Смекни!
smekni.com

Дети и война (стр. 2 из 5)

Второй раз её схватили в конце 43-го. И снова пытки: её обливали на морозе ледяной водой, выжигали на спине пятиконечную звезду. Считая разведчицу мёртвой, гитлеровцы, когда партизаны атаковали Карасево, бросили её. Выходили её, парализованную и почти слепую, местные жители. После войны в Одессе академик В.П. Филатов вернул Наде зрение.

Спустя 15 лет услышала она по радио, как начальник разведки 6-го отряда Слесаренко - её командир - говорил, что никогда не забудут бойцы своих погибших товарищей, и назвал среди них Надю Богданову, которая ему, раненому, спасла жизнь...

Только тогда и объявилась она, только тогда и узнали люди, работавшие с нею вместе, о том, какой удивительной судьбы человек она, Надя Богданова, награждённая орденами Красного Знамени, Отечественной войны 1 степени, медалями.

Воспоминания детей войны

Не верилось, что немцы могут захватить город...

Мария Никитична Сапрыкина: С 1933 года моя семья жила в г. Ельце, Орловской области, в маленьком домике. Когда началась война, мне было 13 лет. Я гостила у деда в деревне. 22 июня за обедом дедушка сказал: «Ну, Мария, зарыдали твои братья, война». Братьев было трое: старший служил в армии, средний учился в Орловском военном училище, младшему было 17 лет, он еще учился в школе. На другой день по деревне зашагали мужики с вещмешками, собирались у колхозного правления, потом большой группой шли к мосту на станцию Талица.

В эти дни мы наблюдали бой самолетов – немецкого и нашего. Видимо, немецкий разведчик в первые же дни промахнул так далеко от границы. Наш одолел его, и немецкий самолет загорелся, полетел вниз. Немец выпрыгнул на парашюте, но наш летчик подстрелил его и он упал за рекой.

Когда я вернулась в Елец, первое, что бросилось в глаза – окна, заклеенные накрест полосками газет. В самом воздухе появилось что-то напряженное, суровое, натянутое. Пропала беззаботность. Дома брат с товарищем писали лозунги-призывы: «Смерть немецким оккупантам», «Победа будет за нами», «Всё для фронта, всё для победы». Мы с одноклассниками переносили из нашей школы в другую учебное оборудование. Освобожденные школы оборудовали под госпитали. А в школе, куда нас перевели, приходилось иногда дежурить по ночам. Дежурили по трое – еще девочка моего возраста и старшеклассница. В незнакомом большом помещении без света по ночам было страшно.

С тяжелым чувством смотрели мы на первых раненых, их всё больше и больше поступало в Елец. Но в это лето 1941 года еще как-то не верилось, что немцы могут захватить город, еще не было бомбежек; ни жители, ни предприятия не эвакуировались.

1 сентября, как и раньше, пошли в школу. Но и эту школу заняли под госпиталь. Для учебы выделили место в учительском институте. В ноябре до нас стали доходить тревожные вести. Немцы продвигались в нашем направлении. Был взят Орел. Чувствовалось приближение чего-то страшного. В нашей школьной среде заговорили, как наполнять бутылки горючей смесью и бросать под танки. Появились эвакуированные из западных областей. Несколько раз с подружкой мы дежурили по ночам в группах эвакуированных деток. Мы им читали, рассказывали сказки. Они долго не засыпали, молча прижимаясь к нам. В середине ноября закрыли институт и школу. Начали эвакуировать госпитали. Стала слышна канонада. Папа, как связист, уходил с последними войсками. Распрощался с нами, давал какие-то наставления маме. Брат Вася ушел добровольцем в десантные войска, в это время мы ничего не знали о нём.

Перед приходом немцев местная администрация приняла мудрое решение: продукты, оставшиеся в городе, раздать населению, работающему на предприятиях. У нас оказалась мука, крупа, подсолнечное масло. На какое-то время хватало продуктов. Мама сама пекла из ржаной муки в русской печке большой круглый хлеб, очень вкусный. Из овсяной муки мама варила кисленький серый кисель, забеливала молоком. Из гороховой муки варила какую-то массу, когда застывала, её резали на куски, поливали подсолнечным маслом. Из ржаной муки, по какому-то только ей известному рецепту, мама делала тесто, жидкую рыжую массу, чем-то её заквашивала, сдабривала, получалось что-то съедобное. Хорошим подспорьем был огород. В магазинах мало что было, да и это продавали только по карточкам. Деньги обесценивались и на рынке продукты больше меняли на одежду и спирт.

2 декабря немцы вошли в город. Два дня перед этим улицы были пустыми. Через город летели снаряды. Взрывы гремели с западной и восточной сторон. С ближайшей колокольни строчил пулемёт. К вечеру 2 декабря пулемёт замолчал, взрывы смолкли. Уже в сумерках в окно мы увидели, как по другой стороне улицы шли цепочкой солдаты в зеленых шинелях. «Это немцы», - сказала мама. Моя душа ушла в пятки. Загремели ворота. Мама перекрестилась и пошла открывать. Вошли двое солдат с автоматами. Один автоматом направил маму в другую комнату, заставил открыть платяной шкаф – искали русских солдат. Я стояла перед входом в комнату и дрожала, коленки ходили ходуном. Другой солдат стоял напротив, и я ощущала, что и он дрожит, бравым завоевателем он мне не показался. На другой день рано утром тихонько постучали в окно, потом забежали в дом два красноармейца, попросили у мамы штатскую одежду, а шинели бросили. Шинели мама закопала в снег на огороде. Мне она об этом рассказала, только когда пришли наши. Она долго хранила шинели, ждала, вдруг солдаты вернутся.

