регистрация / вход

Адмирал Нахимов

АДМИРАЛ ПАВЕЛ СТЕПАНОВИЧ НАХИМОВ Во время Великой Отече­ственной войны Советское правительство учредило ор­ден двух степеней и медаль Нахимова. Орденом награж­дались офицеры Военно-Мор­ского Флота «за выдающиеся успехи в разработке, прове­дении и обеспечении морских операций», а медалью — от­личившиеся в боях матросы, старшины и сержанты флота.

АДМИРАЛ ПАВЕЛ СТЕПАНОВИЧ НАХИМОВ

Во время Великой Отече­ственной войны Советское правительство учредило ор­ден двух степеней и медаль Нахимова. Орденом награж­дались офицеры Военно-Мор­ского Флота «за выдающиеся успехи в разработке, прове­дении и обеспечении морских операций», а медалью — от­личившиеся в боях матросы, старшины и сержанты флота. Именем адмирала названы училища, где подростки начи­нают готовиться к военно-морской службе. Чем адми­рал заслужил такую память?

События привели нас как раз к тем годам, когда фло­товодческий талант Павла Степановича Нахимова про­явился необычайно ярко и весь был отдан Отечеству. О славном адмирале этот доклад.

Весной 1853 года между Турцией и Россией были ра­зорваны дипломатические от-

Нахимов П. С.

ношения, а осенью начались военные действия на Черном море и по обе стороны от не­го — на Кавказе и Дунае, где были границы враждующих стран.

Царь и его правительство отнеслись к очередной войне с турками без тревоги. Царю, его министрам, капиталистам и помещикам казалось, что в итоге войны, разгромив Тур­цию, можно будет еще боль­ше укрепить влияние в стра­нах Балканского полуострова и Ближнего востока. Было у них еще немаловажное сооб­ражение, чтобы новую войну считать благом: в стране не утихали волнения и бунты крепостных крестьян; у всех на памяти было восстание, поднятое против царя офице­рами-декабристами. Сильное потрясение, такое, как война (с победоносным концом), должно было, по мнению ца­ря и его окружения, успоко­ить народ, ненависть к туркам должна была заглушить недо­вольство царскими порядка­ми. Как видно, цели войны были далеки от интересов на­рода. Она несла простым лю­дям новые жестокие законы, новые (разорительные налоги, гибель тысяч и тысяч солдат, матросов. Эти беды в одина­ковой мере ждали и народ Турции. Так что началась вой­на несправедливая с обеих сторон.

Сообщения с театра воен­ных действий в первое время приходили радужные. Успех сопутствовал русским. 5 нояб­ря 1853 года произошел бой паровых кораблей — первый в истории. Русский пароходофрегат «Владимир» под командо­ванием капитан-лейтенанта Гри­гория Ивановича Бутакова ар­тиллерийским огнем повре­дил колеса турецкого парохо­да «Перваз-Бахри» («Владыка морей») и затем пленил его. Через несколько дней парус­ный фрегат «Флора» вел бой с тремя турецкими парохода­ми, двум из них нанес боль­шие повреждения и всю трои­цу обратил в бегство. А 18 но­ября произошло знаменитое Синопское сражение — по­следнее в истории парусного флота.

СИНОПСКОЕ СРАЖЕНИЕ

Турки сосредоточили в Батуме (этот город тогда при­надлежал им) 20 тысяч сухо­путных войск и готовились пе­ребросить их морем в район Поти и Сухума, чтобы отрезать от России русскую армию, на­ходившуюся на Кавказе. Если бы десант удался, то армия, ли­шенная всякого снабжения, по­гибла бы. Переброску десанта турки намеревались прикрыть боевыми кораблями. На усиле­ние своего флота в районе Батума и направили они из Стамбула эскадру Осман-паши. Русский флот на Черном море после смерти Михаила Петровича Лазарева возглав­ляли два адмирала: Владимир Алексеевич Корнилов и Павел Степанович Нахимов. Они предполагали, что турки пред­примут именно такие дей­ствия. Но где искать эскадру противника? Море велико. К тому же осенью часты штормы, туманы. Было одно средство: крейсировать у турецких берегов, днем и ночью не смыкая глаз, чтобы не пропустить врага. Случилось так, что Нахимову пришлось половину своей эскадры отправить в Севастополь — корабли получили по­рождения во время жестокого шторма. И почти тут же выяснилось, что турецкие корабли стоят в Синопе, отдыхая перед второй половиной пути. Эти сведения Нахимов получил, опрашивая торговые суда, их подтвердили матросы захваченного турецкого паро­хода.

Синоп был укрепленной ба­зой турецкого флота. По бе­регам бухты на возвышенных местах расположились шесть батарей с крупнокалиберны­ми орудиями. Под их защитой стояли 16 кораблей: 7 фрега­тов, 2 парохода, 3 корвета, 2 военных транспорта, 2 бри­га. На кораблях и на берегу у турок было в общей сложно­сти 512 орудий.

Что было делать Нахимо­ву? Напасть с ограниченными силами на неприятельский флот нельзя, только загубишь свои корабли. Но нельзя и упустить неприятеля! В руках маленькой эскадры русских оказалась судьба всего Кавка­за. «Я решился, — писал по­том Нахимов, — тесно блоки­ровать этот порт», 84-пушечные линейные корабли «Им­ператрица Мария», «Чесма», «Ростислав» встали у входа в бухту, закрыв собой выход из

нее. Фрегат «Кагул» занял пост для наблюдения в не­скольких милях от бухты, а в Севастополь за помощью со всей возможной быстротой пошло посыльное судно.

Трудно сказать, почему ту­рецкий адмирал не напал на русских, имевших только 252 орудия. Он больше недели смотрел на них со своего фрегата «Ауни-Аллах». Ко­нечно, адмирал понимал, что три грозных стража откроют выход из бухты, только если погибнут...

И вот пришла помощь: три 120-пушечных корабля и фре­гат под командованием контр-адмирала Федора Михайло­вича Новосильского. Лил дождь, ветер был сильный и неблагоприятный. Но Нахи­мов приказал готовиться к сражению. Приказ адмирала заканчивался словами, кото­рые мог сказать только командующий, до конца уве­ренный в мужестве и мастер­стве своих помощников: «...все предварительные наставления при переменившихся обстоя­тельствах могут затруднить командира, знающего свое дело, и поэтому я предостав­ляю каждому совершенно не­зависимо действовать по усмотрению своему, но не­пременно исполнить свой долг».

