы хотели бы подойти к вопросу с его типологической стороны.

В интерпретациях пушкинского романа отчетливо видны два типа, два направления. Одно из них ищет исторических, социокультурных, поведенческих соответствий романа и жизни, другое - во главу угла ставит поэтику текста. Методологически они оба прорисованы как полярности, но практически, как правило, выступают комбинированно, попеременно доминируя и не достигая крайних точек. Наглядную картину противостояния двух направлений в интерпретации "Онегина" отразила книга "Русский взгляд на "Евгения Онегина" (составитель, переводчик и комментатор Соня Хёйзингтон, автор предисловия Кэрол Эмерсон) [2]. XIX век означен именами Белинского, Писарева и Достоевского, XX - представляют Юрий Тынянов, Михаил Бахтин, Юрий Лотман и Сергей Бочаров. Разоблачительный памфлет Писарева, на наш взгляд, способствовал, в конечном итоге, возвышению "Онегина", выполнив функцию карнавального развенчания шедевра. Белинский и Достоевский, опираясь на фабулу и рассматривая героев как живых людей, задали в сдвоенной парадигме оценок "Онегина" социально-исторический и историософский сегменты, до сих пор направляющие восприятие романа.

Стремление идентифицировать поэтических персонажей "Онегина" с живыми людьми естественно для исследователя и почти неизбежно для читателя. Тем не менее, нельзя забывать, что персонажи не только живые индивидуальности, но и принципы, начала, символы, ощущаемые как большие обобщения. Белинский и Достоевский об этом, конечно, знали, но в XIX веке придерживались своей методологии. В то же время их подходы к "Онегину" сильно различаются, о чем мы не всегда помним. Белинский обсуждает роман, Достоевский витийствует по его поводу. Принято думать, например, что они оба ставят Татьяну высоко над Онегиным, на самом деле эта оценка исключительно принадлежит Достоевскому, а Белинский рассматривает героев как равнодостойных, отдавая предпочтение, скорее, Онегину, чем Татьяне. Для того, чтобы это увидеть, надо выписать одну за другой оценочные формулировки по поводу героев сначала из восьмой, а потом из девятой статьи о Пушкине. Тогда выяснится, что оценки Онегина все время остаются более или менее уравновешенными, даже слегка возрастая к концу. Что же касается Татьяны, то в ее оценках, сначала возвышенно-поэтических, возникает далее заметное снижение, которое завершается нелестным для нее сравнением с Верой из "Героя нашего времени". Сама поэтика критической статьи Белинского проявляет эту снижающую тенденцию в малозаметных стилистических сдвигах. Проследим за перемещением эпитета "дикая", усвоенного, конечно, из пушкинского текста:

Татьяна - это редкий прекрасный цветок, случайно выросший в расселине дикой скалы.

Дикое растение, вполне предоставленное самому себе.

"Онегин" весь неразгаданная тайна для ее неразвитого ума, весь обольщение для ее дикой фантазии.

У Достоевского нет ничего похожего на это. Исходя из своих провиденциальных интенций, он говорит о Татьяне как об укорененной в народной почве и морально поднятой над опустошенным Онегиным. Для этого он произвольно объясняет состояния и поступки героев, взятые поверх и помимо текста. Он вводит категорию положительного и отрицательного героя, не совместимые с творческими принципами пушкинского романа в стихах. "Онегин" используется им как инструмент для проведения предвзятых идей, что в конце концов уменьшает смысловую слитность текста. Адаптация романа к вкусам массового читателя, конечно, сыграла свою роль в его возрастающем внедрении в национальное сознание - это, вероятно, правило функционирования классического текста в культуре, - но в деле интерпретирования надо различать поэтическое созерцание и дискурсивные построения от визионерских взываний. Не умаляя значения гениальной речи Достоевского, нельзя согласиться с радикальными высказываниями его современных последователей, утверждающих, что "Татьяна призвана очистить русскую землю от Онегиных" [3].

