Общие изменения в гражданском праве с конца 19 в.

Общие тенденции изменений в гражданском праве с конца XIX в. В конце эпохи Нового времени правовое развитие большинства самостоятельных государств Старого и Нового света стало характеризоваться общими тенденциями. Это единство не было итогом влияния какой-то одной политической или правовой док­трины, плодом рецепции одного, пусть и "чем-то замечательного свода законов.

Общие тенденции изменений в гражданском праве с конца XIX в.

В конце эпохи Нового времени правовое развитие большинства самостоятельных государств Старого и Нового света стало характеризоваться общими тенденциями. Это единство не было итогом влияния какой-то одной политической или правовой док­трины, плодом рецепции одного, пусть и "чем-то замечательного свода законов. В этих общих тенденциях развития правовых си­стем проявились единство социальных связей эпохи, сложившегося право-государственного уклада (хотя бы в рамках Европы и большой части Америки) и, не в последнюю очередь, возра­стание степени международных связей экономического и правового содержания. Ранее прочих такие всемирно-общие тенденции были запечатлены изменениями частного права. «История гражданского права по преимуществу свидетельствует о единстве всемирно-исторического развития и о неустранимой тенденции народов к взаимному общению на почве одинаковых правовых норм»1. Возрастание такого универсализма права стало очевидным со второй половины XIX в., но в наибольшей мере он характеризовал уже Новейшее время.

Эволюция брачного-семейного права. На протяжении XIX в. общая секуляризация правового регу­лирования брачно-семейных отношений (начавшаяся с эпохой Просвещения и крушения «старого режи­ма») в итоге привела почти к повсеместному утверждению гражданского брака — даже в тех страх, где то или другое вероисповедание сохраняло официальное значение. Введение института гражданского брака нередко было реализацией ранее провозглашенных конституционных принципов (Германия, 1874 г.). Гражданский брак призна­вался имеющим силу или при невозможности церковного (Австро-Венгрия), или наряду с ним (Англия).

Утверждение гражданского брака непосредственно сказалось на самой острой проблеме брачно-семейных отношений — возможности развода. Однако свобода развода (причем для обоих супру­гов) получила признание в праве с большим трудом, даже если законодательство признавало расторжимость брака.

Во Франции с реставрацией Бурбонов права развода было отменено (1816 г.); это было одно из принципиальных новшеств, внесенных политикой монархии в наполеоновский Гражданский кодекс. В 1884 г. развод был восстановлен, однако прежнее право на развод «по взаимному согласию» заново не признано. В Англии, Германии законным был только развод через суд, который оценивал уважи­тельность причин к расторжению брака и их связь с «виновным поведением» одного из супругов. Достаточно простым в конце XIX — начале XX в. развод был только в США (впрочем, в годы Граждан­ской войны там и заключение брака было сделано предельно неформальным и могло производиться через представителя, а для военнослужащих — по личному письменному заявлению).

Постепенно законодательство расширило перечень легальных причин для требования развода, причем в ряде случаев такие причи­ны характеризовались достаточно абстрактно. Так, весьма либеральный Закон о браке 1919 г. Чехословацкой республики (первый в истории права) специальный акт кодификации брачно-семейиого пра­ва допустил для некатоликов развод по причинам прелюбодеяния, преступления в отношении другого супруга, намеренного оставления, тяжкой болезни, а также дурного обхождения и взаимного отвращения (!). Причем права обоих супругов на развод стали равными. В 1923 г. были уравнены права супругов на подачу исков о разводе по причине прелюбодеяния в Великобритании. Специальным парламен­тским биллем о разводе (1937) в английском праве был расширен перечень причин для расторжения брака (нарушение верности, отсутствие более трех лет, длительная душевная болезнь, жестокое обращение, противоестественные пороки). Однако до 1969 г. в праве Великобритании возможность развода была обусловлена признанием винов­ности одного из супругов в фактическом распаде брака.

В последние десятилетия XX в. во многих странах было принято новое законодательство о разводах, упорядочившее прежние правила и облегчившее процедуру: ФРГ (1970), Италия (1970), Швеция (1973), Норвегия (1969), Австрия (1975), США (1970). В некоторых (например, в Италии) право на развод вообще было впервые установлено в это время. Однако по-прежнему возможность развода связывалась с признанием одной из сторон виновной в распаде брака. Одним из первых в западном праве допустил свободу развода французский закон 1975 г.: вместо развода по причине виновности вводился заново развод

по взаимному согласию. Практически полная свобода развода, при соблюдении интересов несовершеннолетних детей, была установлена брачно-семейным законодательством социалистических стран и стран народной демократии, начиная с 1960-х гг. Иногда в западных странах проблема дозволенности разводов становилась остро политической: например, в Италии в связи с оппозицией католической церкви закон 1970 г. даже выносился на национальный референдум.

Общая либерализация права, а во многом и нацеленная обществен­ная борьба, в том числе заметное во многих западных странах с конца XIX в. женское движение за равноправие, привели брачно-семейные законы, в общем, к признанию равенства супругов и их равной право­способности. Ранее других на путь признания законного увеличения дееспособности замужних женщин стало английское право (1870— 1893 гг.). Во Франции, начиная с 1881 г. закон предоставил женщине возможность самой распоряжаться своими сбережениями, делать вклады в банки и сберегательные кассы. Законом 1907 г. ей была предоставлена свобода распоряжения своим трудовым заработком, право без разрешения мужа выступать в суде; позднее (1917) — право быть опекуном, право приобретать и отчуждать имущество (1923). Французское право было наиболее консервативным в отношении равноправия женщин, как и другие католические страны. Только в феврале 1938 г. здесь были полностью отменены более чем столетние правила ФГК о нера­венстве семейных прав мужа и жены. Но лишь в 1970 г. закон упразд­нил институт главы семейства (в Италии — 1975 г.), а вместе с тем преимущественное право мужа на выбор местожительства, общей фамилии и т. п. В других странах, помимо общих конституционных норм, равноправию мужчин и женщин, в том числе в семейных отношениях, были посвящены и специальные законы (ФРГ — 1957 г.).