Теперь русские имели 8 ко­раблей: 6 линейных, 2 фрега­та. На них 720 орудий, в том числе 76 бомбических, снаря­ды которых взрываются внут­ри корабля. Чтобы превос­ходство в артиллерии еще увеличить, чтобы огонь был как можно губительнее, ад­мирал приказал начинать его с дистанции 300—600 метров. А во всех западных флотах было принято вести артилле­рийский бой на расстоянии один-два километра.

Русские корабли, стремясь быстрее сблизиться с противником, вошли в бухту двумя кильватерными колоннами. Под градом ядер и книпелей они встали против турецких кораблей и сами открыли ошеломляющий огонь.

Флагманский корабль «Императрица Мария», на кото­ром находился Нахимов, сра­зился с турецким флагма­ном — фрегатом «Ауни-Аллах». Решительно атаковать и вывести из дела неприятель­ский флагман — такое прави­ло ввел еще Ушаков. Через полчаса, не выдержав обстре­ла, «Ауни-Аллах» выбросился на берег. За ним выбросился на берег «Фазли-Аллах». В отдельные моменты на флот врага и его береговые бата­реи обрушивалось до 200 сна­рядов в минуту.

Все корабли Нахимова сра­жались так же доблестно, как флагман. И все же адмирал особо выделил корабль «Па­риж» и приказал поднять на мачте «Марии» сигнал с бла­годарностью. Но сигнальные фалы были перебиты. Адми­рал послал шлюпку, и коман­да «Парижа» узнала о похва­ле начальника. А командовал доблестным кораблем капи­тан первого ранга Истомин, он вместе с Нахимовым и Корниловым был в Наваринском сражении на «Азове».

Не прошло и трех часов, как неприятельская эскадра пе­рестала существовать. Были разбиты и все береговые ба­тареи. Турецкие корабли горе­ли. Два из них взорвались, за­сыпав город обломками. В го­роде начались пожары. Их ни­кто не тушил, так как населе­ние ушло в окрестные деревни. Спастись удалось только паро­ходу «Таиф». На нем бежал контр-адмирал Мушавер-паша — такой титул имел в ту­рецком флоте английский со­ветник капитан Адольф Слэд. Потери турок только погиб­шими составили около 3 ты­сяч, это из 4500, находивших­ся в сражении. Было много пленных, в их числе сам вице-адмирал

Истомин В. И.

Осман-паша, ранен­ный в ногу, и три командира фрегатов.

Русские потеряли 38 чело­век убитыми и 235 ранеными. Все корабли были целы, но имели много повреждений. Некоторые пришлось до са­мого Севастополя буксиро­вать пароходами, которые вскоре подошли к месту сра­жения. Дело это было труд­ное из-за сильного ветра и волн. Но эскадра Нахимова благополучно пришла в свою базу. Ей была устроена тор­жественная встреча — с по­здравлениями, наградами и обедами для матросов на пло­щади у Графской пристани, а для офицеров в морском клубе.

Значение победы, одержан­ной при Синопе, видно из письма, которое послал На­химову командующий отря­дом судов у Кавказских бе­регов контр-адмирал Петр Вукотич: «С сердечным удо­вольствием имею честь по­здравить в. пр-во с блиста­тельным истреблением непри­ятельской Синопской эскад­ры, великой грозы всего Кав­каза... Быстрое и решительное истребление турецкой эс­кадры вами спасло Кавказ, в особенности Сухум, Поти и Редуткале, покорением по­следнего досталась бы в до­бычу туркам Гурия, Имеретия и Мингрелия». (Это основные районы Грузии.)

ПРЕДВИДЕНИЕ АДМИРАЛА

Нахимов не был бы знаме­нитым флотоводцем, если бы только умел вести сражения. Он, как истинный военачаль­ник, мог обозреть взглядом будущее, а это дано не мно­гим. Один из морских офице­ров, лейтенант Ухтомский, в дневнике писал: «Во время Синопского дела я был на Су­хумской эскадре и в начале декабря 1853 года на шхуне «Смелая» возвратился в Се­вастополь. Конечно, все мы очень сожалели, что не имели счастия быть в Синопе, и с жадностью ловили все под­робности и последствия это­го дела... В первый свободный день я отправился к Нахимо­ву по праву знакомого. Он был очень любезен, жалел, что меня не было в Синопском отряде, и невольно ув­лекся, рассказывая о Синопе. «Только ужасно то, г. Ухтом­ский, — сказал адмирал, — что эта победа подвинет про­тив нас войну, ибо англичане увидят, что мы им действи­тельно опасны на море, и, по­верьте, они употребят все усилия, чтобы уничтожить Чер­номорский флот». По изме­нившемуся звуку голоса ад­мирала и по выражению глаз несомненно было то, что На­химов как бы винил себя в том, что он навлек или уско­рил будущие бедствия вой­ны».

Наша наука рассматривает войну как продолжение поли­тики. Продолжение не мирны­ми средствами, а насильствен­ными. «Ту самую политику, — писал Владимир Ильич Ленин, — которую известная держава, известный класс внутри этой державы вел в течение долгого времени пе­ред войной, неизбежно и не­минуемо этот самый класс продолжает во время войны, переменив только форму дей­ствия».

Зна­я политику Англии того вре­мени, политику ее правящего класса — капиталистов. Это захват колоний, порабощение народов, безжалостное унич­тожение соперников. Зная также, что английские капи­талисты предпочитали нано­сить удары соперникам чужи­ми руками. Так бывает в обыч­ной жизни: идет здоровенный громила, а рядом с ним дер­жится слабосильный, но зано­зистый тип; этого-то типа и выпускает громила начинать драку. Смотрит с любопытством, как отвешивают тума­ки его сообщнику, но забить не дает, сам кидается с кула­ками. И в этой войне за спиной Турции стояла Англия. Не только она, еще Франция и Сардиния. Весной 1854 года эти государства, увидев, что Турции грозит поражение, объявили России войну. Тут же к границам России подтя­нула огромную армию Авст­рия: она держала нейтрали­тет, но, если бы русские вой­ска с западной границы были переброшены на юг, не за­медлила бы захватить боль­шие территории. К отторже­нию русских земель пригото­вились Швеция и некоторые другие государства. Вот как просчитался Николай 1 и его правительство! Думали вое­вать только с Турцией, а при­шлось иметь дело с сильней­шими державами мира.

