Смекни!
smekni.com

Монетаризм. Эволюция Фридмена (стр. 3 из 5)

Если социальная философия и практические рекомендации монетаризма широко известны, то этого нельзя сказать о его экономической теории. Обычно считается, будто это – традиционная неоклассическая теория, хотя дело обстоит вовсе не так. Даже серьезные учебные пособия, в которых много и охотно говорят о взглядах монетаристов на роль денег и государства в экономике, по поводу общеэкономической теории отделываются лишь немногими общими фразами.

В фокусе традиционной неоклассической теории находились факторы производства (труд, капитал и земля) и их предельная производительность как основа объяснения распределения доходов и формирования конечного спроса. Функция потребления оказывалась в тесной взаимной связи с функцией производства.

В трактовке современного монетаризма неоклассическая теория приобретает совершенно новый год. В центр анализа выдвигаются не факторы производства, а богатство во всех его видах как источник разнообразных (денежных и неденежных) доходов – с одной стороны, и как причина издержек по его сохранению и воспроизведению – с другой стороны.

К пяти основным формам богатства Милтон Фридмен относит деньги, облигации, акции, физические блага, человеческий капитал. Каждая из этих форм богатства способна приносить доход как в денежной, так и в неденежной форме. Например, деньги могут приносить доход не только в виде процентов по бессрочным депозитам, но и в виде удобства, надежности, гарантий и т. д.

Необходимо рассмотреть ключевой тезис современного монетаризма. Если деньги и для населения, и для фирм – это одна из форм богатства, приносящих доход, то спрос на деньги определяется их предельной доходностью в сопоставлении с предельной доходностью других форм богатства.

А структура богатства инерционна, и деньги занимают в ней устойчивое место. Отсюда следует заключение, одновременно логичное и неожиданное, как матовая комбинация в шахматных партиях Алехина: совокупный спрос на деньги должен быть величиной устойчивой, изменяющейся лишь пропорционально долговременному темпу изменения ВНП и национального богатства.

Этого вывод современного монетаризма разительно отличается как от традиционного неоклассического, так и от кейнсианского подходов, хотя формально все три принадлежат к сторонникам «количественной теории денег». Дело в том, что второе рассматривало деньги прежде всего как средство обращения, а третье объясняло «предпочтение ликвидности» страховыми и спекулятивными функциями денежного запаса. В этом направлении и другие разрабатывали концепцию «кассовых остатков», но и тем и другим было далеко до понимания денег как равноправной формы богатства, приносящего доход.

И не только равноправной. Будучи одной из форм богатства, деньги одновременно являются ключевым инструментом всего механизма цен, посредством которого функционирует вся рыночная система. И если спрос и деньги в каждый данный момент устойчив, - это главная гарантия устойчивости платежеспособного спроса и всей рыночной системы.

Тем самым монетаризм «опровергает» первый центральный тезис кейнсианства – о врожденной неустойчивости рыночного механизма.

Другой центральный тезис кейнсианства – о «врожденной» склонности рыночного хозяйства к установлению равновесия на уровне неполной занятости ресурсов. С точки зрения монетаризма, любые ресурсы взаимозаменяемы как форма богатства, и если одни из них оказались во временном избытке, то они начнут приносить меньше дохода; население и фирмы постараются изменить структуру своего богатства и равновесие восстановится. Богатство же нации в целом не может быть избыточным.

Но если такого состояния, как перманентное равновесие при неполной занятости, в принципе не может быть, то отпадает и кейнсианский вывод о реакции на него в виде жесткой закрепленности цен и зарплат; исходить в теории надо из гибкости тех и других.

В данной связи нет необходимости излагать всю теорию монетаризма – я ограничиваюсь лишь некоторыми его исходными положениями, достаточными, на мой взгляд, чтобы поставить тот же вопрос, который ставился выше в отношении кейнсианской теории: какую хозяйственную систему моделирует современный монетаризм?

Такую, видимо, которая отвечает по меньшей мере трем обязательным условиям.

Во – первых, поскольку монетаризм во главу угла ставит деятельность первичных субъектов хозяйства по оптимизации структуры их собственного богатства – будь то деньги, облигации, акции, физические блага или человеческий капитал, - необходимо, чтобы все или большинство из указанных субъектов имели реальную возможность свободного выбора между различными формами богатства. Если субъект обладает только скромным человеческим капиталом, доход от которого целиком уходит на текущего потребление, то у него нет такого выбора. А там, где нет свободного выбора между формами богатства, там и Милтон Фридмен теряет свое право теоретика.