Изменение взаимных полномочий в семье в пользу женщины по-новому поставило вопрос об имущественных отношениях в браке. Под влиянием англосаксонского права широкое распространение приобрел институт брачного договора, которым супруги до брака вправе были определить принадлежность своих имуществ, судьбу доходов от них, возможные выплаты друг другу в случае развода (особенно, при виновности одного из них в таковом). При отсутствии договора ряд законодательств на конец XX в. признал легальным режим общности имущества (Франция, Испания, 8 штатов США, страны Латинской Америки). По английскому закону 1882 г. имущественные отношения супругов исходят из принципа раздельности имуществ. Однако, несмотря на такую традицию, стремясь оградить интересы женщин (для которых раздельность имущества часто имеет несравнимо более отрицательные последствия), и в странах общей англосаксонской

традиции были приняты законы о праве жен при разводах предъявить иск о выделении своей доли (австралийский штат Виктория, 1962; Новая Зе­ландия, 1963). Наконец, в скандинавских странах утвердился ре­жим отложенной общности (когда имущество подлежало определенным законом принципам раздела только при расторжении брака). Интересы женщин здесь были гарантированы, например, при­знанием за ними исключительного права на жилой дом и т. п. Стремление к уравнению в правах супругов сказалось на изме­нении прав родителей в отношении детей. Более всего это косну­лось, так называемых, внебрачных детей. Даже наиболее консервативное в этом отношении французское право признало допустимым (1912) поиск отцовства по законоустановленным поводам. Было облегчено уза­конение внебрачных детей последующим браком их родителей (1915, 1924), что ранее считалось морально недопустимым. Отказ от института главы семьи утвердил равные права в воспитании за отцом и матерью, включая решение вопросов обучения, содержа­ния, выбора места проживания. Значительно снизился возраст, по достижении которого дети приобретали право самостоятельно решать вопросы своей жизни, в том числе, заключение брака. Брачному за­конодательству социалистических стран в принципе была неизвестна частичная дееспособность детей после наступления их граждан­ского совершеннолетия.

В конце XX в. неожиданно острой проблемой регулирования от­ношений супругов стала борьба с сексуальными насилиями в семье. В целом законодательство большинства стран признало не­возможным квалифицировать сексуальное принуждение между суп­ругами как изнасилование (в Англии — с XVIII в., в США — с 1857 г., Франция — с 1932 г.). Но судебная практика нередко ста­новилась на иной путь. Были примеры и законодательства, возлага­ющего на мужа возможную ответственность за «супружеское наси­лие» (в двух штатах США, в Южной Австралии, 1977 г.). Введение юридической защиты сексуальной неприкосновенности супругов практически упраздняло традиционное, тысячелетнее понятие семьи и супружеских обязанностей в угоду неверно трактованной общегражданской «свободе личности». Сходным по социальному смыслу стало и все более укрепившееся в конце XX в. движение за призна­ние юридически корректными однополые браки, в т. ч. с правами усыновления и воспитания общих детей. В 1990-е гг. такие браки были допущены законодательством Дании и Голландии.

Право собственности. Возрастание, особенно в Новейшее

время, регулирующей роли государства в экономике и социально-хозяйственных связях существенно видоизменило право собственности — и в общей его законодательной трактовке, и в конкретных правомочиях, которыми обла­дало то или иное лицо. Представление об абсолютных правах частного владельца все более уступало место принципам законо­мерной ограниченности собственности в интересах обще­ства, государства либо целесообразности военной, экономической и т. п. политики.

Наиболее ранней переменой стало ограничение режима земель­ной собственности. Предпосылки ограниченного подхода к правам собственников земли на недра, воздушное пространство и другие бла­га содержались уже в Германском гражданском уложении 1896 г. и вШвейцарском гражданском уложении 1907 г., своим юридическим совершенством оказавшим большое влияние на формирование граж­данского права многих стран. Во Франции, где права собственников земли были ранее наиболее неограниченными, тенденция их регла­ментации была наиболее резкой. Концессии на использование недр (установленные законом 1810 г.) стали предоставляться только на определенный срок (1919, 1922, 1929 гг.). Учитывая потребности развития авиации, закон специально предоставил право пролета над любой территорией (1924). Позднее были введены неоспоримые сервитуты (1935 г.), возложенные на собственников земли в пользу воздухоплавания: запреты возводить высокие постройки вблизи аэродромов, а также хозяйственно использовать там земли

с возможной помехой самолетам. От права земельной собственности и

даже от права на водную поверхность (которое было продолжением прав на окружавшее поверхность побережье) законом было отделено право на использование движущей силы воды (1919, 1938); такое использование требовало государственной концессии и предоставлялось на ограниченный срок (30—75 лет).

Сходное по социальному смыслу стремление к ограничению собственнических прав отразило расширение условий экспроп­риации собственности. Чрезвычайными законами, принимаемыми в связи с военными условиями и т. п., правительству нередко предоставлялось право (например, в Великобритании 1939 г.) изымать из частного владения необходимое по тем или иным соображениям имущество. В интересах военного строительства, энергетики, природоохранных, санитарных или карантинных мероприятий, развития транспорта не только общенациональная, но и местные власти во многих странах были наделены правами принудительного выкупа недвижимости у частных лиц и орга­низаций. В особенности деформировалось право неприкосновен­ности поземельной собственности в ходе проведения крупных аграрных реформ (в 1920-е и затем в 1940-е ПР.): в Греции, Бол­гарии, Югославии, Чехословакии, Румынии, Венгрии, Польше, Латвии, Литве, Эстонии земля принудительно отчуждалась в пользу крестьян. В ряде стран (например, в Болгарии) вообще ликвидировалось нетрудовое землевладение (свыше 4 га площади на человека). В странах с особой социальной ситуацией отказ от принципа неприкосновенности частной собственности стал за­конным принципом гражданского права (Гражданский кодекс Мексики 1928 г.).

Параллельно расширению условий экспроприации собственности в законодательстве получило признание принудительное регламентирование использования собственности. Так, в Норвегии (1918), Дании (1919) запрещалось прекращать ведение сельского хозяйства на земле; плохо обработанные аграрные земли могли быть произвольно изъяты из частного владения. Во Франции 1922—1923 гг., в Норвегии вводились ограничения на производство некоторых сортов продовольствия, на использование лошадей и др. (Хотя нередко эти ограничения были связаны с временными послевоенными трудностями восстановления хозяйства, правовая направленность их была вполне определенной.)

В наибольшей степени принудительное регламентирование стало показательным для промышленной собственности. Предприятия ка­кой-либо отрасли, по тем или иным причинам попавшей в сферу исключительного интереса государства, военной промышленности и т. п. принудительно картелировались (объединялись), отдельные сферы производства (как правило, спиртовое) объявлялись государственной монополией. Государство присвоило себе право вообще не разрешать основания новых предприятий в отрасли для предотвра­щения избыточной конкуренции (например, в Германии с 1929 г. запрещалось основывать новые предприятия табачной промышлен­ности).

От совокупности прав земельного собственника отделилось в ка­честве самостоятельного право застройки. В 1910-е гг. многие стра­ны приняли специальные законы, посвященные регламентации этого права. Во многих (например, австрийском законе 1912 г.) при­знавалось право собственности застройщика на использованную им поверхность чужого участка с возможностью последующего прину­дительного отчуждения в свою пользу.