Следуя своей предвоенной политике, Англия и ее союзники поставили себе целью уничтожить Черноморский флот России, отторгнуть от нее Крым, Кавказ, придунайские районы, а также земли на Балтике и на Дальнем Во­стоке. «Раз уж пришлось са­мим вступить в войну, — рас­суждали английские и фран­цузские капиталисты, — надо низвести Россию на морях до самого крайнего положения».

Началась изнурительнейшая многолетняя война. Фридрих Энгельс писал о ней: «В течение сорока лет Европа не знала проклятия подобной борьбы; по важно­сти и значительности ее уча­стников, равно как и по раз­нообразию и необъятности их ресурсов, едва ли найдется что-либо аналогичное во всей истории человечества». Слова Энгельса подтверждают такие цифры. В Отечественной вой­не 1812 года, воюя с Наполео­ном, русская армия израсхо­довала 36 тысяч пудов пороха, а за время обороны Севасто­поля — 200 тысяч.

Военные действия шли в местах, удаленных Друг от друга на тысячи миль. Союз­ные эскадры получили задачу нанести удары по русским ба­зам и флотам на всех морях, омывающих Россию: по Крон­штадту на Балтике, по Архангельску на Белом море, по Петропавловску - Камчатскому на Тихом океане.

Атаки на эти крепости были успешно отбиты. Причем на минах, поставленных у Крон­штадта, подорвались четыре петровых корабля неприятеля; это был первый в истории слу­чай успешного применения минного оружия.

Самым тяжелым театром военных действий стало Чер­ное море, точнее — Крым­ский полуостров (отсюда и название всей войны — Крым­ская) и даже не весь полу­остров, а Севастополь — глав­ная база русского Черномор­ского флота.

Корабли не могут обойтись без берега, как птицы не мо­гут вечно парить в воздухе. Перелетные птицы, увидев в море судно, без страха устремляются к нему и отды­хают на нем, набираются сил, чтобы продолжить нелегкий путь. А самому кораблю, что­бы отдохнуть, набраться сил, залечить раны, полученные в боях и штормах, нужен берег.

В течение всего лета 1854 го­да англо-французское коман­дование готовилось к высад­ке армии на русское побе­режье.

2 сентября союзный де­сант — почти 70 тысяч анг­лийских, французских и турец­ких солдат — высадился в Ев­патории. Его доставили из Варны три сотни транспорт­ных судов.

90 боевых кораб­лей обеспечивали высадку. Собственно, обеспечивать им ничего не

нужно было. Вой­ска выгружались на берег со­вершенно беспрепятственно. В Крыму в

это время не было достаточно сильной русской армии. Главнокомандующий Меншиков был убежден, что союзники, чтобы не зимовать в окопах, осенью высаживать­ся не станут, поэтому и не по­заботился о сосредоточении своих войск. Не мог помешать высадке и флот. У союзни­ков было вдвое больше воен­ных судов, причем ядро их флота составляли паровые винтовые корабли, не зависев­шие от ветра. Вооружены они были нарезными орудиями. Вне всякого сомнения, кораб­ли Нахимова, если бы они вступили в бой, были бы унич­тожены. Как мы увидим даль­ше, именно эскадра Нахимо­ва — ее корабли, ее моря­ки — сыграла решающую роль в обороне Севастополя. Без них Севастополь был бы захвачен неприятелем с ходу.

ВОЕВАТЬ НЕЧЕМ

Царская Россия сильно отстала от других дер­жав в промышленном произ­водстве, во всем хозяйстве. Нарезное оружие, к примеру, было изобретено русскими, а раньше вооружили им свои армии англичане и французы, да еще турок снабдили. Пер­вый военный пароход «Ско­рый» тоже русские сделали, а к началу Крымской войны на Черном море было у рус­ских всего шесть пароходофрегатов. В огромной стране порох делали три завода. Чу­гуна Россия производила в 10 раз меньше, чем Англия. Потом, когда начнутся у Се­вастополя ожесточенные ар­тиллерийские дуэли, русские из-за нехватки снарядов смо­гут на десять выстрелов про­тивника отвечать только од­ним.

Поставим перед собой та­кой вопрос: если бы царь и его правительство заранее узнали о размерах опасно­сти, грозящей Севастополю, Крыму, всей России, могли бы они вооружить русскую ар­мию и флот так же хорошо, как был вооружен неприятель? Что-то было бы лучше, конеч­но. Но коренной разницы не было бы. Для коренного изме­нения военных дел нужно бы­ло изменить в корне политиче­скую и социальную основу жизни всего народа. И первое, что нужно было сделать,—это отменить крепостное право — право помещиков иметь в собственности людей, распо­ряжаться ими, как вещами. И на заводах работали люди, находившиеся в собственно­сти капиталистов. Труд, что в городе, что в деревне, был рабским трудом, следователь­но, малопроизводительным. В Англии и Франции давным-давно закончилась эпоха фео­дализма, в России же господ­ствовали феодальные отноше­ния.

Но разве мог царь по доб­рой воле изменить существу­ющие порядки? Наоборот, он всячески укреплял их: это ведь были порядки его, а не чьи-нибудь. Он сам был богатейшим помещиком. Како­во ему было расстаться со своей собственностью? И раз­ве мог он обидеть свою опо­ру — русских помещиков?

Мы говорили, что флот на Черном море возглавляли Корнилов и Нахимов. Правильнее, точнее было бы ска­зать, что они больше всех де­лали для флота. А должности их были не такие уж глав­ные — первый был начальни­ком штаба Черноморского флота, второй — начальником 5-й флотской дивизии. Над ними стояло много вельмож, титулы которых были настоль­ко пышные, насколько убоги­ми были их военные способ­ности. Оба адмирала имели ограниченные права, свои приказы и распоряжения обя­заны были согласовывать, утверждать; они тратили много сил, чтобы доказать выгод­ность и необходимость како­го-либо дела. Только нечело­веческая энергия, святая пре­данность Отечеству давали им силы воевать с неприяте­лем и одновременно с вель­можным начальством.

