Смекни!
smekni.com

Герой русской поэзии XVIII века: истоки образа (стр. 2 из 6)

Исследования А. А. Шахматова расширяют хронологические рамки первого периода развития русской героики, развивая описание легендарных источников «Повести…» - Вышаты и его сына Яна Вышатича, сохранявших дружеские отношения с тремя поколениями летописцев. По Шахматову, основой российской героики стало сохраненное Вышатой и Яном предание о древнем новгородско-киевском роде, судьба семи поколений которого прослеживается в летописи. Этот род - от Яна Вышатича до воеводы Свенельда включает Люта Свенельдовича, Добрыню Лютовича, сына Добрыни Константина, сына Константина Остромира и сына новгородского посадника, давшего имя Остромирову Евангелию 1056 - 1057 года, Вышату Остромировича. Это родовое древо было описано в начале 1890-х годов археологом Д. И. Прозоровским. Таким образом, проясняется существование в летописях образного ряда героев, соседствующее с рядом князей-Рюриковичей. Как справедливо было замечено различными исследователями, в образе князя персонифицировались патриотические настроения летописца. Слава князя была для него тождественна славе Руси, славе родного народа, православной веры. Все эти краеугольные для патриотизма понятия оказываются слитыми воедино в системе ценностей, предлагаемой летописцем. Влиятельность пантеона героев-Свенельдовичей объясняется общей влиятельностью этого новгородско-киевского рода и ролью его представителей в становлении древнерусской книжности вообще и летописного цикла в частности. И в XVIII веке сохранится разделение образов русской героики на образы монархов и немонархов; две эти группы образов имеют типические различия.

Позже литература разрабатывает образы героев в разных жанрах - и некоторые из таких образов (например, князь Дмитрий Донской) остались в нашей поэзии навсегда. Рост жанрового разнообразия происходит на фоне роста идеологической необходимости создания героических образов: этого требуют нужды национального самосознания. Исследователь древнерусской литературы пишет о XIV веке: «Вырабатывается жанр витиеватых и пышных «похвал», первоначально обращенных к славянским святым, покровительствовавшим победам соотечественников. В Болгарии эти первые похвалы составляются Иоанну Рыльскому и Илариону Мегленскому; в России одно из первых произведений этого нового литературного течения посвящено великому организатору Куликовской победы - Дмитрию Донскому (слово «О житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русьскаго»). Оно отчетливо сказывается в житиях Стефана Пермского и Сергия Радонежского, составленных замечательным писателем конца XIV - начала XV в.в. Епифанием Премудрым. Наконец, новый стиль отчетливо сказывается в переводах исторических произведений (в Хронике Манассии, в «Троянской притче» и др.), интерес к которым неизменно растет с общим подъемом национального самосознания русского народа». Рос интерес к героям, к эпосу - и этот процесс был параллелен процессу образования литературной среды.

Анализ системы героических образов в древнерусской литературе мы находим в работе Д. С. Лихачева «Человек в литературе Древней Руси» - исследователь показывает, что литературно обогащенные характеры появляются у нас только начиная с Ивана Грозного, а действительно яркой галерея летописных героев становится в XVII веке. Лихачев фиксирует усложнение образов героев в эту эпоху: «Прямолинейность прежних летописных характеристик по немногим рубрикам (либо законченный злодей, либо герой добродетели) исчезает в произведениях начала XVII в. Прямолинейность предшествующих характеристик отброшена - и с какою решительностью! Вслед за второй редакцией Хронографа наиболее резко сказывается новый тип характеристик во «Временнике» Ивана Тимофеева. Характеристика Грозного составлена Иваном Тимофеевым из риторической похвалы ему и самого страстного осуждения его «пламенного гнева». «…» Тимофеев дает разностороннюю и очень сложную характеристику Борису Годунову и утверждает, что обязан говорить и о злых, и о добрых его делах: «И яже злоба о Борисе извещана бе, должно есть и благодеяний его к мирови не утаити». «…» Автора уже не смущает изменчивость характеров, как не смущают и контрасты в них». Эволюция, о которой пишет Д. С. Лихачев, образует этап, предшествующий творчеству Симеона Полоцкого и поэтов его круга, художественно переосмысливших героические образы царей.

В эпической поэзии каждого народа огромное значение имеет патриотическая идея и, соответственно, идея прославления героев. Эта закономерность относится и к «Слову о полку Игореве». Если рассматривать влияние эпического жанра на поэзию XVIII века, нужно отметить, что в истории мировой поэзии существуют примеры весьма сильного влияния древнего эпоса на индивидуальный стиль поэтов нового времени. Примером здесь может служить история армянской поэзии, в которой патриотическая тема остается основной, так как она была пронзительно сильной и в армянском эпосе «Давид Сасунский», целиком посвященном борьбе армянского народа против дехристианизирующих завоевателей, против разнообразных поработителей, а также против явлений, разъедавших общество, государство и культуру изнутри (на всех означенных фронтах проявляет себя в былинах и Илья Муромец). До сих пор эта тема в различных вариациях является магистральной для армянской поэзии; отметим публицистически острое замечание по этому поводу, сделанное известным современным поэтом-переводчиком В. Л. Топоровым: «Поэтически бесплоден, оказывается, национализм сам по себе - не как разовый всплеск чувств типа «О Русь моя! жена моя», но как постоянное - и главное - состояние души. <…> Но если русская поэзия - или, допустим, грузинская - к профессиональному патриотизму не сводится, то армянский поэт - патриот и националист профессиональный, такова же и его армянская аудитория».

