Смекни!
smekni.com

Русская история глазами иностранцев (стр. 2 из 3)

Но все же вопрос о том, как русские отразят агрессию Наполеона, был тем основным вопросом, на котором базируется ее интерес к России.

Баронесса стремится определить и в фиксации событий, и в своих комментариях внутренней жизни России предпосылки того массового подъема, который овладел всем русским народом в период франко-русской войны:

“постоянные усобицы в русской истории до Петра Великого и даже после него дурно отразились на нравственности народа, особенно в высших классах: деспотическое правление, единственным исходом из которого было убийство самого тирана, уничтожало сознание чести и долга в умах народа. Но любовь к Отечеству и преданность верованиям вышли сильными и непреклонными изо всех кровавых бедствий истории, а народ с такими добродетелями может еще удивить мир.”[7,34]

Рассуждая о символике памятника Петру I, о его значении, де Сталь замечает: “Они двое (т.е. Петр I и Екатерина II) сумели высоко поднять народное сознание и внушить народу мысль, что он непобедим…” [7,52]

Я считаю, что страницы, посвященные отношению русских к защите своей страны, - наиболее интересные из записок баронессы де Сталь.

Самый противоречивый источник по истории России этого времени о и русских вышел во Франции в 40х кодах XIX века. Автором книги “Россия в 1839 году” стал скандально известный путешественник и писатель маркиз Астольф де Кюстин.

Книга Кюстина – своего рода отчет об экзамене на соответствие легитимистскому идеалу, который маркиз устраивает России.

Что же описывает Кюстин? Это преимущественно города России – Петербург, Москва, Ярославль, Нижний Новгород. Особенно подробно описаны светское общество и дворцовые круги.

Как и полагается при составлении памфлета, критике и сарказму подвергалось буквально все, что видел в России Кюстин: царь и дороги, климат и правительство, архитектура и нравственность дам, кутежи молодежи и православная религия, деспотия и педагогические учреждения. Впрочем, более всего досталось русскому народу.

Пожалуй, нет таких отрицательных черт характера, которые не были бы приписаны русским. Естественно, изучить народ, нацию за полтора месяца невозможно. И здесь, в книге, возникает замена одного предмета другим. Россия для Кюстина – не русский народ, а чиновничество, бюрократия, царский двор. Автор преимущественно это и описывает. Понятно, другого он просто не видел. Тем более, что обозначенные темы, особенно царское окружение,– благодатный материал для критики.

Деспотия царя, самодержавие, бюрократия, крепостное право и даже плохие условия для туристов действительно заслуживают осуждения. Образ России складывается из суммы неблаговидных черт, причем весьма отрицательных: жестокость, безнравственность, лицемерие, лживость, анархизм и в то же время склонность к тирании. Все это приписывалось русскому народу.

Текст памфлета содержит и фактические ошибки. Ошибки, неточности, встречающиеся буквально на каждом шагу, лишний раз подтверждают распространенное мнение, что фактология, точность описания событий, отражение действительности – не главное достоинство любого памфлета. Кюстин осуждает русское общество, оно погрязло в пороках.

Резкой критике в книге подвергается самодержавие: “За границей не удивляются уже любви русского народа к своему рабству. Достаточно прочесть некоторые выдержки из переписки барона Герберштейна. Я нашел этот отрывок у Карамзина.

Если бы русские знали все, что может внимательный читатель извлечь из книги этого льстеца историка, которого они так прославляют и к которому иностранцы относятся с величайшим недоверием из-за его придворной лести, они должны были бы возненавидеть его и умолять царя запретить чтение всех русских историков с Карамзиным во главе, дабы прошлое, ради спокойствия деспота и счастья народа, оставалось в благодетельном для них обоих мраке забвения. Несчастный народ чувствовал бы себя все же счастливее, если бы мы, иностранцы, не считали его жертвою.

Все здесь созвучно – народ и власть. Русские не отказались бы от чудес, творимых волею царя, даже и втом случае, если бы речь шла о воскрешении всех рабов, при этом погибших.

Меня не удивляет, что человек, выросший в условиях самообожествления, человек, который 60 миллионами людей или полулюдей считается всемогущим, совершает подобные деяния. Но я не могу не поражаться тем, что из общего хора славословящих своего монарха именно за эти деяния не раздается, хотя бы во имя справедливости, ни одного голоса, протестующего против бесчеловечности его самовластия. Да, можно сказать, что весь русский народ, от мала до велика, опьянен своим рабством до потери сознания”.[1,260]

Русское население по Кюстину “состоит из автоматов, напоминает шахматные фигуры, которые приводит в движение один лишь человек, имея своим незримым противником все человечество. Офицеры, кучера, казаки, крепостные, придворные – все это слуги различных степеней одного и того же господина, слепо повинующиеся его воле. Это шедевр дисциплины. Здесь можно двигаться, можно дышать не иначе, как с царского разрешения или приказания”. [1,263]

О “просвещенных монархах” писатель заявляет лишь то, что они правили своим народом “ради удовольствия изумлять Европу”[2,329], за что и расплачивается теперь Россия. “Когда Петр I учредил то, что здесь называется чином, т. е. когда он перенес военную иерархию в гражданское управление империей, он превратил все население в полк немых, объявив себя полковником и сохранив за собой право передавать это звание своим наследникам.