ПЕРВЫЕ БОИ У СЕВАСТОПОЛЯ

Неприятельские войска дви­гались от Евпатории к Сева­стополю. 8 сентября на реке Альме им преградила путь русская 35-тысячная (вдвое меньшая по численности) ар­мия. Произошло кровопро­литное сражение. Потери с обеих сторон были очень большие. Главнокомандующий генерал-адмирал князь Меншиков приказал своим войскам отступить к Бахчисараю. И Се­вастополь остался один, город должен был защищаться сам — силами небольшого гарнизона и тем, что мог дать флот.

Остается только гадать, как решилась бы судьба города, если бы союзники сразу по­сле сражения двинулись на Севастополь. Имея хорошую орудийную защиту со сторо­ны моря и укрепления на се­верной стороне, город был беззащитен на суше с юга. Но союзники долго не могли прийти в себя от понесенных потерь, они даже не пресле­довали отступавшую русскую армию. Это-то и дало воз­можность в кратчайший срок возвести на южной стороне города линию оборонитель­ных сооружений. Когда англи­чане, французы и турки, обой­дя северные укрепления го­рода, вышли к южной сторо­не, они неожиданно для се­бя наткнулись на непреодо­лимую полосу редутов и ба­стионов.

Флот неприятеля тоже был остановлен, он не смог войти в Севастопольскую бухту: у входа в нее моряки затопили пять старых линейных кораб­лей и два фрегата. Жалко бы­ло топить свои корабли, все они были прославлены во многих сражениях. Но иного выхода не было.

Союзное командование, как и предполагал Меншиков, боя­лось оставить свои войска в окопах на зиму. Только проб­лему эту оно намеревалось решить иначе, чем представ­лял себе Меншиков, — реши­тельным штурмом взять Сева­стополь и закончить войну до холодов.

5 октября союзники, поль­зуясь большим превосход­ством в артиллерии, начали ожесточенную бомбардиров­ку города с суши и моря. По­сле этого начался штурм укреплений. Защитники Сева­стополя сражались с невидан­ным мужеством. Штурм они отбили, при этом уничтожили много неприятельских орудий и повредили несколько кораб­лей. И опять потери в людях с обеих сторон были очень большие, повторить штурм в ближайшее время противник не мог. Севастопольцы вос­пользовались передышкой для совершенствования своей обороны.

Умер раненный на Малаховом кургане адмирал Влади­мир Алексеевич Корнилов. С того тяжелого дня все за­боты о защите Севастополя легли на Павла Степановича Нахимова и его давнего со­ратника адмирала Владимира Ивановича Истомина.

РАССКАЗЫВАЮТ ДОКУМЕНТЫ

14 сентября 1854 года. Приказ П. С. Нахимова

«Неприятель подступает к городу, в котором весьма ма­ло гарнизона; я в необходи­мости нахожусь затопить суда вверенной мне эскадры и оставшиеся на них команды с абордажным оружием присо­единить к гарнизону. Я уверен в командирах, офицерах и командах, что каждый из них будет драться как герой: нас соберется до трех тысяч; сборный пункт на Театральной площади. О чем по эскадре объявляю».

Из записок неизвестно­го унтер-офицера

«В Севастополе везде кипе­ла работа; все бегало, суети­лось. Почти все полки были вооружены лопатами, кирка­ми, мотыгами и другими ору­диями, необходимыми при по­стройке укреплений. Рабочие таскали землю в корзинах, в мешках, в полах шинелей, во всем, в чем было можно. Всюду возили и носили брев­на, доски, станки и орудия, снятые с потопленных кораб­лей. Работали не только сол­даты, но даже женщинам бы­ла дана работа: они построи­ли батарею...»

20 ноября 1854 года. Из письма артиллерийско­го офицера Л. Н. Толстого брату

«Город осажден с одной стороны, с южной, на кото­рой у нас не было никаких укреплений, когда неприятель подошел к нему. Теперь у нас на этой стороне более 500 ору­дий огромного калибра и не­сколько рядов земляных укреплений, решительно непри­ступных. Я провел неделю в крепости и до последнего дня блудил как в лесу, между этими лабиринтами батарей. Неприятель уже более трех недель подошел в одном ме­сте на 80 сажен и не идет вперед; при малейшем дви­жении вперед его засыпают градом снарядов. Дух в вой­сках выше всякого описания. Во времена древней Греции не было столько геройства. Кор­нилов, объезжая войска, вме­сто «здорово, ребята!» гово­рил: «Нужно умирать, ребята, умрете?» — и войска отвеча­ли: «Умрем, ваше превосхо­дительство, ypa!» И это не был эффект, а на лице каждо­го видно было, что не шутя, а взаправду, и уже 22000 ис­полнили это обещание.

...Бомбардирование 5-го чи­сла останется самым блестящим, славным подвигом не только в русской, но и во все­мирной истории. Более 1500 орудии два дня действовали по городу и не только не да­ли сдаться ему, но и не за­ставили замолчать и одну двухсотую наших батарей...»

Из дневника участника обороны

«...Мальчики от 10-летнего возраста являются на бастио­ны, где с необыкновенным са­моотвержением под самым сильным неприятельским ог­нем остаются на батареях, по­могая артиллерийской прислу­ге, поднося заряды и снаря­ды; так, сын матроса 37-го флотского экипажа Максим Рыбальченко, мальчик 12 лет, во время самого сильного бомбардирования города, в продолжение 5, 6 и 7-го чи­сел октября, собирал ложив­шиеся в Аполлонову балку ядра и носил их на бастион Корнилова... В настоящее вре­мя Максим Рьпбальченко на­ходится на батарее Камчат­ского люнета и исполняет обя­занности нумера, подающего снаряды к орудию. Товарищ Рыбальченки, сын матроса 30-го флотского экипажа, Кузьма Горбаньев [14 лет] с первых дней осады Севасто­поля явился на бастион № 4 и просил командовавшего там определить его в число ар­тиллерийской прислуги. 2 апреля Кузьма Горбаньев ранен и после перевязки возвратил­ся к своему месту.

Максим Рыбальченко и Кузьма Горбаньев за храб­рость награждены медалями на Георгиевской ленте».

12 октября 1854 года. Из письма капитана второго ранга М. М. Коцебу М. Ф. Рейнеке

«Уважаемый любезный Ми­хаил Францевич!

Па[вел] Степ[анович] треть­его дня был на нашей стороне и просил передать вам, что кроме незначительной цара­пины от штуцерной пули, про­летевшей мимо его уха, он здоров.