Одной из важных сфер законодательного вмешательства в част­нособственнические отношения стало регулирование ипотечной задолженности. Ввиду значительности такой задолженности (нака­нуне первой мировой войны в Германии сумма ипотечных долгов превысила 1/6 национального богатства, во Франции — 1/30) вы­плата ипотеки этих долгов стала регулироваться законом. Закон установил строгое соответствие номиналов долга и причитающихся выплат, несмотря на значительную инфляцию в годы войн или других социальных катаклизмов. В Польше, например, закон уста­новил возможные предельные повышения таких сумм (от 15% до 50%), которые, разумеется, никак не перекрывали реальных убытков. Предотвращение массового обезземеливания было более важ­ным, чем жесткое соблюдение невмешательства в собственнические права.

Обязательственное право. Эволюция обязательственного права характеризовалась двумя основными тенденциями.

Во-первых, наиболее социально значимые сделки в договоры получали детализированную регламентацию закона в отношении их условий, порядка выполнения и др.

Во-вторых, подобно праву собственности обязательственное право становилось во многих случаях менее абсолютизированным в требованиях, более гибким и способным к учету реальной ситуации выполнения тех или других обязательств. Ограничение свободы договоров в наибольшей степени косну­лось обязательств, связанных с наймом жилья, арендой зданий и т. д. французское законодательство признало право жильца на при­нудительное продление срока найма (1914, 1926). После первой ми­ровой войны, в условиях инфляции и повышенных социальных трудностей, законом была ограничена предельная плата за наем жилья (1920—1929): не свыше 150% в отношении 1914 г. Арендаторы зданий, помещений, площадей в целях промышленно-коммерческого использования получили право требовать принудительного продления аренды на срок до 9 лет (и на тех же условиях), если разрыв договора аренды мог поставить под угрозу коммерческий ин­терес предприятия. В законодательстве большинства стран домовла­дельцы вообще были отнесены к лицам с фиксированными предель­ными доходами. В Великобритании специальный закон о жилищном найме (1957) установил государственный контроль за квартирной платой при посредстве административно-общественных комитетов по оценке. В условиях нехватки жилья домовладелец обязывался сообщать муниципальным властям о пустующих квартирах, не имел права объединять пустующие помещения (Германский квартирный закон 1923 г.).

По договорам займа, как правило, был установлен предельный допустимый процент прибыли. Накануне первой мировой войны он составлял 5% годовых (согласно ГГУ); при превышении должник был вправе в одностороннем порядке расторгнуть договор. После войны вследствие повышения спроса на квартиры закон повысил ставки, однако, твердо устанавливал их возможные пределы (во Франции — 6% для торговцев, в Австрии — 10% и др.).

Более жесткой законной регламентации подвергся договор купли-продажи, особенно розничной, имеющей в виду интересы широких слоев покупателей. Еще в 1893 г. единый закон о купле-продаже в Великобритании установил общие условия сде­лок в отношении движимых вещей. Впервые в право вошло требование о наличии описания и оговоренной цели предназна­чения товара, которым он должен соответствовать. Единообраз­ный закон о продаже США (1926) разделил условия общей дей­ствительности сделки и гарантии, несоблюдение которых дает право на одностороннее расторжение. Для гарантий прав покупателя и потребителя повсеместными стали принудительно вводимые типовые договоры, которые должны были оградить менее искушенную сторону от неизвестных условий; иногда за­конодательство прямо запрещало установление в договорах неизвестных условий (шведский Закон о торговой деятельности 1971 г). Специальные законы о продаже товаров потребителям или о гарантиях потребителей (Швеция 1973, США 1970, Япония 1968 и др.) значительно увеличили защищенность покупа­теля товаров и услуг, повысили ответственность продавца. В связи с защитой потребительских прав невыполнение договорных обязательств, по требованию закона, стало вести к обязанности возместить не только материальный, но и моральный ущерб. При­чем в ряде случаев (по законодательству и судебной практике США) моральный ущерб мог быть несравненно выше материального. Однако требование о возмещении и морального вреда в связи с невыполнением любого договора или обязательства, вошедшее было в законодательство и судебную практику в 1910-е гг., в общей перспективе не прижилось.

Судебная практика большинства западных стран пересмотрела отношение к безусловному ранее требованию о неукоснительной действительности законно заключенных соглашений. В практику прочно вошло правило о возможном одностороннем отказе от соглашения ввиду резко изменившихся условий рынка и испол­нения обязательства. Для этого принципа была использована воз­рожденная формула рецепированного римского права о действи­тельности сделок только под оговоркой о «неизменном положении вещей» (clausula rebus sic standibus); она широко использовалась в обязательственных спорах в XVI—XVII вв., однако с XIX в. вышла из употребления. Впервые практика стала на путь при­знания обязательства тщетным из-за невозможности исполнения в 1918 (решение Палаты лордов Великобритании по одному из коммерческих споров). Затем она широко пошла в ход в Вели­кобритании, Германии, Франции для предотвращения чрезмерно невыгодных последствий выполнения заказов, исполнения обяза­тельств по строительству и т. п. в послевоенных условиях. Вместе с тем введение в практику этой оговорки не давало безусловного права на невыполнение обязательства из одних только изменив­шихся экономических условий, и одной только ссылки на ком­мерческую невыгодность или даже разорительность исполнения судам было недостаточно: расторжению подлежала лишь сделка полностью невозможная в новых условиях или полностью разорительная для одной из сторон. Иные требования стали квалифицироваться как открытое злоупотребление правом (т. н. шикана, уже осужденная большинством крупнейших кодификаций гражданского права).

Одним из важнейших новшеств обязательственного права новой эпохи стало появление обязательств по принципу объективно­го вменения вреда, как правило, связанного с источником повышенной опасности (транспорт, автомобили, опасные сооружения). Одни из первых законов об этом были приняты в Германии, возложившие ответственность за любой вред, причиненный личности или имуществу, на собственников железных дорог (1871), вла­дельцев автомобилей (1909), предприятия воздушного транспорта (1922). В Великобритании аналогичные критерии были установлены Актами о воздухоплавании 1920—1936 гг. Доктрина "солидаризма" в праве. Значительные объективные изменения гражданском праве, связанные с государственным регулированием, более множественным учетом социальных интересов, в итоге — с ограничением индивидуальных частных прав привели юридическую мысль начала XX в. к обоснованию идеи о полном перерождении смысла частного права. Так появилась весьма влиятельная доктрина «солидаризма», виднейшим представителем которой стал французский правовед Л. Дюги (1859—1928).

