Смекни!
smekni.com

Положительные герои А.П. Чехова (стр. 3 из 7)

Есть, однако, пессимизм и пессимизм. Нужно разобраться и в чеховском пессимизме, нужно отделить его не только от того расхожего пессимизма, который, насмешливо относясь к «идеальничанью», граничит с апофеозом буржуазного «благоразумия», но даже, например, от пессимизма таких писателей как Писемский или многие из французских реалистов. У последних одно только злое и, главное, спокойное констатирование, а у Чехова все же чувствуется какая-то глубокая тоска по чему-то хорошему и светлому.

Было время, когда Чехова обвиняли в глубоком равнодушии. Н.К. Михайловский ярче всех формулировал этот упрек, сказав, что Чехов с одинаковым хладнокровием «направляет свой превосходный художественный аппарат на ласточку и самоубийцу, на муху и слона, на слезы и на воду». Но пора этих упреков теперь более или менее миновала. Тот же Н.К. Михайловский усмотрел с «Скучной истории» некоторую «авторскую боль». Теперь едва ли многие станут спорить против того, что если у Чехова и нет определенного общественного миросозерцания, то у него, все-таки, есть несомненная тоска по идеалу. Он, несомненно, потому все критикует, что у него очень большие нравственные требования. Он не создает положительных типов, потому что не может довольствоваться малым. Если, читая Чехова, и приходишь в отчаяние, то это все-таки отчаяние облагораживающее: оно поселяет глубокое отвращение к мелкому и пошлому, срывает покровы с буржуазного благополучия и заставляет презирать отсутствие нравственной и общественной выдержки.

Чехов А.П. умер 1 июля 1904 года.

Глава 2. Особенности положительных героев А.П. Чехова

Бытие чеховских героев изначально материалистично: этот материализм предопределен не убеждениями, а самой реальной жизнью.

А какой видел Чехов реальную жизнь конца века? Он пытался рассказывать маленькие непритязательные истории – и в его выборе был заложен своеобразный художественный принцип. Он описывал частную жизнь – именно это стало художественным открытием. Под его пером литература стала зеркалом минуты, имеющей значение лишь в жизни и судьбе одного конкретного человека. Чехов уходит от обобщений, видя в них неправду и неточность, обобщения претят его творческому методу. Жизнь каждого из персонажей самому автору представляется тайной, которую предстоит разгадывать не только ему, стороннему наблюдателю, повествователю, но и самому герою.

Чеховская Россия состоит из вопросов, из сотен разгаданных и неразгаданных судеб. И лишь из всего этого множества, из совокупности штрихов, начинают проглядывать очертания картины.

Чехов равнодушен к истории. Сюжет с ярко выраженной интригой не интересует его. «Нужно описывать жизнь ровную, гладкую, как она есть на самом деле»– таково кредо писателя. Его сюжеты – это истории из жизни обыкновенного человека, в судьбу которого писатель пристально вглядывается.

«Великий сюжет» чеховской прозы – частный момент человеческой жизни. «Зачем это писать… что кто-то сел на подводную лодку и поехал к Северному полюсу искать какого-то примирения с людьми, а в это время его возлюбленная с драматическим воплем бросается с колокольни? Все это неправда, в действительности этого не бывает. Надо писать просто: о том, как Петр Семенович женился на Марье Ивановне. Вот и все»[2]

Жанр короткого рассказа позволил ему создать мозаичную картину современного мира. Персонажи Чехова образуют пеструю толпу, это люди разных судеб и разных профессий, их занимают различные проблемы– от мелких бытовых забот до серьезных философских вопросов. И жизнь каждого героя– особая, отдельная черточка русской жизни, в сумме же эти черты обозначают все глобальные проблемы России конца XIX века.

Итак, мы подходим к одному из определяющих свойств поэтики Чехова: об авторской позиции, а тем более о целостной концепции авторского мировоззрения нельзя судить по отдельным произведениям. И хотя Чехов так и не создал романа, о котором мечтал, и рассказы его практически не складываются в циклы, все его творческое наследие предстает перед нами органическим целым. И в этой целостности– ключ к пониманию Чехова. Лишь в контексте всего его творчества возможно глубоко осмыслить каждое конкретное произведение.

Для раскрытия сущности героев, изображаемых Чеховым в своих произведениях, обратимся к А.И. Камчатскому и А.А. Смирнову:

«Наиболее очевидное свойство чеховского героя – это его постоянная охота к перемене мест. Так, Лаевский («Дуэль») сначала переехал на Кавказ, а на Кавказе вновь захотел уехать в Петербург. Ольга Ивановна («Попрыгунья») с радостью уехала путешествовать по Волге, а там ее снова потянуло в Москву. Никитин («Учитель словесности») переехал жить в дом своей молодой жены, оттуда ему захотелось вернуться в дешевые студенческие номера на Неглинной. Жизнь Иванова («Иванов») состоит из перемещений между своим имением и имением Шабельских. На протяжении всей пьесы («Три сестры») сестры томятся желанием вернуться в Москву».