Сам же скажу, что П[авел] С[тепанович] как бы ищет смерти, разъезжая под самым убийственным огнем; недав­но матросы без церемонии сняли его с лошади и отнесли в место, более безопасное. Он один теперь ездит по ли­нии, воодушевляя своим присутствием и матрос, и солдат».

Из письма М.Ф. Рейне­ке П.С.Нахимову 19 ок­тября 1854 года

«...Вести из Севастополя силь­но беспокоят меня — не столько опасным положением города, которое при помощи божьей может поправиться, сколько твоя отчаянная отва­га... С твоим именем и при тво­их понятиях об обязанностях начальника иначе и быть не может. Но для чего без нуж­ды пускаться в самые опас­ные места и подвергать себя убийственному огню? К чему искать смерти? Рассуди хлад­нокровно и увидишь, что эта отвага для главного дей­ствующего лица не только бесполезна, но даже и вредна и опасна общему делу: те­бя убьют, и дух чинов, имею­щих доверие и надежду един­ственно к тебе, упадет. Хоро­шо еще, если найдется чело­век, который не допустит пасть духу войска до отчая­ния и сумеет возбудить в них за потерю любимого началь­ника месть к врагам. Но есть ли такой человек при тебе?..

Ради бога, мой добрый друг, береги себя для общей пользы! Только ты еще мо­жешь поправить или хоть поддержать дела Севасто­поля...»

Будучи каждый день гото­вым к смерти, Нахимов вовсе не искал ее: врага мертвые не одолеют, победа только во власти живых. Он думал имен­но так, и это подтверждает его приказ, в котором он под­черкивает, что победа «при большой потере со своей сто­роны не есть еще полное тор­жество». Дальше он говорит: «...и поэтому-то я считаю дол­гом напомнить всем начальни­кам священную обязанность, на них лежащую, а именно: предварительно озаботиться, что­бы при открытии огня с непри­ятельских батарей не было ни одного лишнего человека не только в открытых местах и без дела, но даже прислуга у орудий и число людей для неразлучных с боем работ бы­ло ограничено крайней необходимостью. Заботливый офи­цер, пользуясь обстоятель­ствами, всегда отыщет сред­ство сделать экономию в лю­дях и тем уменьшить число подвергающихся опасности».

Тогда почему же все-таки сам Павел Степанович еже­дневно на протяжении девяти месяцев (из одиннадцати оса­ды) бывал в самых опасных местах? Почему он, человек высокого роста, не сменил, как другие адмиралы и гене­ралы, свой черный сюртук с золотыми эполетами на солдатскую шинель и был виден издали и своим и неприятель­ским войскам? Еще раз вспо­мним слова генерала русской армии, теоретика военного де­ла Драгомирова: «Работают у того, кто сам работает, и на смерть идут у того, кто сам ее не сторонится». Оборонa Севастополя — сплошная чре­да героизма и самопожертво­вания. А начало этой чреды было в поведении Корнилова, Нахимова, Истомина. Нахимов пережил своих товарищей адмиралов. Владимир Иванович Истомин был убит ядром на Камчатском люнете в марте 1855 года. И Павел Степано­вич уже один «не сторонился смерти». Видя это, зная это, не боялись смерти другие.

А как нелегко ему было изо дня в день — долгие ме­сяцы — служить примером неустрашимости. Он ведь был самым обыкновенным челове­ком, и здоровье его было плохим.

Из воспоминаний врача X. Я. Гюббенета

«...Он неоднократно говорил мне в искренней беседе, что, пережив двукратное бомбардирование Севастополя, тре­тьего пережить не в состоя­нии! [Адмирал пережил пять бомбардирований!] В послед­нее время он страдал различ­ными припадками — болями в желудке, рвотою, голово­кружением, даже обмороком. Сам он всегда говорил мне откровенно о своем положе­нии, которое тщательно ста­рался скрывать от всех про­чих, но уверял, что о лечении теперь и думать нечего; сто­ит ему прекратить сегодня обычный круг деятельности, чтобы впасть завтра в совер­шенное изнеможение. «Да, — присовокупил он к этому, — если мы сегодня заключим мир, то я убежден, что, на­верное, завтра же заболею горячкою: если я держусь еще на ногах, то этим я обя­зан моей усиленной, тревожной деятельности и постоян­ному волнению». И в самом деле, деятельность его, не прекращавшаяся до самой по­следней минуты, возрастая почти до лихорадочного состояния и держа его целых девять месяцев в беспрерыв­ной тревоге, переступала поч­ти границы естественного...»

Одна храбрость не да­ет победы над неприятелем. Нужно еще и искусство вое­вать.

Формулу победы велико­лепно точно выразил Алек­сандр Васильевич Суворов: «Не надлежит мыслить, что слепая храбрость дает над неприятелем победу, но един­ственно смешанное с оною военное искусство».

Мы не чтили бы так Нахи­мова, если бы он был толь­ко примером храбрости. Он был знаток военного искус­ства и сам творил его. Изу­чив в ежедневных поездках свою оборону, Павел Степа­нович делал, что было в его силах, чтобы на пути возмож­ного движения неприятеля стояли надежные заслоны.

В начале 1855 года он был очень озабочен защитой вхо­да в Севастопольскую бухту. Штормовые ветры и волны разрушили преграду из за­топленных кораблей, неприя­тель мог воспользоваться этим и ввести свою эскадру на рейд. Отбить такую атаку было бы невозможно, так как береговые батареи были здесь недостаточно сильны, а на русских кораблях почти не осталось ни орудий, ни лю­дей — все было свезено на берег. Предположив в своих размышлениях, что союзники прорвутся на рейд, Нахимов увидел и события, которые за этим непременно последова­ли бы, — штурм города с южного берега бухты. Защит­ники Севастополя не выдержали бы его, ведь им в спи­ну били бы орудия англо­французской эскадры.

Увидев опасность, Нахимов придумал, как усилить защи­ту рейда. И это при остром недостатке людей, орудий, по­роха, снарядов. Павел Степа­нович написал обстоятельный доклад главнокомандующему сухопутных и морских сил Крыма князю Меншикову. В докладе излагалось, как и за счет чего усилить корабли, оставшиеся незатопленными, где и в каком количестве до­бавить береговые батареи. Не­сколько дней спустя Нахимов посылают князю еще доклад­ную записку. В ее конце не­скрытое волнение, даже отча­яние: Нахимов боится, что главнокомандующий отвергнет его предложения, и тогда Севастополю гибель.

