Смекни!
smekni.com

Эстетические взгляды И.А. Бродского (на материале нобелевской лекции 1987 года) (стр. 3 из 4)

В нобелевской лекции Бродский говорит: « Язык и, думается, литература – вещи наиболее древние и неизбежные, чем любая форма общественной организации…».[13] Итак, язык, по Бродскому категория вечная. И сам человек сводится к голосу. Только там, в языке, достижимо бессмертие: «…От всего человека нам остается часть речи».[3, 431] Язык был всегда. А поэт приходит в этот мир, дабы стать орудием языка, служить ему и в итоге слиться с ним в вечность: «Не язык является средством поэта, а он – средством языка к продолжению своего существования».[13] Сила языка стоит над личностью, и эта сила у Бродского принимает форму религии. Но вот что интересно – Бродский – при всей его чувствительности к различным формам несвободы – соглашается быть слугой языка. Скорее всего, это связано с тем, что для Бродского было невыносимым находится в зависимости от чьей-либо личной воли. Язык же не личность со своими прихотями, а нечто большее, вечное, близкое судьбе, мировой закономерности философии. В свое время одна строка Одена произвела целый переворот в голове Иосифа Бродского: «Время…боготворит язык»[6, 183]. После этого поэт можно сказать прозрел, эта строка навсегда определила его творческую философию: «Если время боготворит язык, это значит, что язык больше или старше, чем время, которое в свою очередь больше и старше пространства…Так что, если время синонимично, нет, даже вбирает в себя божество – боготворит язык, откуда тогда происходит язык? И не является ли тогда язык хранилищем времени? И не являются ли те, кем жив язык, теми, кем живо и время?»[6, 184]. Больше всего Бродского поразило то, что современники прошли мимо этой строчки Одена, она не перевернула их мир, оставила равнодушными. Полностью высказывание Одена выглядит так: «Время, которое нетерпимо к храбрости и невинности и быстро остывает к физической красоте, боготворит язык и прощает всех, кем он жив, прощает трусость, тщеславие, венчает их головы лавром»[6, 184]. Иными словами, время – это судья, который одно осуждает на уничтожение (все традиционно считающееся ценным – храбрость, невинность, физическую красоту), а другое же оправдывает, именно все обычно презираемое, низкое – в частности, трусость и тщеславие. По мнению Яржембовского, в этой мысли Одена нет ничего оригинального, «это просто поэтическая формулировка закона энтропии: время способствует деградации, оно разрушает всякие ценности в этом мире». Примечательно, что Оден ставит язык в один ряд с явлениями, «повышающими энтропию мира»[6, 185]. Выходит, что Оден говорит как раз нечто противоположное тому, что из него вычитал Бродский. Лев Лосев, друг Иосифа Бродского, заметил о его творчестве: «отсутствие формального образования, в частности лингвистического, привело к тому, что Бродский сделал из языка идол». [6, 183] «Гении часто – автодидакты», поэтому до конца им верить нельзя. В противовес Иосифу Бродскому можно взять мнение также гениального литератора В.В.Розанова, который писал: «Литература для меня – как штаны. Обойтись без них я не могу, но и поклоняться им тоже не стану».[6, 183]

И.Бродский находится в постоянной болезненной зависимости (« как впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя» [13]) от языка, он не может не писать, по его мнению, таким и должен быть настоящий стихотворец: «Пишущий стихотворение пишет его, прежде всего потому, что стихотворение – колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта…Человек, находящийся в подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом».[13]