Немцы в городе были всего 4 дня. Шарили по магазинам, хотя там ничего уже не было, разбивали там окна, мусорили. В большом Вознесенском соборе, закрытом перед войной, устроили конюшню. Соседи говорили, что немцы ехали на подводе, стучали в окна, собирали теплые вещи.

Три дня было тихо. На четвертый опять началась стрельба. Бухали пушки, снаряды летели над городом. Как потом стало известно, это было генеральное наступление Красной Армии по всему западному фронту. 9 декабря, чуть посветлело, прибежала соседская девочка: «Тетя Поля, наши пришли!» - «Не врешь, Нина?» - «Честное ленинское», - такая у нас клятва была. «Ну, если кричит «ленинское» на всю улицу, значит, правда»,- обрадовалась мама. Потом увидели наших солдат в серых шинелях, с винтовками наготове - они шли посреди улицы, настороженно глядя по сторонам, но немцев и след простыл.

На другой день, на площади Революции, где были братские могилы еще со времен революции и гражданской войны, хоронили погибших солдат и жителей города.

Быстро наладили электричество, радио, ремонтировали школы. Одна школа сгорела, в остальных были выбиты окна. В школах вновь были организованы госпитали, а мы в конце января пошли учиться в помещении Учительского института. В нашем классе учились несколько девочек, эвакуированных из Брянска и Орла. Они рассказывали ужасы о своих бедствиях в дороге.

Начались бомбежки города. Если это случалось во время уроков, мы прятались под парты, а учительница залезала под стол, на случай, если разобьются стекла. Если бомбардировка затягивалась, уводила в подвал, там было оборудовано бомбоубежище. Было слышно, как содрогалась земля. А директор института ходил меж нами и подбадривал призывом А. Макаренко (известный педагог и писатель) «Не пищать!» Мы старались не пищать. 8-й класс мы закончили за 4 месяца.

После освобождения города от немцев в первый раз с задания вернулся брат Вася. Его отпустили на несколько дней отдохнуть. Рассказал, что их вдвоем с одноклассником, тоже Васей, забросили в тыл к немцам недалеко от Орла. Они выполнили задание и возвращались. Ночью они должны были перейти линию фронта, но напоролись на немецких часовых. Их обстреляли, и друг Васи был убит. Брат лежал рядом с убитым, когда подошли два немца. Один из них наставил на Васю винтовку, но другой её отвел и Васю повели в ближайшую избу. Его допрашивали, а потом вместе с другими арестованными увезли в орловскую тюрьму. Там Вася встретил другого одноклассника и когда их уводили из тюрьмы куда-то еще, им удалось бежать. Вася был весь завшивевший, в волосах появилась седина.

Рассказать матери убитого товарища о смерти сына он не мог, попросил маму. Мать одноклассника позже ездила в то место, где погиб и был похоронен её сын. Жители ей рассказывали, как допрашивали и били нашего Васю.

Лето 42 года было для города очень напряженным. Отброшенные от Москвы немцы стали подходить со стороны Воронежа, с юга. Всех жителей мобилизовали копать противотанковые рвы с юго-западной стороны города. Мы, школьники, тоже были направлены на эту работу. Рвы были глубокие, копать было тяжело, да еще началась жара. Позже наш класс во главе с учительницей литературы послали в садоводческий колхоз в 30-ти километрах от Ельца собирать с молодых яблонь червяков. Работа легче, чем копать рвы, хоть и противная. Но никто не роптал. Недели через две стала слышна канонада и нам предложили уходить. На дорогу дали хлеба и сливочного масла. Шли пешком, ночевали в деревне, в избе на полу.

Пришли мы в уже опустевший город. Предприятия эвакуировались, жители тоже начали двигаться на восток. Город часто бомбили. По улицам шли танки, бронемашины, шум стоял и днем и ночью. Из военкомата к нам на постой часто направляли солдат: иногда по несколько дней жили по двое-трое. Часто ночью раздавался стук в окно – переночевать только до утра.

На этот раз наши войска после тяжелых боев за Воронеж отбросили немцев, и мы вздохнули свободнее.

С 1 сентября пошли в школу. Но почти весь месяц нас посылали в колхозы на уборку картошки, помидоров, свеклы. Школа не отапливалась, зимой стены покрывались инеем. Сидели одетые, писали карандашом между книжных строк – тетрадей не было, чернила в непроливашках замерзали. Но учились все хорошо, одержимо. В школу приходили даже больные, боялись пропустить. Как-то ночью близко от школы упала бомба, выпали стекла из окон. Мы две недели не учились, но рвались скорее в школу. У меня интерес к учебе появился именно с 9 класса, видимо трудности мобилизуют духовные и физические силы. Осенью 42 года я вступила в комсомол: ждала, когда 15 лет исполнится, и тут же подала заявление. Зоя Космодемьянская была для нас незыблемым авторитетом и примером. После приема в комсомол часто стала получать поручения – в основном по ночам дежурить в госпитале.