Из докладной запис­ки П. С. Нахимова А. С. Меншикову

«...Может быть, в. с-ть найде­те в этом изложении односто­ронний взгляд моряка, но, тем не менее, я уверен, что вы отдадите справедливость прямодушию, с которым оно писано; конечно, только пол­ное и глубокое убеждение за­ставило меня возвысить свой голос перед в. с-тью, — не мне решать вопросы столь сложные. Но если вы найдете хотя немного истины во всем, мною сказанном, то для соб­ственного вашего спокойствия позвольте обсудить его в во­енном совете. Этим сред­ством вы положите конец опасениям тех, кому изве­стно настоящее положение за­топленных кораблей, или, в противном случае, решитесь без душевного беспокойства на меры, указываемые необ­ходимостью.

Чрезвычайные обстоятель­ства, в которых мы находим­ся, послужат мне оправдани­ем перед в. с-тью в настоящем моем поступке».

Умный человек, истинный патриот и честный должен извиняться перед светлейшим начальством за то, что видит страшную опасность, грозящую общему делу, и знает, как эту опас­ность предотвратить.

Меншиков всяче­ски притеснял и унижал Нахи­мова, хотя, если бы доверил­ся ему, поддерживал бы его предложения, сам получил бы большие почести за победы над неприятелем. Меншиков желал — и очень сильно — выиграть войну.

Самодержавная власть ца­ря плодила в огромном коли­честве сановников, в характе­ре которых карьеризм, лизо­блюдство, пресмыкательство перед сильными мира сего сочетались с ненавистью и за­вистью к людям меньшего звания, но энергичным, дальновидным, одним словом, та­лантливым. Меншиков был по-своему умен, однако ум его обслуживал потребности ха­рактера. Унизить человека, оскорбить было для ,него сверхприятным делом. При этом забывалось все, в том числе и собственная ответственность за порученное. То, как пытался Меншиков уни­зить Нахимова, может слу­жить классическим примером мести бездарного начальника своему подчиненному за то, что тот талантлив.

В разгар боев за Севасто­поль Меншиков написал хода­тайство царю о награждении Нахимова орденом Белого ор­ла «за достохвальное служе­ние». «Дать» — наложил ре­золюцию Николай 1. По пово­ду награды морской офицер П. В. Воеводский писал М. Ф. Рейнеке: «Награда Белым ор­лом, мало сказать, удивила, но оскорбила всех, видевших действия Павла Степановича, зато [поэтому] ни один чело­век не позволил себе поздра­вить его...»

Этот орден не имел ценно­сти. У него не было даже ста­тута, то есть неизвестно, за что он давался. Военные лю­ди высоко ценили орден Ге­оргия, он имел четыре степе­ни и вручался дворянам за воинские подвиги. Нахимов уже был награжден Георгием 4, 3 и 2-й степени, поэтому все ждали, что его наградят орденом 1-й степени. Такой награды Павел Степанович был достоин больше, чем кто-либо другой в Севастополе. Но Меншикову хотелось уни­зить героя, и он сделал это с помощью награды.

Нахимов отно­сился к орденам с уважением, ведь ни он сам, ни его това­рищи не получали их даром.

Орденами 1 и 2-й степени награждал царь, а орденами 3 и 4-й степени — «кавалерственные Думы», учрежденные при командующих, царь же только утверждал реше­ние Думы, Дума состояла из георгиевских кавалеров и большинством голосов выно­сила свое решение — награ­дить или отказать. Павел Сте­панович Нахимов, как чело­век кристальной честности, входил в Думу георгиевских кавалеров Севастополя.

Из подписанного Нахи­мовым решения поход­ной Думы

«...Подвиги лейтенанта Бирюлева заключаются в следу­ющем: С первого начала военных действий офицер этот отли­чается особенным мужеством, особенно же 9 и 20 декабря 1854 года и 1 января 1855 го­да при трех вылазках, в кото­рых взято в плен 3 офицера и 53 рядовых и много побито неприятеля. Всегда командо­вал охотниками и, всегда бу­дучи впереди, первый бро­сался в неприятельские тран­шеи; увлекал людей к не­устрашимости и обращал не­приятеля в бегство. Сверх се­го, ночью с 19 на 20 декабря 1854 (новый год неприятеля) вызвался с 100 чел. охотни­ков, бросился на высоту про­тив батарей на бульваре, ...штыками выбил оттуда французов, разорил их рабо­ты и устроил на том самом месте завалы, в которых под его наблюдением наши шту­церные [стрелки] держатся и доселе.

Кавалерственная Дума, со­образив таковые подвиги лей­тенанта Бирюлева с статутом военного ордена великомуче­ника и победоносца Георгия, признает его, Бирюлева, до­стойным награждения орде­ном св. Георгия 4-й степени...»

Николай Алексеевич Бирюлев впоследствии был контр-­адмиралом. В вылазке, о ко­торой идет речь, его спас Иг­натий Шевченко, матрос-охот­ник. Охотниками называли тех, кто по своей воле, по охоте, шел на выполнение рискован­ного задания.

Из воспоминаний Б. П. Мансурова

«Лейтенант Бирюлев сам рас­сказывал мне некоторые под­робности о смерти Шевченки: он всегда сопровождал его вместе с Петром Кошкой в качестве телохранителей, как Кошка при мне выразился.

Бирюлев уже одолжен был один раз Шевченке за спасе­ние жизни, ибо на одной из предшествующих вылазок сей последний без оружия бро­сился на целившегося в упор на Бирюлева французского стрелка и схватил его за гор­ло так удачно, что повалил на месте и сам остался невре­дим, тогда как выстрел шту­цера оторвал Бирюлеву толь­ко ножны. В ночь на 20 янва­ря, когда Бирюлев бросился в траншее на неприятельских стрелков, Шевченко увидел, что на его командира направ­лено в нескольких шагах шту­церов 15, которых сей по­следний не замечал: в одно мгновение Шевченко локтем и плечом свалил Бирюлева с ног и в ту же минуту упал, раненный пулей, которая по­пала ему в грудь и вылетела около крестцовой кости...»