История правовых систем большинства развитых народов, по Дюги, характеризуется единством перемены в направлении «непрерывной и поступательной замены метафизической и индивидуалистической юридической системы иной — системой характера реали­стического и социалистического»2. Основой прежнего права, заложенного знаменитыми революциями XVIII—XIX вв., была абсолютизация частной власти — над вещами, сделками, личной волей. Такой индивидуализм не выдерживает, считал Дюги, соревнования со временем. По его мнению (и многочисленных последователей) рост государственной собственности, разрастание деятельности ак­ционерных многотысячных общества и т. п. — все это неумолимо свидетельствует о социализации права. В основе социали­зации представление о том, что всякий существует не сам по себе, а должен «выполнять в обществе какую-либо функцию, должен удов­летворять какую-либо нужду».

С этой точки зрения должно быть переосмыслено и содержание идеи о собственности: собственность есть не право, а социальная функция. Поэтому общество вправе и должно вмешиваться в собственнические отношения, поэтому в интересах индивида его якобы неограниченная свобода должна ограничиться. Современное развитие права, показывал Дюги, как раз и свидетельствует о нарастании этих ограничений, вплоть до запретов индивиду произвольно распоряжаться своей жизнью, заниматься опасными играми, предосудительными занятиями. «Собственность есть юриди­ческий институт, созданный, как впрочем и все юридические инсти­туты, для удовлетворения известной экономической потребности и по необходимости эволюционирует...» — эволюционирует он в на­правлении безусловного преобладания общественной собственности и такового же интереса.

Это же — содержание общественной целесообразности — главное и в вопросе о правах юридических лиц. Формализм римского права, замечал Дюги, заслуживает всемерного осуждения. Всякое действие правоспособного лица есть юридический и социальный акт, поэтому для общества принципиально: в каком направлении следует волеизъявление. С точки зрения солидаризма поддержки заслуживала судеб-

ная практика начала XX в., не принимавшая исков из безнравствен­ных, хотя юридически безупречных договоров, из сделок с асоци­альной целью (например, по поводу завещаний под условием о невступлении в брак) и т. п. И если корпорация, общество, юридическое лицо действует преимущественно в асоциальных целях (которые при этом могут быть поняты очень широко — вплоть до провокации социальных конфликтов), то государство обязано ограничить права любых субъектов права.

Далеко не случайно перспективные выводы солидаризма были поддержаны сторонниками социализма: и то, и другое направление видели в государственном вмешательстве и возобладании государственного регулирования основной, стратегический путь развития права в XX в.

Всестороннее нарастание степени государственной регламента­ции, а с этим и значительное ограничение независимости правового поведения субъектов права в важнейших институтах (собственности, договоре, исполнении обязательства и т. д.) были не единствен­ными тенденциями эволюции гражданского права в Новейшее время. Они были преобладающими до середины века, особенно в условиях сначала назревания, затем преодоления последствий круп­ных мировых войн, мировых социально-политических конфликтов. Однако во второй половине XX в. частное право во многом восста­новило свои права, процессы глобального огосударствления если не прекратились, то приостановились, показав и свои отрицательные стороны. Это было особенно важно для того, чтобы публичное право и административное регулирование, с которыми преимущественно связана деятельность государства не подавили гарантированной ин­ститутами частного права свободы, в том числе, и экономического поведения людей.

1 Покровский И. А. Основные проблемы гражданского права. Пгд. 1917. С. 31.


2 Дюги Л. Общие преобразования гражданского права со времени Кодекса Наполеона. Пер. с фр. М. 1919.


ЛИЧНОСТЬ

В СОВРЕМЕННОЙ КУЛЬТУРЕ


Под отчуждением понимается такой способ восприятия, при котором человек ощущает себя как нечто чуждое. Он становится как бы отстраненным от самого себя. Он не чувствует себя центром своего мира, движителем своих собственных действий, напротив, он находится во власти своих поступков и их последствий, подчиняется или

даже поклоняется им. Отчужденный человек утратил связь с самим собой, как и со всеми другими людьми. Он воспринимает вещи – при помощи чувств и здравого смысла, но в то же время без продуктивной связи с самим собой и внешним миром.

Гегель и Маркс пользовались словом "отчуждение", имея в виду не состояние умопомешательства, а менее тяжелую форму самоотстраненности, которая, позволяя человеку поступать разумно в практических делах, представляет собой, тем не менее, одну из наиболее тяжелых форм социально заданной ущербности. Маркс называет отчуждением такое состояние, при котором "собственная деятельность человека становится для него чуждой, противостоящей ему силой, которая угнетает его, вместо того чтобы он господствовал над ней".

Каждое проявление смиренного поклонения – это акт отчуждения и идолопоклонства. То, что обычно называют "любовью" – нередко всего лишь почти тождественное идолопоклонству явление отчужденпя с той только разницей, что ооъектом подобного поклонения служит не Бог, не идол, а другая личность. При этом типе подчинения "любящий" человек переносит на другого всю свою любовь, силу, гвои мысли и воспринимает любимого как существо высшее, находя удовлетворение в полном подчинении и преклонении. Это означает его неспособность не только воспринимать любимого человека как человеческое существо в его или ее истинной


сущности, но и ощущать полностью свою собственную сущность как носителя созидательных человеческих сил. Как и в случае религиозного идолопоклонства, он

переносит все богатство свод личности на другого человека и теперь уже воспринимает

это богатство не как свое собственное, а как нечто отчужденное от себя и вложенное в кого-то другого, обрести связь с этим богатством он может, только подчинившись другому человеку или растворившись в нем. Это же явление наблюдается в случае раболепного подчинения политическому лидеру или государству. На самом деле и вождь, и государство есть то, что они есть, лишь с согласия руководимых ими. Но они превращаются в идолов, когда человек переносит на них все свои силы и поклоняется им, надеясь с помощью покорности и почитания вновь обрести частицу своих же сил.

Теория государства Руссо, как и современный тоталитаризм, предполагает, что индивид отказывается от своих собственных прав и передает их государству как верховному властителю. При фашизме и сталинизме абсолютно отчужденный индивид преклоняется перед алтарем идола, и при этом не так уж важно, под каким названием известен этот идол: государство, класс, коллектив или что-то другое.

Мы можем говорить об идолопоклонстве и отчуждении, присущим отношению не только к другим людям, но и к самому себе в том случае, если человек находится во власти иррациональных страстей. Человек, движимый глазным образом жаждой власти, уже не воспринимает себя во всем богатстве и во всей безграничности человеческого существа; он становится рабом своего частичного, проецируемого на внешние цели стремления, которым он «одержим». Человек, предающийся исключительно страсти к деньгам, охвачен этим своим стремлением; деньги - идол, которому он поклоняется как воплощению одной отнельно взятой собственной силы и его неудержимой тяги к ней. В этом смысле невротик – это отчужденная личность. Его действия не являются его собственнымии; хотя и питает иллюзию, будто делает то, что он хочет, в действительности им движут силы, отделенные от его «Я», действующие за его спиной; он – чужой самому себе подобно тому, как чужд ему его ближний. Он воспринимает



'~ .",

6-



i

другого человека и самого себя не такими, каковы они в действительности; его восприятие искажено неосознаваемыми им силами, действующими в нем. Душевнобольной – это человек, абсолютно отчужденный, он полностью перестал ощущать себя средоточием своего собственого восприятия; он утратил чувство самости.

