К вопросу о происхождении названия “аист” (стр. 2 из 4)

4. Выведение названия “аист” от слов типа “Аид”, “агни”, “агасти” и т. п. также приводит к отрицанию родства с формами на -r, против чего возражают многие лингвисты (см. выше).

Между прочим, на языке хинди, который имеет, наверное, несколько большее отношение к санскриту, чем русский, черный аист называется “surmal”, белый — “lag-lag”, шерстистошейный (Ciconia episcopus) — “laglag” (Hancock et al., 1992). Последние два названия являются звукоподражательными.

В древнерусском языке существовало свое название аиста — “стьркъ” или “стеркъ” (Срезневский, 1989). Означало оно, по всей видимости, также черного аиста, а возможно относилось и к другим длинноногим птицам, например, журавлям. В пользу этого может свидетельствовать приводимая И.И. Срезневским цитата из “Златоструя”: “Враномъ и стьркомъ главатица оукрашаеши”, т. е., очевидно, идет речь об украшении черными перьями. Конечно, само по себе это еще ничего не доказывает, поскольку и у белого аиста есть черные перья, да могли иметься в виду и не только они, но все же такое соседство “стерка” с вороном (Corvus corax) весьма симптоматично.

Вообще гипотеза В.П. Белика и Л.И. Тараненко (Belik, Taranenko, 1993; Белик, Тараненко, 1995) о сакральном значении черного аиста в древности, на которой в значительной степени базируется “санскритская” версия, имеет много слабых сторон. Она звучит достаточно интересно, но получается какой-то абстрактной, оторванной от реальной жизни. Ее сложно применить к какому-либо народу конкретно. По крайней мере к Киевской Руси она никак не лепится. Мы, конечно, плохо знаем верования и мифологические представления наших предков, но не настолько же плохо. Птицы, бывшие священными или почитаемыми в языческие времена на Руси, известны (см., например, Митрополит Іларіон, 1994). Вид, на уничтожение которого было наложено сакральное табу, это вам не какой-нибудь вестник весны. Хоть какие-то следы его обожествления должны сохраниться. Если даже строго соблюдалось табу на упоминание птицы в письменной форме, то остались бы устные предания. Тысячелетие боролась христианская церковь с языческой табуированной лексикой (грубо говоря — матом), но она процветает и по сей день.

Один из основных аргументов — остатков черного аиста не находят при раскопках стоянок и го-родищ от палеолита до средних веков (Белик, Тараненко, 1995). Но это еще ни о чем не говорит. Во-первых, объяснить такие факты можно и по другому — на эту птицу по какой-либо причине просто не охотились. Например, украинец или русский без особой нужды не станет есть лягушку, змею или собаку, хотя они отнюдь не являются священными. Если бы остатков черного аиста не находили в поселениях какого-либо одного народа или древней культуры, но они встречались в других, это могло бы быть неплохим аргументом. Но таких остатков вообще не находят. За прошедшие тысячелетия на территории Восточной Европы сменилось много народов, культур и, естественно, верований. Вряд ли во всех их черный аист занимал место священной птицы. Значит может быть причина и более общего характера. Например то, что черный аист является энергетически невыгодной добычей. Гоняться за скрытной и осторожной лесной птицей, когда вволю доступной и главное более крупной дичи, особого смысла нет.

Во-вторых, то, что священных или тотемических животных не убивали — лишь одна сторона медали. Существовало также ритуальное поедание их или принесение в жертву. Можно привести пример священной коровы в Индии, убить которую считается преступлением, и даже сейчас водитель старательно объезжает “буренку”, лежащую посреди дороги. Но стоит вспомнить и другое: в Древней Греции во время вакханалий женщины в религиозном экстазе растерзывали священного быка (Соколова, 1972). Обычай принесения в жертву священного быка был вообще широко распространен в Восточном Средиземноморье (Мифы народов мира, 1980–1982). Кроме того, считалось, что тотемическое животное охраняет своих почитателей, поэтому различные части его тела или изображения часто использовались в качестве амулетов (Соколова, 1972). Священных и тотемических животных нередко хоронили как людей. Например, в Древнем Египте в каждом доме было животное, которое считалось богом дома. В случае смерти, его мумифицировали наравне с членами семьи (Gattiker, Gattiker, 1989). Понятно, что в таких случаях остаются хоть какие-нибудь следы — амулеты, погребения, изображения и т. п. Ведь находят же множество их в Египте, где поклонение животным сохранялось очень долго. Да и как видно из приведенной выше цитаты из “Златоструя”, аистиные перья использовались на Руси для украшения, что не очень-то вяжется со строгим запретом на добычу этих птиц.

Черный аист был священной птицей у викингов. Его древнее название — Odensvala (ласточка Одина). На юге Швеции сохранилось немало топонимов, связанных с ним (Forsberg, Aulйn, 1993). Варяги, конечно, могли бы занести представления о священности черного аиста и на Русь. Никаких следов этого, однако, как уже говорилось, мы не видим.