Мат­рос Шевченко был не менее отважен, чем офицер Бирю­лев. Однако орден матросу не полагался. Орденами на­граждались только дворяне. Для рядовых и унтер-офице­ров был знак отличия ордена св. Георгия — вначале одной степени, а позже — четырех. Его называли Георгиевским крестом. После победы Вели­кой Октябрьской социалисти­ческой революции были упразднены чины и сословия, а также старые ордена, но не был упразднен Георгиевский крест — награда простых пат­риотов, таких, как Игнатий Шевченко и Петр Кошка. Георгиевским крестом награждались и целью подраз­деления. В таком случае на роту выделялось от 5 до 10 крестов. Нахимов предла­гал матросам самим назвать храбрейших и достойнейших. Этот маленький штрих в нрав­ственном портрете адмирала для нас с тобой, читатель, очень важен. Другие коман­диры поступали иначе: рота тянула жребий, и счастливый «нижний чин» получал «Геор­гия». Для большинства офи­церов солдаты и матросы бы­ли не людьми, а военным имуществом. Уважительное отношение к ним считалось предосудительным, недостой­ным дворянина. Нахимов же требовал от офицеров ценить матросов, считать их товари­щами по оружию.

Из рассказа лейте­нанта В. И. Зарудного о разговоре с П. С. Нахи­мовым

«...Пора нам перестать счи­тать себя помещиками, — го­ворил адмирал, — а матросов крепостными людьми. Мат­рос есть главный двигатель на военном корабле, а мы толь­ко пружины, которые на него действуют. Матрос управляет парусами, он же наводит ору­дие на неприятеля; матрос бросится на абордаж, ежели понадобится; все сделает матрос, ежели мы, начальни­ки, не будем эгоистами, еже­ли не будем смотреть на службу как на средство удов­летворения своего честолю­бия, а на подчиненных — как на ступени для собственного возвышения. Вот кого нам нужно возвышать, учить, воз­буждать в них смелость, ге­ройство, ежели мы не себя­любцы, а действительные слу­ги отечества...»

В то время в стране жило как бы два совершенно раз­личных народа, несхожих и по социальному положению, и по жизненным интересам. Од­ному — богатому меньшинству — было дано все, у дру­гого — неимущего большин­ства — все отнято. Но обез­доленные, униженные люди ни за что , не хотели отдать чужестранным захватчикам землю, на которой так тяже­ло жили. Земля была родная. И не вечно было жить на ней в мучениях. Этим объясняет­ся героизм Игнатия Шевченко и тысяч ему подобных, этим объясняется и почитание ад­мирала Нахимова — его дея­тельность отвечала интересам простого народа.

В феврале 1855 года П.С. На­химов назначается временным военным губернатором Сева­стополя, а месяц спустя за от­личия в обороне города его производят в адмиралы. Те­перь ему стало легче руково­дить обороной, уже не нужно было убеждать и умолять вышестоящих начальников отдать то или другое распоряжение, он многим распоряжался сам.

По-прежнему круг его дел был необычайно широк. Вот ему встретились матросы — несут обед в медном нелу­женом котле. Пища в медной посуде делается ядовитой. Надо приказом запретить пользоваться нелуженой по­судой.

Неприятель начал стрельбу по пароходам новыми зажи­гательными ракетами. Надо сообщить всем командирам способ тушения ракет.

Пароход «Крым» подавил артогнем неприятельскую ба­тарею, Нахимов сам наблюдал за стрельбой. Надо поблаго­дарить командира и команду.

Ранены храбрые молодые лейтенанты. Адмирал посылает в госпиталь лакомства для них. Изувечены ядрами матросы с кораблей его эскадры, кто без руки, кто без ноги вернутся в свои деревни. Надо передать им с адъютантом деньги. В подобных случаях кошелек Нахимова открыт для них. У него не было семьи, и поч­ти все деньги, какие он получал, тратились на помощь младшим офицерам и матро­сам.

Неприятель подвел траншеи к самым бастионам, подтащил орудия. В ближнем бою глав­ное — упредить противника. Нахимов отдает приказ, в ко­тором просит быть особенно бдительными на рассвете, что­бы не пропустить момента, ког­да вражеские артиллеристы станут снимать щиты с амбра­зур: в этот момент и надо бить по ним метким огнем из своих пушек.

Женам и детям матросов не­чего есть в осажденном горо­де. Нахимов добивается у ца­ря разрешения зачислить семьи моряков на военное до­вольствие.

Нет ядер. Их везут за 900 верст из Луганска. Дохнут волы, ломаются в степи теле­ги, вся дорога усыпана бро­шенными снарядами. Надо по­сылать своих офицеров, чтобы ускорить подвоз...

Между тем ряды защитни­ков города все таяли и таяли. Особенно много погибло мо­ряков. Они отдавали свои жиз­ни, чтобы не был отдан врагу Севастополь. Уже не существо­вало русского Черноморского флота, но, как выводятся птен­цы в крепком гнезде, корабли вывелись бы в надежной Се­вастопольской гавани. Надо было отстоять это орлиное гнездо.

Было 28 июня — 300-й день высадки неприятеля в Крыму, 267-й день бомбардирования города. Тогда и случилось, че­го так боялись севастопольцы.

Из письма П.И. Лесли родным. 30 июня 1855 года.

«Грустно мне писать это пись­мо, дорогие мои друзья, но что же делать? И вы, вероят­но, еще прежде получения это­го письма знали о незаменимой потере, которую испытал наш Черноморский флот. 28-го чис­ла в 6 часов вечера ранен штуцерной пулей Павел Степанович Нахимов и ранен в голо­ву, так что рана чрезвычайно опасна, но что грустнее для меня — это то, что он ранен на моей батарее. Вот подроб­ности этого несчастья... Осмот­ревши работы неприятеля с одной стороны, и, так как моя батарея расположена полукру­гом, он пошел на другую сто­рону и, взойдя на барбет, устроенный для полевых ору­дий, начал осматривать рабо­ты, и хотя его предупреждали, чтобы не высовывался слиш­ком, но он, как и постоянно 10 месяцев, не поберег себя и продолжал осматривать ра­боты, совершенно высунув из-за мешков голову, несколько пуль просвистело мимо, но он не обращал на них внимания и продолжал смотреть; наконец какая-то проклятая ударила его в голову, и удар был так силен, что Павел Степанович моментально упал навзничь без чувств. Все окружавшие его так и охнули, и у всех опусти­лись руки. Я побежал поскорее за носилками и потом уже уви­дел, как его сносят с моей ба­тареи. Между прочим, кровь из раны струится, я схватил свой носовой платок и перевя­зал им голову Павла Степано­вича.. Когда его принесли на перевязочный пункт, устроен­ный на кургане, то там сдела­ла ему настоящую перевязку сестра милосердия, которая живет у нас на батарее. Отку­да Павла Степановича отвезли на Северную сторону в дом, и к этому времени успели со­браться доктора... Рана его вот какая: пуля ударила выше пра­вого глаза и вышла позади вис­ка. Страдание должно быть очень сильно... Вы, конечно, можете себе представить все наше горе, когда всеми люби­мый, как отец родной, и ува­жаемый, как хороший и спра­ведливый начальник, уже не в состоянии распоряжаться на­ми, а мы без него сироты; он один только у нас и остался, который заботился о нас и поддерживал дух. Матросы жале­ют его, как отца родного; они знают его давно и знают, как он о них всегда заботился; все свое довольствие раздавал им. Курган наш — это проклятое место, где был убит Корнилов, ранен Павел Степанович и убит тоже Истомин, хоть и не на этом самом кургане, но он был начальником на нем все вре­мя. Итак, мы лишились всех трех адмиралов, на которых имели огромную надежду... Но и десять адмиралов не сде­лают того, что делал один Па­вел Степанович...

