Смекни!
smekni.com

Восприятие народом осваиваемой территории (стр. 6 из 7)

Примером этого может служить освоение некоторых районов Закавказья. Так, корни русско-армянской распри конца XIX — начала ХХ века находятся не только в политике и даже, может быть, не столько в политике... Огульные обвинения армян в том, что они сознательно чинили препятствия русской колонизации, а тем более, в сепаратизме — всё это можно встретить в публицистике начала ХХ века — были абсолютно несправедливы: идеал Российской Империи как Великого Христианского Царства был близок армянам (за исключением, конечно, армянских революционеров). Но проблема состояла в том, что образ активности армян и русских на вновь осваиваемых территориях был столь различен, что приводил к нарушению моделей русской крестьянской колонизации. Выражалось это таким образом.

Русские крестьяне, расселялись, скажем, в причерноморские районы, представлявшие тогда собой девственные леса и бездорожье, и вот-вот должен был начаться очередной акт "драмы", которая могла быть очень затяжной и болезненной, но оканчивалась обычно правильными рядами устроенных переселенческих поселков. Но в это время в район заселения вдруг направлялись экспедиции (даже из Петербурга), состоявшие, судя по спискам, в большинстве из армян, которые на несколько повышенных тонах начинали доказывать, что регион вообще еще не пригоден для проживания, тем более для переселенцев из других климатических зон, поскольку, например, заражен малярией (внутренний деструктивный фактор, в данном случае, экологического происхождения, еще не устранен). Русским, между тем, становилось вовсе не до малярии: они видели только, что кто-то посторонний влезает в их жизнь со своими советами. Начинался очередной скандал с массой взаимных обвинений. Русские тут же подозревали в армянах сепаратистов, а армяне смотрели на русских как на недотеп, которым как манна небесная досталась такая огромная и прекрасная страна, а они вертят ею, как мартышка очками.

В итоге русская колонизация Закавказья была поразительно низкой. Общая численность русских, поселившихся в крае, не привышало 5% от общей численности населения.

Случаи того, что структура внутриэтнического конфликта влияет на восприятие народом пространства, можно привести и из современности. Покажем это на примере заселения карабахскими армянами занятых ими территорий.

Для этого мы должны рассмотреть модель внутриэтнического конфликта у армян. Адаптационная схема, ими принятая, строится на процессе экстериоризации конфликта. Внутриэтнические группы не являются устойчивыми, поскольку этнос не имеет единой застывшей схемы своей адаптации. Принадлежность к той или иной ценностной ориентации в армянском этносе принципиально ненаказуема (нерепрессируема обществом), наказуемы действия, нарушающие баланс экстериоризированной конфликтности, то есть сопротивление принятому народом действию по отношению к внешнему миру.

Особую роль в модели внутриэтнического конфликта у армян играет “образ покровителя”, который имеет черты "божества из машины" из древнегреческих трагедий, спускающегося на землю в критический момент, разрубающего узел неразрешимых проблем и удаляющегося обратно на небеса. Перенос "образа покровителя" на русских (неких "идеальных русских") был довольно прочным, так же как и закрепление "образа врага" за турками.

Интересно восприятие армянами “поля действия”. “Идея “сакральной территории” становится одной из значительных в системе мировосприятия [армян]. Подобная философия мировосприятия не мыслит поддержания жизнедеятельности вне некоего “сакрального поля” со временем уже не обязательно ассоциирующегося с конкретной территорией, а скорее с конкретными условиями, обеспечивающими осуществление деятельности. При этом такие условия должны обладать главным свойством — быть покровительствуемы некой силой. Армянская этническая философия не обладает иным пониманием условий деятельности, кроме союза с той или иной внешней силой. Такой союз ставит обязательным условием покровительство над полем своей деятельности. И самое главное, подобный союз воспринимается не как нечто вынужденное, а как наиболее ценный компонент всей системы жизнедеятельности... Любой внутренний конфликт вызывается, в основном, различным пониманием той или иной субэтнической группой идей и характера внешнего союза.”[32][32]

