Смекни!
smekni.com

К истолкованию романа М. Ю. Лермонтова "Герой нашего времени" (стр. 2 из 4)

Pro et contra: анализ свидетельств текста

Свидетельства чернового текста романа. Строго говоря, текст черновика важен для исследования творческой истории произведения, но на нем нельзя основываться при истолковании окончательного, итогового текста: ведь замысел автора порой радикально меняется от черновика к печатной редакции. Могут серьезно измениться и характеристики персонажей. Но слова из черновика повести "Максим Максимыч": "… в этом отношении Печорин принадлежал к толпе" — имеют совсем не тот смысл, какой в них вкладывает А.М. Марченко: повествователь всего лишь подчеркивает, что он боролся с "природными склонностями", но не победил их и потому "он не стал ни злодеем, ни святым".

Истолкование окончательного текста. Начнем с анализа портрета. Щепетильность Печорина в отношении одежды, некоторое франтовство несомненны и бесспорно сближают его с Грушницким. Но франтовство это — особенного рода. Грушницкий сначала разыгрывает роль человека, безразличного к чинам и званиям, "драпируясь" в толстую солдатскую шинель. Но затем он, получив офицерский чин, меняет драпировку, рядясь в новенький мундир. В печоринской же одежде выражены одновременно два противоположные стремления. С одной стороны, — любовь к изысканному платью, щегольство ("бархатный сертучек его, застегнутый только на две нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепительно чистое белье, изобличавшее привычки порядочного человека"). С другой же стороны, — пренебрежение внешним видом одежды, безразличие к ней ("запачканные перчатки"). Одежда Печорина, если угодно, столь же "противоречива", как и черты характера, о которых говорят лицо, телосложение и манеры персонажа. Но такая деталь, как расстегнутые верхние пуговицы "сертучка", особенно важна. Печорин подчеркнуто демонстрирует чистоту и изысканность собственного белья, а это значит, что рисовка и позерство, обнаруживаемые Грушницким, в какой-то степени не чужды и ему.

Что же до печоринской женственной изнеженности, то А.М. Марченко как будто забыла очевидное: эта женственность (примеры которой — маленькая рука с худыми, очень тонкими пальцами, "нервическая слабость" тела, "женская нежность" кожи) сочетается с физической силой: "… стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой жизни и перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной жизни, ни бурями душевными<...>". Но и это свидетельство физической силы Печорина в свой черед двусмысленно, внутренне противоречиво: выражение "стройный, тонкий стан" традиционно в современной Лермонтову литературе применяется в описаниях женской, а не мужской внешности. Да и столь ли крепок и привычен к "переменам климатов" и к "трудностям кочевой жизни" Печорин на самом деле? Ведь ему вскоре суждено умереть, "возвращаясь из Персии"!

Глаза Печорина, действительно, не отражают "играющего воображения". Но говорит ли эта деталь об отсутствии у него самого дара воображения, художественной фантазии, как считает А.М. Марченко? Эпитет "играющее" придает словосочетанию "играющее воображение" особенный смысл: это нечто неглубокое, поверхностное. Подлинный же творческий дар лермонтовскому герою, конечно, присущ: иначе он не смог бы столь блестящее написать свой "Журнал". Перечитаем описание печоринских глаз: "Из-за полуопущенных ресниц они сияли каким-то фосфорическим блеском, если можно так выразиться. То не было отражение жара душевного или играющего воображения: то был блеск, подобный блеску гладкой стали, ослепительный, но холодный, взгляд его непродолжительный, но проницательный и тяжелый, оставлял по себе неприятное впечатление нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким, если б не был столь равнодушно спокоен".

В произведениях Лермонтова сталь ассоциируется с силой воли и разящим поэтическим словом: лирический герой уподобляется булатному, железному кинжалу (стихотворение "Кинжал"), ему "хочется <...> бросить" в глаза "толпе людской" "железный стих" (стихотворение "Как часто, пестрою толпою окружен..."), слово поэта ныне — это "клинок, / Покрытый ржавчиной презренья" (стихотворение "Поэт"). Соответственно, стальной блеск глаз Печорина не только свидетельствует о силе воли и об ожесточении, и об "охлаждении" души Печорина, но и сближает его с лирическим героем лермонтовской поэзии.

Внешность Печорина свидетельствует о незаурядности его натуры. Но в то же время портрет Печорина, принадлежащий повествователю — издателю "Журнала", обнаруживает некоторое сходство с описанием внешности Грушницкого, составленным самим Печориным. Вот печоринский портрет: "С первого взгляда на лицо его я бы не дал ему более двадцати трех лет, хотя после я готов был дать ему тридцать". А вот печоринское впечатление от внешности Грушницкого: "…ему на вид можно дать двадцать пять, хотя ему едва ли двадцать один год". Внешность обоих персонажей обманчива; скрывая их возраст, она этим напоминает маску. Конечно, это чисто поверхностное сходство, и оно еще ничего не говорит о подлинной похожести двух персонажей, но дополнительно соотносит их.