Сию секунду прислали нам сказать, что Павел Степанович умер. Мир праху твоему, доб­рый наш начальник, и вечная память...»

Из походных записок участника обороны Се­вастополя П.В. Алабина [28 июня — 1 июля 1855 года]

«...Приехав утром на Граф­скую, я еще застал прах На­химова в его скромном доми­ке; он лежал в углу небольшой комнаты; моряки составляли почетный караул; три флага приосенили славный прах, чет­вертый, тот, который развевал­ся на корабле «Императрица Мария» в славный Синопский день, прикрывал знаменитого покойника. Этот флаг, изорван­ный в битвах, изъеденный вре­менем, был почетнейшим по­кровом Нахимову...»

Из дневника капитан-лейтенанта А. Б. Асланбегова

«...1 июля... В 6 часов, после обеда со всех мест обороны съехались начальствующие лица отдать последний долг. Мы вынесли гроб из квартиры, предшествуемый тремя адмиральскими флагами, и понесли его в церковь между двумя батальонами армейскими и флотскими, составленными от всех бастионов и батарей и су­дов флота, по ту сторону церкви стояло шесть орудий. По окончании панихиды дозво­лено было всем матросам батальона проститься с адмира­лом. ...В 8 часов мы подняли прах Павла Степановича, чтобы отнести его на место упокое­ния, рядом с Михаилом Петро­вичем [Лазаревым]. Вся доро­га, весь подъем был унизан провожающими; многие ожи­дали, что неприятель откроет канонаду по площади, но, од­нако, он вел себя прилично, даже разнесся слух во время погребения, что будто англий­ские корабли приспустили фла­ги, но, оказалось, несправедлив. Гроб опустили, батальоны и артиллерия сделали залпы, и толпы начали расходиться.

И так, Синопский герой, му­жественный защитник Сева­стополя, ученик адмирала Лазарева, третий лейтенант «Азова» в Наварине, окончил свое трудовое поприще...»

Что было в Севастополе пос­ле смерти Нахимова? В конце августа противник предпринял шестую ожесточенную бомбар­дировку города и его оборо­ны. За трое суток англичане и французы выпустили 150 тысяч снарядов. 27 августа они на­чали штурм русских бастионов. Французская дивизия атакова­ла Малахов курган, на котором оборонялось менее тысячи русских солдат и матросов. Од­новременно начался штурм и других укреплений. Потери с обеих сторон были очень ве­лики. Главнокомандующий Горчаков, сменивший Меншикова, принял решение оставить Юж­ную сторону. По заранее на­веденному мосту вечером то­го же дня русские войска, взорвав свои укрепления, на­чали отход. Противник не ме­шал отходу. Чтобы враг не воспользовался Севастополь­ской гаванью и рейдом, на фарватере были затоплены еще остававшиеся боевые корабли: 6 линейных кораблей, 9 фре­гатов, корветов и бригов и пароходофрегаты. Русские вой­ска закрепились на Северной стороне города. Так закончилась героическая оборона Севастополя, продолжавшаяся 349 дней.

Союзники настолько были обескровлены и измучены в боях у города, что в Крыму больше не предпринимали ни­каких военных действий.

На Кавказе союзникам был нанесен ряд крупных пораже­ний. Русские войска взяли сильную турецкую крепость Каре, в которой пленили 20 ты­сяч турок вместе с их коман­дующим английским генералом Вильямсом. Перед русскими войсками открылся путь в глу­бину Турции. Но тут начались мирные переговоры. Россия и союзные страны — Англия, Франция, Турция, Сардиния — были истощены войной. Обе стороны поняли бессмыслен­ность и бесперспективность дальнейшего кровопролития.

В начале 1856 года был подписан мир. Россия теряла часть Бессарабии, ей запреща­лось иметь на Черном море военный флот. Но Крым и Се­вастополь оставались русски­ми. Героические моряки и сол­даты своей стойкостью, муже­ством, самопожертвованием сберегли их для России буду­щей.

В 1870 году Россия отказа­лась признавать ограничитель­ные статьи договора и начала восстанавливать военный Чер­номорский флот.

Рассказ о защитниках Сева­стополя и их славных адмира­лах закончим тоже доку­ментом — словами, сказанны­ми Григорием Ивановичем Бутаковым. Он коман­довал пароходофрегатом «Владимир» и провел с удачей первый в истории бой паровых судов? После Крымской войны он был уже контр-адмиралом, заведующим морской частью в городе Николаеве. Вот его слова:

«...Ни Нахимов, ни Корнилов не родились, а сделались Нахи­мовым и Корниловым, сдела­лись потому, что постоянно посвящали себя всеми силами прежде службе, а потом себе, а не прежде себе, а потом службе; и никакие преграды, никакие огорчения, неизбежные в быту человеческом, не могли отклонить их во всю жизнь от этого пути. Вот весь секрет этих знаменитых вож­дей наших, завещанный нам в огне и пламени Севастополя...»

Литература

1. А. Митяев “Книга будущих адмиралов”, 335 с.

2. Учебник истории для средней и высшей школы.

ОТКРЫТЬ САМ ДОКУМЕНТ В НОВОМ ОКНЕ

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ [можно без регистрации]

Ваше имя:

Комментарий