Во – вторых, монетаристская теория предполагает такие общие условия, при которых национальное богатство способно приносить устойчивый совокупный доход. Это, в частности, включает наличае широких возможностей для прибыльного инвестирования, поддержания производительности человеческого капитала, доступа к естественным ресурсам – одним словом, наличие «внешних» условий эффективности функционирования хозяйственной системы. Это как раз те условия, в наличии которых глубоко сомневался Кейнс.

Наконец, постулат монетаристов о гибкости цен и зарплат предполагает господство свободной конкуренции на рынках товаров, ресурсов и вообще всех благ, включаемых в богатство.

Теперь попытаемся в реальной экономической истории такую хозяйственную систему, которая отвечала бы перечисленным выше требованиям.

Как это ни неожиданно звучит, но рассматриваемая теория неплохо моделирует условия раннего капитализма в Западной Европе и США, когда преобладающая масса населения являлась мелкими собственниками богатства, конкуренция была свободной, а доступ к естественным ресурсам – достаточно широким. Затем, когда имущественная дифференциация и разрыв в доходах резко углубились, возникла система, наилучшим образом описываемая классическими схемами Смита – Рикардо – Маркса. К концу XIX – началу XX века социально – экономические антагонизмы в Западной Европе и США значительно сгладились, но имущественная дифференциация сохранилась; наиболее адекватными в этих условиях оказались неоклассические модели, а постулаты современного монетаризма (как и кейнсианства) для объяснения поведения хозяйствующих субъектов могли бы быть применены (если бы они тогда существовали) только в весьма ограниченных рамках.

Зато можно четко и определенно сказать, что ни один из постулатов современного монетаризма не отвечает чертам той (описанной нами выше) реальной хозяйственной системы, которая возникла в 30-е гг. Как объясняет Милтон Фридмен этот (казалось бы, крайне неприятный для монетаристов) факт? Парадоксально, но именно на нем зиждется критический пафос монетаризма и практические рекомендации последнего.

Аргументация строится примерно так: если облик реальной системы не соответствует параметрам монетаристской модели, это означает, что указанный облик обезображен некомпетентной экономической политикой государства.

В 30-е гг. центральные банки проводили политику денежной рестрикции, то есть сжатия денежной массы по отношению к ВНП, итогом явилось сокращение платежеспособного спроса, понижение цен и хроническая депрессия.

В 50 - 60-е гг. напротив, правительство и центральные банки, действуя на основе кейнсианских рекомендаций, создали чрезмерное предложение денег. Перманентная инфляция искусственно подстегивала конъюнктуру, вызвала гипертрофию потребления, подорвала сбережения, ослабила конкуренцию и эффективность хозяйства. В итоге, в 70-е гг. наступила стагфляция.

Такой интерпретацией довоенного и послевоенного опыта современный монетаризм подкрепил свой центральный вывод: если спрос на деньги, определяемый базовыми условиями рыночной экономики, есть величина устойчивая, то предложение денег до сих пор зависело от политической психологии и других внерыночных обстоятельств. Пока предложение денег не будет подчинено строгому научному правилу, в экономике будет то недостаток, то избыток денег; это означает, что по вине государства и центральных банков будет возникать угроза то хронической депрессии, то стагфляции.

Чтобы всего этого избежать и дать возможность рынку работать естественным образом, ежегодный рост предложения денег должен строго соответствовать долговременному среднегодовому росту спроса на них. Иначе говоря, допускаемый темп роста денежного агрегата М1 в данном году должен строго соответствовать долговременному среднегодовому темпу роста реального ВВП и не должен зависеть от циклических колебаний конъюнктуры.

Последний вывод доказал в общем свою действенность в 70-е, а особенно в 80-е гг. Однако экономическая наука в целом все еще находится в таком состоянии, когда она не в силах убедительно связывать концы с концами, и правильные выводы нередко делаются на основании недоказанных посылок (что все же не так опасно, как делать ложные выводы из верных оснований).

Можно вместе с монетаристами предположить, будто ведущие центральные банки в 30-е гг. дружно сговорились быть некомпетентными, что усугубило депрессию. Однако трудно поверить в то, что такая некомпетентность могла быть хронической и породить узость инвестиционных возможностей, монополизм, низкий уровень и неустойчивость доходов и другие фундаментальные характеристики хозяйства того периода.

Точно так же можно допустить, что кейнсианская политика денежной экспансии в послевоенные десятилетия стимулировала негативные процессы, на которые указывали монетаристы. Но кто способен доказать, что без такой политики был бы вообще возможен беспрецидентный экономический рост 50 – 60-х гг.?