Процесс отчуждения – вот то общее, что присуще всем этим явлениям: поклонению идолам, идолопоклонническому почитанию Бога и идолопоклоннической любви к человеку, поклонению политическому лидеру или государству, а также идолопоклонническому преклонению перед конкретными воплощениями иррациональных устремлений. Дело в том, что человек ощущает себя не активным носителем собственных сил и богатства личности но лишенной индивидуальных качеств "вещью", зависимой от внешних для нее сил, на которые он перенёс свою жизненную субстанцию.

Отчуждение, каким мы видим его в современном обществе, носит почти всеобщий характер; оно пронизывает отношение человека к своей работе, к потребляемым вещам, к государству, к своим ближним и к самому себе. Человек создал мир рукотворных вещей, какого никогда не существовало прежде. Он разработал сложное общственное устройство, чтобы управлять созданным им техническим механизмом. Однако все созданное им возвышается и главенствует над ним. Он чувствует себя не творцом и высшей руководящей инстанцией, а слугой Голема, сделанного его руками. Чем могущественнее и грандиознее высвобождаемые им силы, тем более бессильным он чувствует себя как человеческое существо. Он противостоит себе и своим собственным силам, воплощенным

В созданных им вещах и отчужденным от него. Он больше не принадлежит себе, а находится во власти собственного творения. Он соорудил золотого тельца и говорит: «Вот ваши боги, которые вывели вас из Египта».

Процесс потребления отличается той же отчужденностью, что и процесс производства. Прежде всего, мы приобретаем вещи за деньги, мы к такому положению привыкли и принимаем его как должное. Однако на самом деле ето весьма своеобразный способ приобретения вещей.

Маркс великолепно описал отчуждающую функцию денег в процессе приобретения и потребления: «Деньги... вревращают действительные человеческие и природные сущностные силы в чисто абстрактные представления... Они превращают ... добродетель в порок, порок в добродетель, раба в господина, господина в раба, глупость в ум, ум в глупость... кто может купить храбрость, тот храбр, хотя бы он и был трусом... Предположим теперь человека как человека и его отношение к миру как человеческое отношение: в таком случае ты сможешь любовь обменивать только на любовь, доверие только на доверие и т.д. Если ты хочешь наслаждаться искусством, то ты должен быть художественно образованным человеком. Если ты хочешь оказывать влияние на других людей, то ты должен быть человеком, действительно стимулирующим и двигающим вперед других людей. Каждое из твоих отношений к человеку и к природе должно быть определенным, соответствующим объекту твоей воли проявлением твоей действительной индивидуальной жизни. Если ты любишь, не вызывая взаимности, то есть если твоя любовь как любовь не порождает ответной любви, если ты своим жизненным проявлением в качестве любящего человека не делаешь себя человеком любимым, то твоя любовь бессильна, и она – несчастье».

Наш способ потребления неизбежно приводит к тому, что мы никогда не бываем удовлетворены, поскольку потребителем реальной конкретной вещи является вовсе не наша реальная, конкретная личность. Таким образом, мы развиваем постоянно увеличивающуюся потребность во всем большем количестве вещей и во все большем потреблении. Правда, до тех пор, пока жизненный уровень населения не обеспечивает человеку достойного существования, потребность в увеличении потребления естественна. Правда и то, что вполне оправдана потребность в увеличении потребления по мере культурного развития человека в связи с тем, что у него появляются все более высокие запросы: ему нужно лучше питаться, ему нунужны предметы, доставляющие эстетическое наслаждение, книги и т.д. Однако наша неудержимая страсть к потрению утратила всякую связь с истинными потребностями-человека. Первоначально считалось, что идея потребления вещей в большем количестве и лучшего качества должна обеспечить человеку более счастливую жизнь, удовлетворяющую его запросы. Потребление было средством для достижения цели, то есть счастья. Теперь-оно превр лось в самоцель. Постоянный рост запросов заставляет прилагать все больше и больше усилий, ставит нас в зависимость от наших потребностей, от людей и организаций помогающих нам получить желаемое. "Каждый человек старается пробудить в другом какую-нибудь новую требность, чтобы... поставить его в новую зависимость и толкнуть его к новому виду наслаждения, а тем самым и к экономическому разорению... Вместе с ростом массы предметов растет царство чуждых сущностей, под игом которых находится человек..."

В наши дни человек зачарован возможностью покупать большее количество лучших, а главное новых вещей. Он испытывает потребительский голод. Акт покупки и требления стал противоречащей здравому смыслу, принудительной целью, так как она является самоцелью, и отдаленное отношение к использованию покупаемых и потребляемых вещей и к удовольствию от них. Каждый мечтает купить новейшую модель чего-нибудь и в сравнении с этой мечтой действительное удовольствие от испозования купленного отходит на второй план. Если бы современному человеку хватило смелости изложить своё представление о Царствии Небесном, то описанная, картина походила бы на самый большой универмаг в мире с выставленными новыми моделями вещей и техническими новинками, и тут же он сам "с мешком" денег, на торые он мог бы все это купить. И он бы слонялся, разинув рот, по этому раю образцов последнего слова техники предметов потребления – при одном только условии, что там можно было бы покупать все новые и новые вещи, да, пожалуй, чтобы его ближние находились в чуть-чуть менее выгодном положении, чем он сам.

Отчужденное отношение к потреблению присуще не только нашему способу приобретения и потребления товаров, оно простирается гораздо дальше, определяя использование нами свободного времени. Да и чего еще следует ожидат? Как может человек активно и содержательно использовать свой досуг, если в процессе труда у него отсутствует непосредственная связь с тем, что он делает, если его приобретение и потребление товаров носит абстрактный и отчужденный характер? Он так и остаётся пассивным и отчужденным потребителем. Он "потребляет" спортивные игры, кинофильмы, газеты и журналы, книги, лекции, собранья, природные пейзажи так же отчужденно и абстрактно, как и купленные им предметы потребления. Он ни в чем не участвует активно, он хочет "вобрать в себя" все, чем можно обладать, и получить по возможности больше удовольствий, культуры и т.д. Фактически он не может свободно распоряжаться "своим" досугом; индустрия навязывает ему потребление его свободного времени, как и покупаемые им товары. Его вкус служит объектом манипуляций, он хочет видеть и слышать то, что его понуждают хотеть; развлечения, как и все прочее, - это индустрия: покупателя заставляют покупать удовольствие точно так же, как его вынуждают приобретать одежду и обувь. Стоимость удовольствия зависит от его успеха на. рынке, а не от чего-то такого, что можно было бы измерить человеческими мерками.