В XVII веке с усилением внимания литературы к светской жизни первыми собственно героическими образами поэзии стали образы царей. О традиции героизации царей в русской поэзии того времени писал академик А. М. Панченко, связывая зарождающуюся в то время традицию с «секуляризацией культуры». Первым поэтом, создавшим образ царя-героя, по Панченко, является Симеон Полоцкий: «Симеон Полоцкий утвердил в русском сознании культурную пару поэт - монарх. Для Симеона это была не только отвлеченная, но живая и житейская проблема: ведь сам он - первый в истории Москвы профессиональный стихотворец». Симеон Полоцкий в истории русской литературы остался как родоначальник многих, в будущем весьма плодотворных линий. Важнейшую для Симеона Полоцкого линию в русской поэзии тот же А. М. Панченко называет «панегирической» и отмечает ее смысловую неоднозначность, замеченную еще Пушкиным: «В ней (в «панегирической струе в русской поэзии» - прим. А. З.) ощущается драматизм, и он неизбежен, если поэт заботится о публичной репутации. Он не просто «воспевает», он дает монарху советы, «печалуется» перед ним, действительно усваивает пастырские функции».

Итак, панегирик в просветительских целях, а герой - идеальный монарх, олицетворяющий необходимые, по убеждениям поэта, добродетели. И ещё одна функция панегирической поэзии, имеющая место в стиле Симеона Полоцкого, - это стремление приблизиться к государю, чтобы положительно влиять на него своими добродетелями и талантом. Об этом писал Пушкин в программном стихотворении «Друзьям», которое завершило полемику по поводу «Стансов» («В надежде славы и добра…»), наванных Панченко «последним отголоском традиции» панегирической поэзии, посвященной царям:

Беда стране, где раб и льстец

Одни приближены к престолу,

А небом избранный певец

Молчит, потупя очи долу.

Действительно, пушкинские стансы как публицистическая реплика тождественны «Видению Мурзы» Г. Р. Державина, а также поэтическим и эпистолярным выступлениям В. А. Жуковского, в которых последний объясняет свою верноподданность в просветительском духе.

Нельзя забывать и о роли, пожалуй, самого яркого героя (и автора) русской литературы XVII века, оказавшего достаточно сильное влияние на развитие всей нашей культуры, а на систему героических образов - в особенности. «Житие протопопа Аввакума» - произведение, преподносящее нашему читателю столь своеобразную (и, несомненно, героическую) личность, было новым словом в русской героике, уже сочетавшей (при всей болезненности такого сочетания в проповедническо-исповедальном сочинении Аввакума) церковные и светские мотивы. Аввакумом предлагаются весьма жесткие (заметим, что под влиянием присущей Аввакуму эмоциональности система критериев оказывается весьма противоречивой) критерии героического: во-первых, герою свойственна крайняя степень убежденности в собственной правоте, он - человек, наиболее приближенный к истине, и потому ему многое позволено. Во-вторых, он самоотвержен, бесстрашен, упрям, честен. В-третьих (и здесь имеет место тонкий психологизм), герой не лишен некоторой сентиментальности, проявляющейся, например, в его отношении к жене. Последнее качество оказывается наиболее привлекательным для расширяющихся рядов читающей публики, которой был необходим герой, располагающий к себе не только громкими подвигами, но и теплыми человеческими качествами. В суровейшем Аввакуме такие качества проступают. Ко всем этим наблюдениям следует добавить банальное, лежащее на поверхности: Аввакум в житии выступает и в роли автора, и в качестве героя. Это обстоятельство чрезвычайно важно для анализа любого мотива, любой линии аввакумовской одиссеи.

Важным в процессе формирования русской героики было и такое произведение как «Повесть о смерти воеводы М. В. Скопина-Шуйского» (до 1612 года), отразившая противоречивую героику Смутного времени и принципы понимания героического образа, свойственные для той грозной и в целом нехарактерной для российской истории поры. М. В. Скопин-Шуйский - замечательный полководец и первый кандидат на роль спасителя России от польского нашествия и национального героя в Смуту, чья жизнь рано прервалась. Образ Скопина-Шуйского предшествовал развитым в русской литературе героическим образам Пожарского, Петра Великого, Суворова, Кутузова; он важен как пример первого проявления героического архетипа в применении к новой России, к России конца XVI - начала XVII века. Значение героя передается автором повести через ритуальные плачи и причитания (от плача матери и жены до всенародной скорби), связанные и с библейской традицией.