Если вы поймете, что значит лишение всех радостей семейной и общественной жизни, если вы можете нарисовать себе картину беспрерывной тревоги и вечно кипящей борьбы в погоне за знаком монаршего внимания, если вы, наконец, постигнете почти полную победу воли человека над волей Божьей – только тогда вы поймете, что представляет собою Россия. Русский государственный строй – это строгая военная дисциплина, вместо гражданского управления, это перманентное военное положение, ставшее нормальным состоянием государства”.[7,433]

О крепостном праве Кюстин пишет: “не верьте медоточивым господам, уверяющим вас, что русские крепостные – счастливейшие крестьяне на свете, не верьте им, они вас обманывают. Много крестьянских семейств вотдаленных губерниях голодает, многие погибают от нищеты и жестокого обращения. Все страдают в России, но люди, которыми торгуют, как вещами, страдают больше всех”. [1,365]

Автор говорит, что к исторической истине в России питают не больше уважения, чем к святости клятвы. “Подлинность камня здесь так же невозможно установить, как и достоверность устного или письменного слова.”[1,241]

История в России составляет часть казенного имущества. Память о том, что делалось вчера, - достояние императора; по своему усмотрению исправляет он летописи страны.

Русская цивилизация, как считает француз, “еще так близка к своему истоку, что походит на варварство. Россия – не более чем сообщество завоевателей, сила ее не в мышлении, а в умении сражаться, т.е. в хитрости и жестокости.”[2,344]

Нельзя не возмутиться словам Кюстина, что за четыре века колебаний между Европой и Азией Россия так и не сумела оставить след в истории человечества, “ибо ее национальный характер изгладился под толщей заимствований.”[2,324]

Подводя итоги своего путешествия маркиз пишет: ”Когда ваши дети вздумают роптать на Францию, прошу вас, воспользуйтесь рецептом, скажите им: “поезжайте в Россию!” Это путешествие полезно для любого европейца. Каждый, близко познакомившийся с царской Россией, будет рад жить в какой угодно другой стране. Всегда полезно знать, что существует на свете государство, в котором немыслимо счастье, ибо по самой своей природе человек не может быть счастлив без свободы”.[7,660]


2. Русская история в изображении немецкой исторической школы.

XVIII век – время, когда усилились связи России с рядом государств Западной Европы, в часности русско-немецкие связи. Характер и значение этих связей отличался сложностью и противоречивостью. Среди немецких выходцев в России, занимавшихся историей, были и люди малоквалифицированные, которые попадали, однако, в Академию наук и играли там отрицательную роль, мешая продвижению вперед. Но были и такие ученые, как Байер, Миллер и Шлецер, которые оставили положительный след в исторической науке.

Эти немецкие ученые-историки, приглашенные в Россию в 18 веке в период правления Анны Иоанновны и расцвета бироновщины стали основоположниками норманнской теории. Они преувеличивали роль скандинавских воинов в становлении государственности на Руси.

Немецкие историки связывали с призванием варягов образование древнерусского государства. Основания для этого есть: период с конца VIII по XI век - это время викингов в Европе, походов скандинавов в Западную Европу, когда они захватили весь континент, даже южную оконечность (в ХIв. скандинавы образовали норманнское Королевство в Сицилии). Хотя в Западной Европе существовали более развитые, чем у скандинавов формы общественной и политической жизни, военная демократия викингов становилась организующим элементом, катализатором для появления европейской государственности. Викинги стимулировали процесс образования государств в Западной Европе.

В этом же контексте - и временном, и общественно-политическом - предлагается рассматривать призвание варягов на Русь. Из предыдущего положения следует, что в восточнославянских землях процесс образования государства шел аналогично европейскому, хотя и имел свои особенности. Древние русские земли испытывали давление со стороны Хазарии.

Существовала угроза потери независимости не только Южной Русью (она платила дань), но и северной. Поэтому призвание варяжских дружин для защиты рубежей естественно. При этом утверждалась точка зрения о том, что варяги это норманны.

Название Русь они производили от финского Ruotsi (Швеция, шведы), которое в свою очередь происходит от шведского - гребцы, гребля. [9,194]