Когда я читаю, любуюсь пейзажем, беседую с друзьями и т.д., в процессе любой творческой, спонтанной деятельности со мной что-то происходит. После этого переживания, я уже не такой, каким был до него. Когда же я получаю удовольствие в отчужденной форме, со мной ничего ие происходит; я потребил то или иное; ничто во мне не изменилось, и все, что осталось, – это воспоминание о том, что я сделал. К числу наиболее поразительных примеров подобного потребления удовольствий относится моментальная фотография, ставшая одним из наиболее значительных способов проведения досуга. Символичен рекламный девиз фирмы "Кодак", с 1889 г. немало способствовавшей распространению фотографии во всем мире. "Вы нажимаете на кнопку, а остальное делаем мы". Это одно из первых обращений к чувству "кнопочной" власти; вы чего не делаете, вам не надо ничего знать, все делается за вас; нажать кнопку – вот все, что от вас требуется. На самом деле, моментальная фотография стала одним из более существенных выражений отчужденного зрительного восприятия, потребления в чистом виде ."Турист" с его камерой – яркий символ отчужденного отношения к миру.

Постоянно занятый фотографированием, он сам фактически вообще ничего не видит, кроме как сквозь глазок фотоаппарата, выполняющего роль посредника. Камера видит за него, а результат доставившей ему "удовольствие" поездки – коллекция снимков, заменяющих впечатления, которые он мог бы получить, но не получил.

Человек отчужден не только от выполняемой им работы, а также от потребляемых им вещей и удовольствий но и от общественных сил, определяющих и все наше, общество, и жизнь каждого, живущего в нем.

Наша действительная беспомощность перед управляющими силами обнаруживается с большей отчетливостью во время экономических депрессий и войн, т.е. тех социальных. катастроф, которые, хотя и провозглашаются всякий раз прискорбными случайностями, но происходит каждый раз, когда появляется возможность для их возникновения. Создается впечатление, что эти общественые явления – скорее стихийные бедствия,,чем то, чем они являются на самом деле, а именно событиями, созерцаемыми людьми, только ненамеренно и неосознанно..

А каково отношение современного человека к свое ближнему? Оно представляет собой отношение двух абстракций, двух использующих друг друга живых машин. Работодатель использует тех, кого он нанимает, торговец использует своих покупателей. Каждый служит товаром для всех остальных; с ним всегда надо обращаться с известной долей дружелюбия, так как если он и не нужен в вастоящий момент, то может понадобиться впоследствии. В наши дни в человеческих отношениях незаметно особой любви или ненависти. В них-скорее присутствует внешнее дружелюбие и более чем показная вежливость, однако за этой поверхностью скрываются холодность и безразличие. Имеет место и изрядная доля едва уловимого недоверия. Когда один человек говорит другому: "Поговори с Джоном Смитом, он хороший малый", – это служит заверением, направленным против обычного недоверия. Даже любовь и отношения между полами не стали здесь исключением. Происшедшая после первой мировой войны великая . сексуальная эмансипация представляла собой отчаянную попытку заменить глубокое чувство любви взаимным сексуальным удовольствием. Когда оказалось, что эта попытка закончилась неудачей, эротическая полярность полов была сведена к минимуму, а ее место заняло дружеское партнерство – "мини-союз", объединивший силы его участников для большей стойкости в повседневной жизненной борьбе, а также для избавления от присущего каждому чувства изоляции и одиночества.

Отчуждение между человеком и человеком ведет к утрате всеобщих и социальных уз, характерных как для средневекового общества, так и для большинства других докапиталистических обществ. Современное общество состоит из "атомов" (если воспользоваться греческим эквивалентом слова ."индивид") – мельчайших, отделенных друг от друга частиц, удерживаемых вместе эгоистическими интересами и необходимостью.использовать друг друга. И тем не менее, человек – существо общественное, испытывающее глубокую потребность делиться с другими, помогать им, ощущать себя членом группы. Что же стало с этими .общественными устремлениями человеками Они проявляются в особой сфере общественной жизни, строго отделенной от жизни частной. В наших частных деловых отношениях с нашими ближними правит находящийся в вопиющем противоречии с христианским учением эгоистический принцип: "Каждый – за себя. Бог– за всех нас". Человеком движет эгоистический интерес, а не чувство солидарности с ближним и любовь к нему. Эти чувства могут утвердиться на втором плане как чстные проявления филантропии или доброты, но они не входят в состав основной структуры наших общественны отношений. Сфера нашей общественной жизни, где мы вытупаем как "граждане", обособлена от нашей частной жизни, в которой мы пребываем в качестве отдельных личностей. В социальной сфере государство служит воплощением нашего общественного существования; предполагается, что как граждане, мы должны проявлять

(и, как праыило правило, мы действительно проявляем) сознание общественых обязанностей и социального долга. Мы платим налоги, голосуем, соблюдаем законы, а в случае войны готовы пожертвовать своей жизнью. Что может нагляднее про монстрировать разделение частного и общественного существования, чем то обстоятельство, что тот самый человек, которому в голову не пришло бы потратить сотню долларов, чтобы помочь в беде другому, знакомому ему человеку, не задумываясь, рискует своей жизнью ради того самого незнакомца, случись им обоим оказаться на войне в солдатской форме. Униформа служит воплощением нашей общественной природы, а штатский костюм – нашей эгоистической натуры.

Размежевание общества и политического государс привело к перенесению всех чувств, связанных с общественной жизнью, на государство, которое в результате этого становится идолом, силой, возвышающейся над человеком. Человек подчиняется государству, как воплощению своих собственных социальных чувств, которым он поклоняется как силам, отчужденным от него. Как индивид, он стрвдает в своей частной жизни от изоляции и одиночества, являющихся неизбежным результатом этого разделения. Поклонение государству может прекратиться только в том случае, если человек вернёт себе свои социальные силы и построит общество, в котором



его общественные чувства не будут каким-то придатком к его частному существованию, но где его частное и общественное бытие будут составлять одно целое.