Если обратиться к изучению материалов, касающихся заселения сельских районов, перешедших под фактическую юрисдикцию НКР, то становится очевидно, что армяне-переселенцы воспринимают как территорию, пригодную для проживания, только те районы, которые в их представлении подвластны тем силам, которые в армянском сознании воспринимаются как “образ покровителя” (это относится к Лачинскому и Кельбаджарскому районам), присоединение которых к НКР комментировалось российскими СМИ в сочувственном, порой даже приветствующем тоне (вопреки осуждающим официальным заявлениям). Остальные территории, вне зависимо от их достоинств и реальной возможности заселения остаются пустующими (Кутаблинский, Зангеланский, Физулинский, Джебраилский, Агдамский). Более того, они вообще не воспринимаются как объект освоения. Здесь не имеет значения, что Зангеланский район, как и Кельбаджарский, примыкает к Армении. Неважны и перспективы сохранения районов в юрисдикции НКР, поскольку в этом отношении Кельбаджарский район не кажется более надежным местом. Вообще проблема возврата территорий на политическом уровне выглядит иначе, чем в глазах населения: никто не предполагает, что земля может быть уступлена на дипломатических переговорах, в случае же неблагоприятного разворота событий в принципе могут быть потеряны и старые, и новые земли. Вопрос также не в том, что эта земля считается “чужой”, армяне мыслят ее своей исконной территорией. Проблема в том, что названные выше пять районов выглядят как некое “вычеркнутое из жизни” пространство, территория оставшаяся вне покровительства. Всякое действие на ней парализовано, поскольку нет силы, которая выступала бы в образе покровителя данной территории или которой мог бы быть приписан этот образ.

Таким образом мы видим, что пространство всегда воспринимается народом не само по себе, а в процессе деятельности народа по его освоению. Для того, чтобы человеческая деятельность на какой-либо территории стала возможной, она должна стать объектом трансфера этнических констант и получить свое значение в рамках адаптационно-деятельностных моделей принятых данным обществом. То, что для народа может быть названо “полем деятельности” — это пространство, в котором соблюдаются “условия деятельности”. Эти условия могут соблюдаться по-разному. Русские “проигрывают” внешнюю конфликтность внутри себя и, если им это не удается, то деятельность русских по освоению территории не реализуется. Англичане, распространяя свою деятельность на весь мир, в каждом конкретном случае ограждали себя от внешнего мира психологическим барьером; в противном случае их деятельность была затруднена. Армяне создавали для себя “образ покровителя”; если это оказывалось невозможно, активность парализовалась.

Русские “чешуйки” формировались в ходе расселения крестьянских общин. Формировался как бы образ “мирской” территории, которая становилась атрибутом общины. Здесь происходит непосредственная взаимосвязь геополитических и локальных процессов. В утрированной форме можно было бы сказать так: земля занятая русскими должна была подпасть поземельному переделу крестьянской общины, а это означает ее полное освоение, “интериоризацию” — мы говорим о народной, крестьянской колонизации. Но это одна сторона медали. Другая — земля занимается для того, чтобы подпасть под передельный механизм, ибо это должное состояние земли, не в смысле того, что это высшая ценность, а в смысле, что с землей правильно поступать именно так: она “по определению” является объектом передельного механизма. И более того — занималась та земля, которая воспринималась как в принципе подпадающая под передельный механизм.

Последнее утверждение можно показать на примере крестьянской колонизации в Российской империи. Какие районы несмотря на усилия властей оставались вне колонизационных потоков, а какие вопреки усилиям властей заселялись крестьянами?

Так сколь бы важными ни казались политические отклонения в характере управления территориями Средней Азии, они затрагивали русскую народную колонизацию только внешним образом. Аму-Дарьинская область, Бухара и Хива были закрыты для крестьянской колонизации. Вопрос о колонизации Бухары особо рассматривался на совещании в Ташкенте в 1909 году: было решено от нее отказаться. Однако "к 1917 году в ханстве проживало до 50 тысяч русских подданных, не считая военнослужащих".[33][33] Территории же, принадлежавшие тем народам, которые имели права на византийское наследство, колонизации подвергались минимально. Это не означало, конечно, наличие соответствующих сознательных установок, однако за христианскими народами признавалась определенная “субъектность”, и земли, на которые они претендовали не могли автоматически, без разбирательств “интериоризироваться”.

Пространство воспринимается народом через действие. Поэтому территория для любого народа имеет неоднородную окраску, в зависимости от того, насколько оно в том или ином случае может становиться “ареной действия”. При этом “образ” конкретной территории не является застывшим. Территории сама становятся “действующими персонажами” во внутриэтнической драме, степень их пригодности для освоения зачастую мало зависит от объективных природных и даже политических условий.