Не более обоснованные гипотезы выдвигает и И.Г. Пидопличко (1968). Он безоговорочно все восточнославянские названия аистов (кроме слова “черногуз”, происхождение которого слишком понятно, чтобы что-нибудь ему приписать) и даже немецкое Storch относит к солярным. В этой статье вообще поражает прежде всего безапелляционность суждений и отсутствие даже каких-либо попыток доказать свои идеи. Автор просто постулирует их и приводит непротиворечащие (с его точки зрения) примеры. Все проблемы И.Г. Пидопличко решает одним махом, с оппонентами разделывается легко и просто. Приведем лишь несколько характерных цитат. “Название лелека, или ререка, происходит от древнейшего названия Солнца Ре (=Ра), остальные [бусел и боцян — В.Г.] — от славянских названий посвященного Солнцу животного: Бус, Боц, Буц, что значит бык”. Осталось перевести слово ребус как “солнечный бык”. “Не вступая в длинную полемику с названными языковедами [М. Фасмером и А.Г. Преображенским, объяснявшим происхождение слова “бусый” от тюркского “бос” — ‘серый’ — В.Г.], отметим только, что понятие бусый восходит все же к понятию бык, причем степной породы, имевшей серую и пепельную ... окраску...”. “На самом же деле все эти названия [астер, гайстер, родственные им и от них — аист — В.Г.] восходят к одному из древних названий блистающего небесного светила, в первую очередь Солнца, типа греческого ’’astron и латинского astra”. После всего этого разбирать всерьез предлагаемые гипотезы как-то не хочется.

Более чем сомнительными нам представляются и попытки вывести слово “аист” от этнонимов или тем более гидронимов. Гипотеза М. Фасмера (1913), в обоснованности которой он сам впоследствии сомневался, иногда и сейчас всплывает как равноправная с другими, более обоснованными (Белик, Тараненко, 1995). Но названные авторы сами отмечают, что скорее можно ожидать обратного, когда животные дают названия этносам. В древние времена роды и фратрии нередко именовали по названиям их тотемов: род Ворона, род Бобра и т. п. Впоследствии эти наименования могли закрепляться за целыми племенами. Так, индейское племя тлинкитов делилось на две фратрии — Волка и Ворона. У бечуанов (Африка) названия отдельных племен сохранили тотемическое значение и по сей день: батау переводится как “народ Льва”, батлапи — “народ Рыбы” и т. д. (Соколова, 1972). Названия же птиц, возникшие от этнонимов (типа индейки), — чаще видовые, как бы уточняющие “происхождение” того или иного представителя данного рода: сирийский дятел (Dendrocopos syriacus), эскимосский кроншнеп (Numenius borealis), немецкое название кольчатой горлицы (Streptopelia decaocto) Tьrkentaube (турецкий голубь) и т. п. Многие из них являются чисто книжными. Индейка (Meleagris gallopavo) тоже раньше была индейским петухом (Даль, 1978–1980).

Л.А. Булаховский (1948а) выделяет группу названий птиц по народам. Сближение имеет в виду внешность, особенности характера и т. п. Но такие наименования диалектные и мало распространенные, кроме того, во многих случаях это переосмысленные названия другого происхождения. Так, украинское диалектное название степной тиркушки (Glareola nordmanni) "киргиз" (Булаховский, 1948а) — не что иное, как измененное давнее звукоподражательное наименование. Другая его форма — "киргик" — достаточно ясно об этом свидетельствует. Еще одно украинское диалектное название тиркушки — "грицик" — такое же переосмысление, но "в другую сторону".

В.П. Белик и Л.И. Тараненко (1995) не учитывают еще один существенный момент. Эстиями (Aestii) Тацит обобщенно называл балтийские племена, жившие к востоку от Вислы. Слово это он заимствовал у германцев. На один из финно-угорских народов, предков нынешних эстонцев, название было перенесено лишь в IX–XI вв. (Грушевський, 1994). Топонимы типа “Aistmares” (старое литовское название Вислинского залива) также происходят скорее от этноса, чем от птицы. В связи с этим, именовать Эстонию “страной аистов” несколько преждевременно. По мнению Л.А. Булаховского (1948а), кстати, лишь в единичных случаях есть основания предполагать проникновение в восточнославянские языки названий птиц балтийского происхождения.

Благодаря значительному месту, которое белый аист занимает в мифологии различных народов, у любителей построения красочных гипотез происхождения его названий в разных языках большой популярностью пользуются всевозможные божества и стихии. Ах, какой соблазн связать украинское название “лелека” со славянским богом любви Лелем! В это созвучие так красиво вписывается всем известное поверье, что белый аист приносит детей. Не удивительно, что такая гипотеза действительно есть, по крайней мере о ней упоминает в своей книге В.Е. Борейко (1996). Правда, аист приносит детей не только славянам, но и немцам и многим другим народам, у которых любовью “заведовали” другие боги. С другой стороны сходные названия есть у большого количества соседних народов, куда Лель уже “не дотягивался”. Узбекский коллега Э. Шерназаров слово “лелека” понял без перевода. Но на такие “мелочи” можно не обращать внимания ради столь поэтично звучащей гипотезы. Увы, это лишь радужные переливы на мыльном пузыре.