Что представляет собой отношение человека к самому себе? При такой ориентации человек ощущает себя вещью, которая должна найти удачное применение на рынке. Он не чувствует себя активным действующим лицом, носителем человеческих сил; он отчужден от них. Его цель – выгодно продать себя на рынке. Его чувство самости вытекает не из его деятельности в качестве любящего и мыслящего человека, а из его социально-экономической роли. Если бы вещи могли разговаривать, то на вопрос.' "Кто ты2" пишущая машинка ответила бы: "Я – пишущая машинка", автомобиль сказал бы: "Я – автомобиль" или более конкретно: "Я – Форд" либо "Бьюик", либо "Кадиллак". Если -же -вы спрашиваете человека, кто он, он отвечает: "Я – фабрикант", "Я – служащий", "Я – доктор", или "Я – женатый человек", или "Я – отец двоих детей", и его ответ будет означать почти то же самое, что означал бы ответ говорящей вещи. Так уж он воспринимает себя: не человеком с его любовью, страхами, убеждениями и сомнениями, а чем-то абстрактным, отчужденным от своей подлинной сущности, выполняющим определенную функцию в социальной системе. Его самооценка зависит 'от того, насколько он преуспеет: может ли он удачно продать себя, может ли получить за себя больше того, с чего он начинал-удачлив ли он. Его тело, ум и душа .составляют его капитал, а его жизненная задача – ' выгодно поместить этот капитал, извлечь выгоду из самого'себя. Человеческие качества, такие, как дружелюбие, обходительность, доброта, превращаются в товары, в ценные атрибуты "личностного набора", способствующие получению более высокой цены на рынке личностей. Если человеку ие удается выгодно "инвестировать" еебя, он испытывает такое чувство, словно он – сама неудача; если ок в этом преуспевает, то он – сам успех. Совершенно очевидно, что его самооценка постоянно зависит от посторонних факторов, от изменчивой оценки


рынка, назначающегоценку индивида так же, как он назначает цену товаров. Человек, подобно всем другим товарам, которые не удается выгодно продать на рынке не имеет ни малейшей ценности в том, что касается его меновой стоимости, даже если его потребительная стоимость достаточно высока.

Отчужденная личность, предназначенная «на продажу» должна лишиться изрядной доли чувства собственног достоинства, столь свойственного человеку даже в самых примитивных культурах. Такая личность должна почти полностью утратить чувство самости, перестать ощущать себя существом единственным и неповторимым. Чувство самости вытекает из переживания собственно личности как субъекта ее опыта, ее мыслей, ее чувств, ее решений ее суждений, ее действий. Оно предполагает, что переживание индивида является его собственным, а не отчужденным. У вещей нет своего "Я", поэтому и люди, ставшие вещами, не могут иметь чувство "Я".

Покойному Г.С.Салливану, одному из наиболее одаренных и оригинальных современных психиатров, отсутствие самости у современного человека представлялось явлением естественным. Для него самость – это всего лишь многочисленные роли, которые мы исполняем в отношениях с другими людьми; функция этих ролей состоит в том чтобы вызывать одобрение и избегать беспокойства, порождаемого неодобрением. Какая на редкость стремительная деградация понятия самости по сравнению с Х1Х в когда у Ибсена в "Пер Гюнте" утрата самости была главной темой его критики современного ему человека.. Пер Гюнт описан как человек, который, погнавшись за наживой, в конечном счете, обнаруживает, что он потерял своё "Я", что, подобно луковице, он состоит из отдельных слоев, за которыми нет сердцевины. Ибсен описывает ужас о сознания ничтожности, охватывающий Пер Гюнта при этом открытии, панический страх, из-за которого он готов попасть в ад, лишь бы не быть брошенным обратно в "горнило" небытия. В самом деле, вместе с переживанием самости пропадает и переживание тождественности, а если уж это происходит, человек может лишиться рассудка, если он не спасет себя, приобретя вторичное чувство самости. Он обретает его, получая одобрение окружающих, чувствуя собственную ценность, удачливость, полезность, одним словом, ощущая себя пригодным для продажи товаром, который и есть он сам, поскольку другие смотрят на него как на существо хоть и заурядное, зато соответствующее одному из стандартных образцов.

Природу отчуждения нельзя понять в полной мере, не учитывая одной особенности современной жизни: его рутинизацию и вытеснение осознания основополагающих проблем человеческого существования. Здесь мы сталкиваемся с универсальной жизненной проблемой. Человеку приходится зарабатывать свой хлеб насущный, и эта задача всегда в большей или меньшей степени поглощает его. Он вынужден заниматься проблемами повседневной жизни, на которые приходится затрачивать массу сил и времени; он погряз в рутине, необходимой для выполнения этих дел. Он вырабатывает общественный порядок, обычаи, привычки, идеи, помогающие ему сделать все, что полагается, и по возможности без осложнений сосуществовать со своими ближними. Всем культурам свойственно создание рукотворного, искусственного мира, налагающе-гося на природный мир, в котором живет человек. Однако человек может реализовать себя лишь при условии, что он сохраняет связь с фундаментальными реалиями своего бытия, что ему доступны восторг любви и порывы чувства товарищеской солидарности, а также переживание трагического факта собственного одиночества и но: полноты своего существования. Если же он полностью оказывается во власти рутины и искусственных образований, не способен видеть ничего, кроме фасада мира;- ''.-зданного человеком по законам здравого смысла,-то теряет связь с миром и самим собой, перестает ос ознавать себя и окружающий мир. Конфликт между рутиной и попыткой вернуться к основным реалиям бытия мы находим во всех культурах. И одна из задач искусства и религии как раз заключалась в том, чтобы помочь человеку в этой попытке, хотя в конечном счете религия сама стала новым видом рутины. Театральное действо представляло в художественной и драматической форме основополагающие проблемы человеческого существования участвуя в нем, зритель (хотя имеется в виду не зритель в нашем современном понимании, т.е. не в смысле –потребитель) вырывался из рутины повседневной жизни соприкасался с самим собой как человеческим существом, с истоками своего существования. Его ноги прикасали к земле, и это давало ему силу, возвращавшую его к самому себе. О чем бы ни шла речь: о греческой драме, о средневековых мистериях, представлявших страсти Господни, об индийских танцах либо о религиозных ритуалах индуизма, иудаизма или христианства, – во всех этих случаях мы имеем дело с различными видами театрализованного представления фундаментальных вопросов человеческого существования, представления, в котором "проигрываются" те же самые проблемы, которые осмысливаются в философии и теологии.

Ну а современная культура? Что осталось в ней от такой "драматизации" жизни? – Да почти ничего. Человек практически не преступает границ царства им же самим созданных условностей и вещей и не выбивается за пределы обыденности, не считая нелепых попыток хоть как-то удовлетворить потребность в ритуале, исполнение которого происходит в масонских ложах и разного рода братствах. Единственное, что приближается по своему значению к ритуалу, – участие зрителя в спортивных состязаниях. По крайней мере, здесь мы имеем дело с одной фундаментальной проблемой человеческого существованиия - борьбой людей между собой и переживанием чужой победы или чужого поражения. Но до чего же это примитивный и ограниченный аспект человеческого бытия, сводящий все богатство жизни человека к одной отдельно взятой ее стороне! А вся эта завороженность спортивными соревнованиями, преступлениями и страстями свидетельствует о потребности пробиться за поверхность рутины, однако пути удовлетворения этой потребности обнаруживают крайнюю убогость нашего решения проблемы.'