Поэтика "Онегина" погружает нас в новое измерение. Исследователи XX века полагают героев персонажами, функциями романного сюжета, рассматривают композицию, структуру, дискурс, стилистику. Все это настолько контрастирует с видением XIX века, что вполне можно было бы говорить о полной несовместимости двух подходов. Однако они не исключают, а скорее, дополняют друг друга. Точки приложения анализа часто совпадают, но потом расходятся в разные стороны. Если представить текст романа в виде окружности и обозначить на ней точкой какой-нибудь компонент, например, последнее свидание героев в Петербурге, то интерпретация, построенная на разрозненных сопоставлениях с "действительностью" или на внехудожественных концепциях, будет уходить в сторону от текста, как бы по касательной. Такова интерпретация Достоевского, опирающаяся исключительно на петербургское свидание Онегина и Татьяны. Соответственно, если тот же смысловой компонент провести через многосторонние и многообразные преломления в других компонентах, то путь интерпретации будет направлен как бы по радиусу к смысловому средоточию текста, то есть к центру нашей окружности. Таким образом, в первом случае смыслы возникают за счет компонентов текста, отброшенных на различные расположенные вовне экраны, а во втором - смысл собирается и растет, как снежный ком, благодаря организмическому взаимообмену компонентов внутри текста. В результате выделенные, применительно к "Онегину", два типа интерпретаций могут быть названы, хотя бы в рамках этой статьи, тангенциальным и радиальным.

"Тангенциальное" направление интерпретаций "Онегина" господствовало со времени Белинского более ста лет, хотя при Пушкине преимущественно исходили из поэтики в тогдашнем ее понимании. В 1920-е годы произошла революция в прочтении "Онегина", осуществленная формальной школой и, в первую очередь, Ю. Тыняновым. Однако спустя десятилетие, прежняя линия, став официозной, снова надолго возобладала. Мы опустили здесь характеристику гениальных опытов Тынянова, хорошо известных современным пушкинистам всего мира, тем более, что в полную мощность они заработали лишь через сорок лет. Тынянов концептуально не претендовал на смысловую интерпретацию "Онегина", но без его морфологического описания ряда структурных блоков не могло бы впоследствии осуществиться прочтение по смыслу романной структуры. Он открыл в "Онегине" множество смыслообразующих мест, через которые прошли много позже радиальные интерпретации. Фактически любое морфологическое описание, предполагающее семантические выходы, безусловно, попадает в ранг интерпретаций.

Господство "тангенциального" направления оборвалось внезапно и как бы в момент его окончательного торжества. В 1948 году Григорий Гуковский напечатал статью об "Онегине", на которую никто не обратил внимания. Но когда через семь лет после его мученической смерти она была перепечатана в книге "Пушкин и проблемы реалистического стиля", разразилась бурная дискуссия. Дело в том, что Гуковский осуществил переворот в оценке героев романа, поменяв их места, установленные схемой Достоевского (приписанной Белинскому). Гуковский эффектно возвел Онегина в декабристы, и Татьяна вынуждена была уступить ему превосходительную позицию. Академическая дискуссия в Институте мировой литературы, собравшая маститых пушкинистов, в конце концов оставила за Онегиным название "лишнего человека". Тут все и кончилось, и далее этот аспект больше никого не интересовал. На авансцену уже вышли другие читатели "Онегина".

Сначала была Ирина Семенко, опубликовавшая с 1957-го по 1960-й год 2–3 статьи об авторе и герое романа. В статье "Эволюция Онегина" (1960) она написала: "В то время быть лишним значило быть лучшим" [4]. Тут же следом появилась первая онегинская статья Юрия Лотмана "Об эволюции построения характеров в "Евгении Онегине", где уже предчувствовалась будущая концепция ученого. Но, пожалуй, наиболее значительной оказалась работа Л.Н. Штильмана, прочитанная на IV Конгрессе славистов (1958): Проблема литературных жанров и традиций в "Евгении Онегине", предвосхитившая дальнейшие пути изучения романа у нас и за рубежом.


Copyright © MirZnanii.com 2015-2018. All rigths reserved.