2.2 Искусство и Бродский

Искусство есть искусство…

И.Бродский

Во второй, послевводной, части своей Нобелевской лекции Бродский обращается к теме искусства. Думается, что эта тема одна из основных, спорных и тревожных для писателей и поэтов эпохи конца XX века. Выше уже говорилось о том, что И.А.Бродский вступает в некий диалог с А.И.Солженицыным. Диаметрально их взгляды расходятся именно в вопросе искусства. Вообще Бродского и Солженицына можно считать двумя сторонами-антиподами одной медали, одной действительности. И.Бродский пишет: «Если искусство чему-то и учит (и художника в первую голову), то именно частности человеческого существования. Будучи наиболее древней – и наиболее буквальной – формой частного предпринимательства, оно вольно или невольно поощряет в человеке именно его ощущение индивидуальности, уникальности, отдельности…».[13] Итак, искусство по Бродскому учит частности, рождает собственные переживания, вслед за которыми (и только так) может родиться личность. А частная личность, как мы уже отмечали, для Бродского гораздо важней всего человечества (людей в массе он действительно не любит, а личностей в своей частности – вполне). Солженицын же, напротив, говорит о том, что искусство «работает» на единение людей, передавая им бесценный, накопленный другими поколениями опыт: «От человека к человеку, восполняя его куцое земное время, искусство переносит целиком груз чужого долгого жизненного опыта со всеми его тяготами, красками, соками, во плоти воссоздает опыт, пережитый другими, и дает усвоить как собственный».[19] Солженицын идет дальше, говоря, что « еще в одном бесценном направлении переносит литература неопровержимый сгущенный опыт: от поколения к поколению. Так она становится живою памятью нации. Так она теплит в себе и хранит ее утраченную историю в виде, не поддающемся искажению и оболганию. Тем самым литература вместе с языком сберегает национальную душу».[19]Стоит ли говорить о том, насколько эти взгляды чужды миропониманию Бродского. Если Солженицына можно назвать преемником русской классической литературы, то Бродский являет собой нечто новое, феномен не-классический. Всегда в литературе, а в русской в частности, стоял вопрос о том, должна ли стоять литература на страже моральных порядков общества, иными словами, насколько этичной должна быть литература и искусство в целом. Исследователь Назаров пишет о том, что писателю чувство нравственного долга не позволяет сбросить нравственный закон. Писатель как бы несет ответственность за состояние окружающего мира. На этом основании у писателя может возникнуть чувство внутренней «трагической» расколотости «между следованием нравственному долгу и благоговением перед тайной Красоты». [4, 419] «Гражданственность как проявление любви к ближнему, своему народу и миру – одна из таких ценностей, которой не раз приносилось в жертву творчество».[4, 419] Для Бродского это нехарактерно настолько, насколько это возможно. Вообще в контексте творчества Иосифа Александровича уместно говорить о переоценке, лучше – сдвиге ценностей в сторону искусства. Или еще можно сказать, что из ценностного триединства Истины, Добра и Красоты И.Бродский выбирает Красоту. Создавая свои произведения, Бродский менее всего думает о воспитании нравственных чувств и следовании гражданскому долгу. В работе «Дегуманизация искусства» Ортега-и-Гассет, исследуя феномен «нового искусства», приходит к выводу о том, что «искусство стремится к тому, чтобы произведение искусства было лишь произведением искусства».[1, 227] Это же у Бродского. Вспомним одну его строчку, напоминающую восточные Мантры: «искусство есть искусство есть искусство»(«Два часа в резервуаре», 1965г.). Отсутствие в строке знаков препинания создает своеобразную ауру магического заклинания вокруг строки. Бродский будто дает право читателю самому расставить акценты туда, где они, по мнению читателя, нужны, нимало не заботясь о том, чтобы его творение трактовалось верно. Как поймут и поймут ли – личное дело каждого. Существует мнение, что позиция «автор-читатель» - это взаимотворческий акт. Читатель является непосредственным соучастником произведения. Автор и читатель вступают в некую литературную связь, объединяющую их. У Бродского подобная позиция также существует: «Роман или стихотворение не монолог, но разговор писателя с читателем - разговор, повторяю, крайне

частный, исключающий всех остальных, если угодно – обоюдно мизантропический».[13] У Бродского читатель не объединяется с автором, а лишь говорит с ним. Автор не занят тем, чтобы провести собеседника по лабиринтам своей мысли, указать на главные моменты, где-то помочь раскрыть идею. Писатель и читатель, со слов Бродского, «обоюдные мизантропы». Выходит, что между ними духовно-нравственной связи нет. «Роман или стихотворение есть продукт взаимного одиночества»[13], но не творчества. Посмотрели друг на друга, поговорили, но каждый остался сам по себе. Справедливым видится замечание Ортеги-и-Гассета о том, что эта поэзия (нового искусства) « не нуждается в том, чтобы быть «прочувствованной», так как в ней нет ничего человеческого, а потому нет ничего трогательного»[1, 248]. В теоретической части мы уже рассматривали вопрос о «дегуманизации» нового искусства, и о «дегуманизации» у Бродского как представителя этого искусства.

2.3 Категория эстетического и Бродский

Третим, но не последним по важности, является вопрос о взглядах И.А.Бродского на категорию эстетического. Бродский пишет: « Всякая новая эстетическая реальность уточняет для человека реальность этическую. Ибо эстетика – мать этики; понятие «хорошо» и «плохо» - понятия, прежде всего эстетические». [13]По Бродскому эстетика – первична. Чувство прекрасного заложено в человеке изначально. Он бессознательно делает свой эстетический выбор, а этика появляется в человеке уже как результат осмысленный, либо привитый семьей традицией и так далее. Поэтому эстетическое чувство, эстетическое переживание важней этического.