Смекни!
smekni.com

Христианизация ментального пространства культуры как "переоценка всех ценностей" (стр. 2 из 2)

Таким образом, осуществление христианского идеала требовало однозначного предпочтения самых близких семейно-родственных отношений служению Богу. Однако это, безусловно, не означает разрушение христианством кровно-родственный отношений. Приведенные выше две истории относятся к области осуществленного христианского идеала. После принятия христианства в обществе и духовной культуре Киевской Руси церковь сыграла важную роль в упорядочивании семейно-брачных родовых отношений с точки зрения высокой морали.

Деэротизация ментального пространства

Становление христианской субкультуры требовало непременно деэротизации языческого ментального пространства. Эротические вожделения должны были быть жестко подавлены. О трудностях осуществления этой духовной работы в монашеской среде имеются слабые намеки в письменных источниках. Так, в "Житии Авраамия Смоленского" сообщается, что блаженному Авраамию бес являлся "иногда в собственном виде, иногда преображаясь в бесстыдных женщин, как пишется и о Великом Антонии". Вероятно, бес Эроса изматывал в кельях древнерусских монахов, которые волевым усилием (на уровне сознания) добивались устранения эротических желаний. Однако заблокированные в подсознании, последние проявлялись в бесовских наваждениях. Было бы любопытно проанализировать с точки зрения современного психоанализа сексуальную обусловленность бесовских видений, описанных в древнерусской литературе.

В языческой культуре натуралистически-эротические отношения между мужчиной и женщиной носили внеморальный характер. Это были естественные, природные отношения, к которым неприложимы понятия добра и зла. В древнерусской культуре только христианство привнесло нравственную оценку, духовное начало в эти отношения, после чего языческая любовь приобрела характер скверны, греха, а словесное выражение этих отношений стало рассматриваться как сквернословие, грех.

Отрицание физической силы

Наибольшее неприятие и протест со стороны христианской субкультуры в тематическом пространстве дохристианской древнерусской культуры (языческой земледельческой и княжеско-дружинной субкультур) вызвала тема "физической силы", её доминирующее положение. Поэтому в древнерусской культуре ХІ – ХІІІ вв.??? борьба за подавление и вытеснение грубой материальной силы как основы общественных отношений и установление нравственного, правового порядка стало одной из главных задач христианской церкви. В рассказе о печерском монахе Лаврентии-затворнике физическая сила приобретает бесовский характер. Когда к нему привели одного бесноватого из Киева, и не мог затворник изгнать из него беса, очень лют был: бревно, которое десять человек снести не могли, он один, подняв, забрасывал. Бесноватый исцелился, как только подошел к Печерскому монастырю. В том же "Киево-Печерском патерике" повествуется о том, как, обуздав свою плоть и достигнув освобождения, черноризец Феодор получил с помощью молитвы власть над бесами и направил их недюжинные силы в сторону созидания (бесы за ночь измолотили пять возов зерна, перенесли большие бревна от Днепра на гору для постройки церкви) Последовательно проводя высокоморальный подход в оценке социальных явлений, христианская церковь Киевской Руси со всей очевидностью показала безнравственность, разрушительный характер языческого "силового" мышления. Столкновение двух "идеологий", языческой и христианской, в яркой форме изображено в "Повести о битве на Липице". Суть противоборства между новгородцами во главе с князем Мстиславом и суздальцами, возглавляемыми князем Ярославом, выражается во фразе: "Ты, Ярослав, с силою, а мы с крестом". Князь Юрий, союзник Ярослава, кратко излагает свою позицию: "...Пересиль нас, тогда вся земля ваша будет". На что Мстислав отвечает: "...Гора нам не поможет, и не гора нас победит. Надеясь на крест и правду, пойдемте на них". И победил Мстислав, устанавливая справедливость.

Проекция борьбы христианства с языческим культом силы на индивида, отдельного человека носила двоякий характер. С одной стороны, выдвигалось требование подчинения физических сил организма, что для физически крепких славян представляло значительную трудность, подавления чувственных желаний как непременного условия очищения души, духовного освобождения. Основными средствами на этом тернистом пути для достижения цели являлись пост, бдение, физический труд. "Много размышлял я, – говорит благоверный князь Святоша, в иночестве Николай, – и решил не щадить плоти своей, чтобы снова не поднялась во мне борьба: пусть под гнетом многого труда смирится она. Ведь сказано…, что силе совершаться подобает в немощи". С другой – обуздание гордыни. Нравственными императивами здесь выступали смирение, послушание, милосердие, любовь. Блаженный Авраамий Смоленский как один из образцов древнерусского христианского духа "во всем повиновался игумену, и слушался всех братьев, и был полон любви и смирения, и покорялся всем бога ради ". "Как в огне очищается золото, так люди в горниле смирения, – замечает автор в "Киево-Печерском патерике" .

Трансформация темы "вольницы"

Существенную трансформацию в христианском мыслительном пространстве претерпела тема "вольницы". В древнерусской языческой культуре ощущение вольницы возникало как душевное выражение отсутствия развитой системы социальной регуляции, когда частная жизнь и отношения с природой в значительной степени не охватывалось государством. Этот языческий "стихийный анархизм" славян Киевской Руси носил чисто натуралистический характер, как и все тематическое пространство языческой древнерусской культуры, не выходил за горизонт чувственно-материального (природного и социального) мира.

Светила древнерусского духа, монахи, все усилия направляли к преодолению "земного притяжения", оков этого мира, к духовному освобождению. С понятием "языческой вольницы" как одной из ментальных форм варварского внеморального существования не сопоставимо понятие "свободы", являющееся одной из главных ценностных опор цивилизованного общества. Применительно к христианской ментальности более уместно употребление понятие "свободы". Христианское понимание свободы мыслилось как результат, вознаграждение за праведную, высоконравственную, строго аскетическую жизнь в тленном мире. Более "приземленное" понимание свободы в христианской субкультуре сводится к достижению независимости от окружающего мира, равнодушия к нему. Действительная же свобода как самоцель возможна только в жизни вечной, в Царстве Небесном. Не языческая свобода чувственного произвола, а предощущение действительной свободы в запредельном мире было одним из главных императивов поведения древнерусских рыцарей духа. Примечательно, что почти в диаметрально противоположных понятиях "языческой вольницы" и "христианской свободы" есть одна точка соприкосновения – "анархизм" как бегство от государства, от зверств социальной жизни.

Отрицание духа наживы

Безусловному отрицанию также подверглась доминирующая тема княжеско-дружинной субкультуры – тема "добычи". Ориентируясь на жизнь вечную в Царстве Небесном и презирая жизнь тленную, христианская проповедь в ХІ - ХІІ вв. не принимала не только дух наживы, но и наличие богатства, вообще собственности, которую праведникам рекомендовала раздать в качестве милостыни нищим.

Таким образом, введение и распространение христианства на Руси знаменовало собой существенную перестройку ментального пространства древнерусской культуры. Языческая ценностно-тематическая структура мировосприятия подверглась разрушению и всяческому вытеснению. По мере становления и расширения христианского ментального субпространства формировалась ФТС православного христианства. Основные ценностно-тематические сдвиги выразились преимущественно, с одной стороны, в денатурализации (в отрицании и разложении натуралистического, дионисийского образа жизни), а с другой – в христианской сакрализации, морализации ментального пространства культуры Киевской Руси в ХІ в. Древнерусский славянин открыл для себя восхитивший его трансцендентный божественный мир, загробное бытие Царства Небесного, которые стали главными опорами его в жизни, и нравственного человека как основу повседневного существования. При этом осознания специфики субъективной реальности, оценки личностного бытия как абсолютной ценности не произошло. Поэтому слабое выражение индивидуального начала, объективизация внутренней жизни в древнерусском православии XI в. заложили традицию развития на последующие столетия, предопределили ее своеобразие в православном и в целом в христианском мире.

При подготовке данной работы были использованы материалы с сайта http://www.studentu.ru