Для самих героев это перемещение имеет гораздо большее значение, чем простое передвижение в пространстве. Герой обычно не переезжает откуда-то куда-то по делам службы или ради приятного отдыха, он бежит. Герой обычно бежит из такого места, которое гнетет его однообразием заведенного порядка жизни, узостью человеческих интересов, обезличенностью и пошлостью. Место, из которого бежит герой, авторы определяют как Дом Обыденности.

Поскольку убежать вообще нельзя, то чеховский герой находит другое место, которому он по контрасту с Домом Обыденности приписывает различные притягательные свойства. Ему кажется, что здесь он нашел красоту, изящество, благородство, чистоту, ум, – словом, все то, чего ему не хватало в Доме Обыденности. Это место авторы называют Домом Мечты героя. Но вот герой становится жителем Дома Мечты. Как же события развиваются дальше? С течением времени в сознании героя, в его восприятии активизируются отрицательные черты этого места, которых он раньше не замечал и которые приводят его постепенно к осознанию этого места как нового Дома Обыденности. Так, Маша Должикова («Моя жизнь»), которой жизнь в городе наскучила «до отвращения», стала мечтать о жизни в деревне, о занятиях сельскохозяйственным трудом. Она показывает Полозневу свои книги: « Это моя сельскохозяйственная библиотека. Тут и поле, и огород, и сад, и скотный двор, и пасека. Я читаю с жадностью и уже изучила в теории все до капельки. Моя мечта, моя сладкая греза: как только наступит март, еду в нашу Дубечню. Дивно там, изумительно! Не правда ли? В первый год я буду приглядываться к делу и привыкать, на другой год уже сама стану работать по-настоящему, не щадя, как говорится, живота».[3] Однако, поживя в деревне, столкнувшись с невежеством, воровством, непониманием со стороны мужиков, Маша начинает считать свою затею ошибкой: она «...теперь удивлялась, как это она, такая умная, воспитанная, такая опрятная могла попасть в этот жалкий провинциальный пустырь, в шайку мелких, ничтожных людей».[4]

Таким образом, герой вновь оказывается в исходном положении: он вновь живет в Доме Обыденности и у него опять появляется желание «бежать».

Если же герой сознает, что он оказался в исходной ситуации, пошел по второму кругу, то он начинает задумываться над своей жизнью. Ему непонятно, что превратило Дом Мечты в новый Дом Обыденности и тем самым ввергло его в прежнее состояние уныния, тоски и желания «бежать». Ему начинает казаться, что его жизнью движет «неведомая сила», «судьба», лежащая вне его жизни и непонятная ему. Так, Лаптеву в конце повести «Три года» непонятно, что мешает ему бросить и миллионы, и дело и уйти из ненавистного с детства амбара.[5]

Какая же сила движет героя по этой цепи событий? Что является причиной того, что именно эти события образуют рисунок его жизни, а не какие-либо другие?

Прежде всего, следует отказаться от идеи рока, принуждающегогероя жить так, а не иначе; герой Чехова ни в коем случае не является гонимым какой бы то ни было внешней силой; иными словами, в судьбе героя Чехова нет ничего сентиментального.

В то же время эта судьба не является воплощением самоценной, самобытной идеи героя; он не является идеологом и протагонистом идеи, а его жизненный путь не является осуществлением прообраза правды жизни с торжеством или трагедией в его исходе. Иными словами, в судьбе героя нет ничего романтического.

Все поступки чеховского героя, все события его жизни предопределены его характером: «он поступает так, потому что он таков».[6] Характер и судьба в данном случае взаимообращаемы: знание характера влечет представление о необходимой судьбе, а знание судьбы вызывает представление о необходимом характере. Сам герой может не осознавать этого и поступать так потому, что ему так хочется, так нужно, приятно, но во всем этом выражается один определенный характер. Самой существенной чертой характера чеховского героя будет потребность приписывать окружающей его действительности и себе такие качества, каких они не имеют, способность сочинять для себя мир и себя в этом мире – самосочиняться, способность видеть людей и самого себя иллюзорно. Иллюзия, в которую впадает герой, имеет для него всеобщее, жизнестроительное значение. Об этом хорошо говорит дядя Ваня: «Когда нет действительной жизни, приходится жить миражами». «Миражи» противопоставлены здесь не истинному знанию, не правильному мировоззрению, а «действительной жизни» – действительному жизнестроительству.

Пока герой пребывает в иллюзорном мире, он деятелен, счастлив, когда иллюзия иссякает – жизнь героя замирает, им овладевает «трезвое и будничное настроение», скука жизни.