Портрет Грушницкого напоминает не только о Грушницком, но и самом Лермонтове. И повествователь, и затем княжна Мери говорят о тяжелом взгляде героя. Вот что пишут об этой детали В.А. Мануйлов и О.В. Миллер: "Автор придал своему герою свою собственную черту. До нас дошло много воспоминаний о Лермонтове, в которых единогласно отмечается, что взгляд Лермонтова был весьма пронзителен и тяжел и привыкнуть к нему было нелегко" (М.Ю. Лермонтов. Герой нашего времени. Предисловие В.А. Мануйлова. Комментарии В.А. Мануйлова и О.В. Миллер. СПб., 1996. С. 308). Итак, Лермонтов настойчиво указывает, что образ Печорина — не портрет автора, а при этом наделяет героя особенностью своей собственной внешности. Этот случай свидетельствует, что в романе соседствуют взаимоисключающие, противоречащие друг другу характеристики и что Лермонтов сознательно создавал такие противоречия.

Что касается загадочной "истории", за которую Печорин был переведен на Кавказ, то Лермонтов, по-видимому, намеренно допускает возможность двоякого толкования: может быть, это политическая "история", но столь же возможно, что это какой-то аморальный поступок. Конечно, Печорин — не Михаил Юрьевич Лермонтов, и писатель в предисловии к роману подчеркивал неправомерность отождествления героя и автора. Но всё же... Оба они офицеры, не по своей воле служащие на Кавказе, один — профессиональный литератор, другой, как сообщает повествователь и издатель, кажется, готовил свой "Журнал" для печати. В свете таких совпадений история Печорина приобретает политический смысл. Княгиня Лиговская убеждена, что обстоятельства для Печорина скоро переменятся к лучшему, и он, действительно, довольно быстро покидает Кавказскую армию. А.М.Марченко права: "неблагонадежный" человек едва ли мог рассчитывать на такую перемену участи. Но и уверенность Лиговской, и краткий срок печоринской кавказской службы имеют, по-видимому, другое значение в лермонтовском произведении. Прежде всего, автор подчеркивал таким образом, что княгиня не имеет оснований отвергнуть Печорина, если тот попросит у нее руки дочери. Писатель также стремился изобразить судьбу героя как непостоянную, а его жизнь как странствия скитальца: Печорин недолго прослужил на Кавказе, затем уехал в центральную Россию, потом, лет пять спустя, отправился в Персию, на обратном пути откуда умер.

Но все-таки и подозрения, что Печорин переведен на Кавказ за "историю" аморальную, а не политическую, отвергнуть невозможно. А вот с утверждением А.М.Марченко, что Печорин безнравствен, что он "хуже" Максима Максимыча и повествователя ("странствующего офицера"), а потому и зауряден, и неоригинален, согласиться невозможно. Да, Григорий Александрович Печорин эгоист до мозга костей, да, он может быть и циничным, и жестоким. Но ведь Лермонтов и не утверждает, что его герой — образец добродетели. Сказано же в предисловии к роману: "Герой Нашего Времени <...> — это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии". Впрочем, видеть в этих словах некое осуждение героя автором было бы опрометчиво. Это заявление не лишено мистифицирующего смысла: Байрон в предисловии к поэме "Паломничество Чайльд-Гарольда" тоже писал о том, что его герой безнравствен и порочен, а на самом деле Чайльд-Гарольд — поэтический двойник самого автора. Отношения автора и персонажа в "Герое нашего времени" далеко не столь просты, но и Лермонтов, и его читатели, воспитанные на произведениях английского поэта, не могли не сопоставлять эти два предисловия.

Романтизм опоэтизировал и отчасти оправдал порок. Для Печорина — литературного наследника романтических персонажей опасна не порочность как таковая, а "мелочность" в пороках. Но герой, заявляющий о своем демонизме, о "вампирическом" наслаждении, испытываемом при мысли о страданиях княжны Мери, — этот герой может заставить содрогнуться, но едва ли будет укорен в заурядности, в пошлости натуры. "Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига; его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится<...>" — в этих строках, завершающих повесть "Княжна Мери", трудно усмотреть свидетельство ограниченности, неглубины Печорина. Доказать же, что эти и подобные слова лермонтовского персонажа — игра, рисовка, практически невозможно. Впрочем, и полностью опровергнуть такие подозрения тоже не удастся...

Конечно, Печорин лишен простоты и душевной незамутненности Максима Максимыча. Но он не "хуже" этого персонажа, "естественного человека", просто он другой. Что же касается повествователя, то его преимущества перед Печориным вовсе не очевидны. Да, он любопытствующий путешественник, интересующийся историей Кавказского края; да, он литератор; да, ему симпатичен простодушный Максим Максимыч. Но и Печорин, быть может, не совсем безразличен к достопримечательностям Кавказа; и он ведет свой "Журнал" и думает о публикации некоторых фрагментов; он холоден при встрече с Максимом Максимычем — но что поделать, он не ощущает в бедном штабс-капитане своего друга. Но "Печорин и повествователь" — это отдельная тема, и подробнее о ней будет сказано чуть позже.