Рыночная ориентация тесно связана с тем обстоятельством, что у современного человека потребность в обмене стала главной движущей силой. Правда, даже в примитивной экономике с зачатками' разделения труда люди обмениваются изделиями своего труда в пределах одного племени. Тот , кто производит материю, обменивает ее на зерно, которое, возможно, собрал его сосед,либо на серпы или ножи, изготовленные кузнецом. По мере роста разделения труда обмен товаров становится все.более' интенсивным, но при обычных условиях он служит всего лишь средством достижения экономической цели В капиталистическом обществе обмен превратился в самоцель.

Не кто иной, как Адам Смит увидел основополагающую роль. потребности в обмене и истолковал ее как главиый импульс, движущий человеком. Действительно, принцип обмена во все больших масштабах на национальном и мировом рынках является одним из основополагающих экономических принципов капиталистической системы, но Адам Смит предугадал, что этому принципу предстояло стать одной из глубочайших психических потребностей современной, отчужденной личности. Обмен утратил свое разумное назначение как простое средство достижения экономических целей, он стал самоцелью, вышел за пределы экономики и проник в другие сферы жизни.

Пристрастие к обмену пришло на смену пристрастию к обладанию. -Человек покупает машину или дом, намереваясь при первой же возможности продать их. Однако, более важным является то, что стремление к обмену сказывается и в области межличностных отношений. Любовь часто оказывается не чем иным, как подходящим обменом между двумя людьми,.получающими максимум того, что они могут ожидать, исходя из своей цены на рынке личностей. Каждый человек представляет собой своеобразный "набор", в котором разные аспекты его меновой стоимости сливаются в одно: его "личность". При этом под личностью подразумевают те качества, благодаря которым человек может удачно продать себя. Внешний вид, образование, доход, шансы на успех – вот тот набор, который каждый человек стремится обменять на возможно большую стоимость. Даже посещение вечеров и вообще общение людьми в значительной степени становится обменом целью завязать контакты, а возможно, и совершить выгодный обмен, индивид стремится встречаться с «наборами котирующимися несколько выше, чем он сам. Человек хочет обменять свое общественное положение, т.е. собственное "Я" на более высокое; при этом он меняет прежний круг друзей, прежние привычки и чувства на новые, подобно тому как владелец "Форда" меняет его на «Бьюик». И хотя Адам Смит считал эту потребность в обмене свойством человеческой природы, в действительности она служит признаком абстрактного и отчужденного отношения к окружающему, присущего социальному характеру современного человека. Весь ход жизни воспринимается словно выгодное помещение капитала, где инвестируемый капитал – это моя жизнь и моя личность. Если человек покупает кусок мыла или фунт мяса, он с полным основаниеми ожидает, что уплаченные им деньги соответствуют стоимости покупки. Он заинтересован в том, чтобы уравнение: «Такое-то количество мяса – такому-то количеству денег", имело смысл с точки зрения существующей структуры цен. Однако подобное ожидание распространилось и на все прочие виды деятельности. Отправляясь в театр или на концерт, человек более или менее задётся вопросом, "стоит" ли это представление уплаченных денег. И хотя этот вопрос имеет некоторый побочный смысл по сути своей он ничего не значит, так кай в уравнении сведены две несоизмеримые вещи: удовольствие от концерта никак нельзя выразить в деньгах; ни сам концерт, ни впечатление от его прослушивания не являются товаром. То же самое положение остается в силе, когда человек совершает увеселительную поездку, идет на лекцию, устраивает вечеринку или выполняет любое другое действие, связанное с затратой денег. Действие само по себе продуктивный жизненный акт, оно несоизмеримо с затраченной на него суммой денег. Потребность измерить жизненные акты при помощи чего-то количественно исчисляемого наблюдается и в склонности интересоваться, "стоит ли тратить время" на что-то. Вечер, проведенный молодым человеком с девушкой, беседа с друзьями и многие другие действия, которые могут быть (а могут и не быть) связаны с денежными расходами, вызывают вопрос: стоило ли то или иное действие затраченных на него денег или времени.В каждом случае человек испытывает по требность оправдать свое действие с помощью уравнения, свидетельствующего, что энергия была выгодно "инвестирована". Даже гигиена и забота о здоровье призваны служить той же цели; человек, ежедневно совершающий утренние прогулки, склонен рассматривать их скорее как серьезный вклад в свое здоровье, чем как приятное занятие, не нуждающееся в каких бы то ни было оправдайиях. Как более точно и категорично эта установка выражена у Бентама в его представлении об удовольствии и страдании. Начав с допущения, будто цель жизни состоит в получении удовольствия, Бентам предложил своеобразную бухгалтерию, призванную показать, чего больше в каждом действии – удовольствия или страдания, и если удовольствия оказалось больше, значит, такое действие стоило совершить. Таким образом, жизнь в целом была для него чем-то вроде бизнеса, где в каждый данный момент : положительный баланс должен был свидетельствовать о .выгодности предприятия. Хотя о взглядах Бентама теперь уже не часто вспоминают, выраженная в них установка укоренилась еще сильнее. В голове современного человека возник новый вопрос: "Стоит ли жизнь того, чтобы-.ее прожить?", а вместе с ним, соответственно, и чувство, что жизнь индивида –это либо "неудача", либо 'успех''.В основе такого взгляда лежит представление-о жизни как о предприятии, которое должно доказать свомю прибыльность. Неудача подобна банкротству фирмы, при котором убытки значительно превышают выгоду. Такое представление – бессмыслица. Мы можем быть снастливы или несчастливы, можем достичь одних целей и не достичь других, но не существует отвечающего здравому смыслу баланса, который мог бы показать, стоит ли жизнь того чтобы ее прожить. Если исходить из такого баланса, то возможно, жить вообще не стоит: ведь жизнь неизбежно заканчивается смертью, многие из наших надежд не сбываются, жизнь сопряжена с напряжением и страдания. Поэтому если исходить из такого баланса, то скорее всего, покажется, что лучше было бы вообще не родиться или умереть в раннем детстве. А с другой стороны, кто скажет разве один счастливый миг любви, радость дышать и бродить ясным утром, упиваясь свежим воздухом, не стоят всех тех страданий и усилий, с которыми связана жизнь?


ЛИТЕРАТУРА:

  1. Э.ФРОММ «ИМЕТЬ ИЛИ БЫТЬ», 94

  2. Э.ФРОММ «ПСИХОАНАЛИЗ И ЭТИКА»,93

  3. Э.ФРОММ «АНАТОМИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДЕСТРУКТИВНОСТИ»,90