Смекни!
smekni.com

Литература эпохи Слова о полку Игореве (стр. 3 из 5)

Патерик относится к тому времени, когда происходило становление феодального быта, устанавливался этикет - этикет поведения, этикет воинский, княжеский, монашеский. Каждое сословие в это время предстает в литературе как бы в своем геральдическом знаке, изображающем его в момент исполнения им его высшего сословного долга: князь выезжает на битву впереди войска и первым ломает в битве копье (т. е. начинает битву); подручные князя ездят у стремени своего главы; отроки предстоят перед князем; бояре заседают в совете ("бояре думающие"); крестьяне пашут и т. д. Характерен тот образ работающего монаха, который дает Киево-Печерский патерик: "Многажды же великому Никону седящу и строащу книгы, и блаженому (Феодосию - Д.Л.) въскрай его седящу и прядущу вервие еже на потребу таковому делу. Таково бе того (Феодосия - Д.Л.) смирение и простота". Сравните в патерике другую идиллическую сценку с тем же Феодосием: Ларион "беяше бо книгам хитр писати, и съй по вся дъни и нощи писаше книгы в келии блаженнаго отца Феодосия, оному же (т. е. Феодосию - Д.Л.) псалтыр поющу усты тихо и рукама прядуща вълну или ино кое дело..." "Делание" книг (их писание, переплетание и проч.) - это одно из важнейших монашеских занятий. Но есть и другие. Патерик замечателен тем, что живописует и эти занятия монахов помимо молитвы и бдения - в садоводстве, в приготовлении пищи, а иногда и в руководстве строительными работами. В последнем случае описываются в патерике и конфликты, возникающие между работниками, нанятыми со стороны, и монастырем. Не всегда идеально ведут себя и сами монахи. В них сказываются и дурные черты характера, и разные слабости. Однако конфликты в конце концов прекращаются и монашеская идиллия восстанавливается. Патерик, с одной стороны, показывает нам становление на Руси нового литературного жанра, с другой же стороны, параллельно этому - становление на Руси феодального быта и феодальных идеалов поведения. Восхваляя или осуждая, авторы патерика и в том, и в другом случае пропагандировали идеальные с их точки зрения отношения внутри монастыря и с окружающим его обществом - князем в первую очередь. * * * Становление литературных жанров, как и становление опять-таки быта, в целом рисует нам и другое знаменитое произведение того времени - "Моление Даниила Заточника". Это произведение во многом загадочное, но и безусловно замечательное. Не ясен прежде всего главный персонаж - он же и предполагаемый автор "Моления" - Даниил Заточник: кто он по своему социальному положению, чьи интересы он выражает, какому князю служит. Не ясна и жанровая принадлежность произведения. "Загадочность" "Моления" не случайна - это результат того, что сама литература находилась в XI - XIII веках в процессе жанрообразования, а общество было обществом несформировавшимся, становящимся, находящимся в процессе классообразования. Если принять во внимание эту неустойчивость общества и всеобщее стремление обрести эту устойчивость, в частности в литературе, где шли поиски новых жанров, отвечающих задачам русской действительности, то объяснение "Моления" может быть дано такое. В византийской и древнерусской литературе еще в XI веке существовали сборники изречений. В частности, известен был в Древней Руси "Стословец" Геннадия - сочинение, возможно, и древнерусское. Но в этих сборниках изречения не располагались в каком-нибудь стройном порядке. Каждое изречение имело самодовлеющее значение. "Моление" - это тоже в какой-то мере сборник изречений, но нанизанных на определенный и довольно острый сюжет: бедный, зависимый, а может быть, и сосланный человек размышляет над тем, как ему выбраться из своего тяжелого положения, прикидывает различные жизненные ситуации, которые помогли бы ему выбраться из его унижений, и обращается к князю с разными мольбами. Положение, знакомое различным эпохам, но особенно острое для эпохи совершающегося классообразования. Мысленно примеривая себя к разным жизненным ситуациям, Даниил шутит над собой. Он вымаливает у князя милость, может быть - подачку, стремится рассмешить князя или поразить остроумием. Среди его шуток - предложение жениться на богатой, но "злообразной" жене и изображение этой жены: это как бы сценки для пирушек, на которых присутствуют только мужчины. Восхваляя силу князя и преувеличивая, может быть, свою нищету, Даниил вносит оттенок иронии и в свои похвалы князю. И все же заканчивается "Моление" вполне серьезным превознесением силы князя и мольбой к богу дать "князю нашему Самсонову силу, храбрость Александрову (Александра Македонского - Д.Л.), Иосифль разум, мудрость Соломоню и хитрость (искусность - Д.Л.) Давидову и умножи, господи, вся человекы под нози его". Последняя просьба к богу особенно характерна. В огромных пространствах Русской земли людей было немного. Обязанностью князя было привлечь в свои владения как можно больше крестьян, "блюсти смерд", то есть умерять их эксплуатацию отдельными феодалами в интересах всего класса феодалов в целом, и давать крестьянам надежную защиту от набегов половцев. * * * Широкое видение Русской земли, как бы "панорамное зрение", которое, с одной стороны, охватывало Руси одновременно в разных ее концах и заставляло воспринимать происходившие в ней события в глубокой исторической перспективе (основные признаки монументально-исторического стиля), а с другой - заставляло писателей и читателей древнерусских произведений XII - начала XIII века интересоваться и окружающими Русь странами. Этот интерес особенно характерен для Галицко-Волынского летописания, вошедшего в состав сохранившейся др нашего времени Ипатьевской летописи. В последней мы постоянно находим сведения об отношениях с Венгрией, Польшей, Литвой, Византией, половцами. Русская земля мыслится не только во всей ее широте, но и как часть вселенной, во всяком случае - как часть христианского мира. Этому осознанию Руси как части вселенной служил жанр "хождений" в "Святую землю" и в Царьград. Это были два центра мировой истории и мира в его целом. Приобщение к этим центрам воспринималось как приобщение к мировому единству. Паломники и простые путешественники как бы удостоверялись в своих путешествиях, что мир как целое существует, существует и "священная" история мира. Первым из "хождений" было "Хождение в Святую землю игумена Даниила". Путешествия в Палестину, на Афон и в Константинополь совершались и до XII века. На Афоне был, например, основатель Киево-Печерского монастыря Антоний, путешествовал туда же игумен Варлаам, но только игумен Даниил оставил об этом путешествии в Палестину подробные и знаменательные записки. Его записки обращены ко всем русским, кто хотел бы вслед за ним совершить паломничество в те же места. Это своего рода путеводитель: подробный и наставительный. Он свидетельствует о чувстве неразрывной связи всей Русской земли с тогдашним религиозным центром мира, и не случайно, что в Иерусалиме игумен Даниил возжигает кадило у гроба господня "от всей Русской земли", а не только от своего монастыря или княжества. Даниил был в Палестине, когда она находилась в руках крестоносцев. Он был принят королем Балдуином как представитель Русской земли с особенным почетом. Он пишет сам о себе как об "игумене русском", а не какого-то отдельного монастыря. В "Хождении" Даниила поражает его подготовленность к этому путешествию. Он знает историю тех мест, где он бывал, и соответственно сам выбирает свой марштур. Такую же осведомленность он предполагает в своих читателях. В своем сочинении он как бы сверяет свои знания с виденным и дополняет уже известные сведения сообщением о сохранности памятников, их размерах, расстояниях между памятными местами, о почитании их среди местного населения и у паломников. По многим признакам можно считать Даниила выходцем из одного из южных княжеств, однако это никак не сказывается "идеологически". В конце XII века ходил в "Святую землю" и в Царьград новгородец Добрыня Ядрейкович, и он также составил описание своего путешествия - как своего рода путеводитель будущим русским ходокам. Когда в 1204 году крестоносцы захватили и разграбили Константинополь, - это событие глубоко потрясло Русь. Один из русских, находившихся в то время в Константинополе, составил о взятии Константинополя крестоносцами подробную повесть - одно из самых детальных и обстоятельных описаний этого события. Русский автор этой повести показал свою глубокую осведомленность в византийских событиях, описал мотивы тех или иных действий обеих сторон и остро почувствовал трагичность происходящего. Повесть составлена одновременно и умело и просто. Автор не только видел некоторые из событий собственными глазами, но и слышал о них от других - от греков. Впоследствии повесть была включена не только в сочинения по всемирной истории ("Еллинский и Римский летописец"), но и в Новгородскую летопись: Новгород, стремившийся к церковной самостоятельности от Киева, был особенно тесно связан с Константинополем, несмотря на свою крайнюю отдаленность от него, и новгородцев глубоко интересовало все, что там происходило. Интерес к мировой истории отразился также в распространении переводных и компилятивных сочинений по всемирной истории - особенно по истории библейской и византийской - с захватом истории Греции и Рима. Особенно большое значение имел в это время "Еллинский и Римский летописец". Под "Еллинским летописцем" разумелось описание языческой части мировой истории, под "Римским" - история христианских государств: Рима Первого, западного, и Рима Второго, восточного, связь с которым ощущалась на Руси не только по церковной линии, но и, в широком смысле, - по культурной. О мудрости мироустройства подробно говорил "Шестоднев" Иоанна Экзарха Болгарского. Это сочинение оказывало сильное влияние на всю русскую литературу и отчасти на изобразительное искусство вплоть до XVIII века. Это было любимое произведение русских читателей, интересовавшихся смыслом не только всего преходящего, но и всего "вечно" устроенного. "Шестоднев" рассказывал о творении мира в шесть дней (отсюда и его название) и о целесообразности всего в нем существующего, о саморегулировке всего в природе и самоочищении мира, о круговороте воды, о целесообразности всего живущего, о красоте моря - его набегающих на песчаный берег волнах, - разумности расселения в мире рыб и птиц и о многом другом. Человек был представлен в этом сочинении как центр вселенной, ради которого живет и совершается все в природе и который нравственно отвечает поэтому за все то, что его окружает и ему, в сущности, принадлежит и подчиняется. Все переводные или перешедшие к нам из Болгарии сочинения как нельзя лучше соответствовали стилю монументального историзма, в рамках которого воспринимался мир в Древней Руси XII - XIII веков. Большинство апокрифов, патеричных рассказов Синайского или Азбучного патериков, сборников изречений учили древнерусского читателя тому же широкому видению, умению за случайным и преходящим угадывать нечто значительное и "вечное". В тесной связи с произведениями, перенесенными к нам из Болгарии и Византии, находились те русские оригинальные сочинения, которые были написаны в строгих рамках традиционных жанров. Русская литература в XII и начале XIII века, как мы уже видели, постоянно пыталась создать и развивать свои собственные жанры, способные наилучшим образом ответить потребностям русской действительности. Даже многие традиционные жанры претерпевали значительные изменения - как, например, жития святых, проповеди, поучения, в которых все сильнее и сильнее вторгались политические мотивы. Однако жанр торжественной проповеди сохранился почти без изменений, и в нем древнерусские писатели достигли большого искусства. Таковы были, например, "Слова" Кирилла, епископа Туроского, переписывавшиеся в древнерусских и южнославянских рукописях наряду с произведениями лучших древнехристианских и византийских ораторов: в первую очередь - наиболее авторитетного в Древней Руси отца церкви - Иоанна Златоуста. "Слова" Кирилла Туровского, посвященные тем или иным церковным праздникам, составлены по самым высоким канонам византийского ораторства, отличаются удивительным изяществом языка, расчетливо учитывающего устное произнесение в церкви при большом стечении молящихся. По-своему - это тоже произведения монументально-исторического стиля и монументально-исторического мышления. Кирилл в каждом из своих "Слов" напоминает слушателям о "вечном смысле" происходящего, о своеобразном священном круговороте праздничного годового цикла. Он приглашал своих слушателей воспарить умом и сердцем, взглянуть на совершающийся праздник как на своего рода вечное действо, существующее "ныне и присно" (т. е. сейчас и всегда). Очень мало дошло до нас от писаний Климента Смолятича - митрополита из русских, поставленного в Киеве, как в свое время и Иларион, без санкции константинопольского патриарха. Сохранилось лишь его послание некоему священнику Фоме. Это - часть их переписки (а переписка была очень характерна, как уже говорилось, для этого времени), которая велась киевским митрополитом Климентом Смолятичем (он было одно время епископом в Смоленске) с князем Ростиславом Мстиславичем и его священником Фомой. Но эта часть позволяет говорить, что переписка в целом велась по общемировоззренческим вопросам и касалась литературных принципов. Фома обвиняет Климента в том, что он увлекается языческой философией, и, в частности, высказываниями Гомера, Аристотеля и Платона. Это не означает, что Климент хорошо их знал. По-видимому, Климент цитировал греческих философов по сборникам изречений, которые были широко распространены в то время, но все же отзывы летописи о Клименте как о "книжнике" и "философе" свидетельствуют о высокой культуре этого писателя, сочинения которого, к сожалению, в основном до нас не сохранились, хотя летопись и говорит о том, что он был автором "многих" произведений. * * * Кульминация всех идейно-стилистических особенностей литературы XII века - гениальный памятник "Слово о полку Игореве". По своим идеям "Слово о полку Игореве" не было одиноким памятником. В сущности вся русская литература XII века пронизана идеей необходимости единения, - особенно единения княжеского, сплочения военного и прекращения усобиц. Литература противостоит печальной действительности. Она отталкивается от нее, призывает к ее исправлению. В этом своеобразная диалектика отношений литературы и действительности. С одной стороны, она порождена действительностью и не может сказать ничего, чего не было бы в этой действительности или в существующей в это время литературной традиции ("вторичной действительности" своего времени); с другой стороны - литература идет впереди своего времени. Это особенно характерно для русской литературы, которая всегда стремилась к исправлению общественных недостатков. На этом передовом характере литературы строился весь общественный авторитет русской литературы. И этот общественный авторитет она стала завоевывать с самого начала, но особенно в XII веке, в эпоху, когда литература составила большую общественную силу, - эпоху "Слова о полку Игореве". "Слово о полку Игореве" посвящено походу 1185 года на половцев новгород-северского князя Игоря Святославича и написано, очевидно, под свежим впечатлением от его поражения. Но по существу настоящим героем этого произведения является вся Русская земля, взятая в широчайших географических и исторических пределах. Вот в этом широком охвате Русской земли и заключена конкретность призыва автора к единству всех русских княжеств: автор сознает реальное и художественное их единство, их историческую общность и, следовательно, трагичность разрыва между печальной действительностью Руси, ввергнутой в раздоры князей, и идеальным и возможным величием ее истории, ее природы, находящейся в сочувственном единении с русским народом. Повествование в "Слове о полку Игореве" непрерывно переходит из одного географического пункта в другой. Автор "Слова" постоянно охватывает крайние географические точки своими призывами к единению, обращениями к отдельным князьям. "Золотое слово" Святослава Киевского обходит всю Русскую землю по окружности - ее самые крайние точки. Мифическое существо "Див" кличет на вершине дерева, велить послушать земле неведомой, Волге, и Поморию, и Сурожу, и Корсуню, и Тмутороканскому болвану на Черном море. Жена Игоря Ярославна плачет на самой высокой точке Путивля, в котором она скрывалась во время пленения Игоря, - на крепостной стене, над заливными лугами Сейма, обращаясь к солнцу, ветру, Днепру. Девицы после возвращения Игоря из плена поют на далеком Дунае, их голоса вьются через море [4] до Киева. Каждое действие воспринимается как бы с огромной высоты. Благодаря этому и сама битва Игоря с половцами приобретает всесветные размеры: черные тучи, символизирующие врагов Руси, движутся от самого моря. Дождь идет стрелами с Дона великого. Ветры веют стрелами с моря. Битва как бы наполняет собой всю степь. "Слово" постоянно говорит о "славе" князей - нынешних и умерших - и также в этих широчайших пределах. От войска Романа и Мстислава дрогнула земля и многие страны - Хинова, Литва, Ятвяги, Деремела, и половцы копья свои повергли и головы свои склонили под те мечи булатные. Князю Святославу Киевскому поют славу немцы и венецианцы, греки и моравы. Пространственные формы приобретают в "Слове" и такие понятия, как "тоска", "печаль", "грозы": они текут по Русской земле, воспринимаются в широких географических пределах, почти как нечто материальное и ландшафтное. Стиль монументального историзма сказывается в "Слове" и в попытках передать действие как столкновение сил, как передвижение больших масс. Действующие лица переносятся в "Слове" с большой быстротой: постоянно в походе Игорь, парадируют в быстрой езде "кмети" - куряне, в быстрых переездах Олег Гориславич и Всеслав Полоцкий. Последний, обернувшись волком, достигает за одну ночь Тмуторокани, слышит в киеве колокольный звон из Полоцка и т. д. Неподвижен великий князь Святослав Киевский, но его "золотое слово" обращено с Киева "на горах", где он сидит, ко всем русским князьям и обходит по кругу всех русских князей по границам Руси. Движется не он, но зато движется все вокруг него. Он господствует над движением русских князей, управляет их движением. То же самое и Ярослав Осмомысл. Он неподвижен высоко на своем златокованном столе в Галиче, но его железные полки подпирают горы угорские, он мечет бремены через облака, рядит суды до Дуная, грозы его по землям текут, и он отворяет врата Киеву. В таком же церемониальном положении изображен и Всеволод Суздальский, готовый вычерпать шлемами Дон, расплескать веслами Волгу, полететь к Киеву. Великий князь церемониально неподвижен, но он среди движения. Вообще церемониальность играет существенную роль в стиле монументального историзма и, ссответственно, - в "Слове о полку Игореве". Не случайно в "Слове" так часто говорится о таких церемониальных формах народного творчества, как слава и плач. Боян поет славу старому Ярославу и храброму Мстиславу, он свивает славы "оба полы сего времени" и исполняет славу князьям на своем струнном музыкальном инструменте. Славу поют Святославу иноземцы. Говорится в "Слове" о плаче русских жен, о пении славы девиц на Дунае, приводится плач Ярославны. Описан и упомянут в "Слове" целый ряд церемониальных положений: обращение Игоря к войску, звон славы в Киеве: "Звенитъ слава въ Кыеве... стоять стязи въ Путивле". Игорь вступает в золотое стремя - момент тоже церемониальный. После первой победы Игорю подносят "черьленъ стягъ, белую хорюговь, черьлену чолку, сребрено стружие". В церемониальном положении изображен "на борони" Яр-Тур Всеволод. О пленении Игоря сообщается как о церемониальном пересаживании из золотого княжеского седла в седло кощеево (рабское). Своеобразно церемониальное положение Всеслава Полоцкого: он добывает себе Киев, как "девицу любу", скакнув на коне и дотронувшись стружием (древком копья) до золотого киевского стола, что напоминает сватовство к невесте в русской сказке (Иванушка скачет на коне и успевает снять кольцо с руки царевны, сидящей высоко в тереме). Церемониален плач Ярославны. Она плачет открыто, при всех, на самом видном месте Путивля. Наконец, завершается "Слово" великолепной церемонией въезда Игоря в Киев и пением ему славы в разных концах Руси. Церемониальность и монументализм XII века сочетается в "Слове" и с тем, что каждое событие воспринимается в ней в большой исторической перспективе. В "Слове" постоянно говорится о дедах и внуках, о славе дедов и прадедов, об "Ольговом гнезде" (Олег Святославич - дед Игоря). Сам автор "Слова" - внук Бояна, ветры - "Стрибожи внуки", русское войско - "силы даждьбожа внука", Ярослав Черниговский с подвластными ему войсками ковуев звонят в "прадеднюю славу". Изяслав Василькович "притрепал" славу деду своему Всеславу Полоцкому. Внуков последнего призывают понизить свои стяги - признать себе побежденными в междуусобных битвах и т. д. и т. д. Для того, чтобы опоэтизировать события, современные походу Игоря, автор привлекает русскую историю XI века. Свои поэтические сопоставления автор "Слова" делает с историей Олега Святославича и Всеслава Полоцкого, с битвой Бориса Вячеславича на Нежатиной Ниве, с гибелью в реке Стугне юноши князя Ростислава, с поединком Мстислава Тмутороканского и Редеди. Это все события XI века - "дедовские" по времени. Автор вспоминает певца Бояна - также XI века. В "Слове о полку Игореве" остро ощущается воздух русской истории. Повторяем: "Слово" принадлежит монументально-историческому стилю, который не только определял внешнюю форму произведений, но был глубоко идеологичен и лучше всего мог выразить представления о единстве Руси - в географическом и историческом осмыслении этого понятия. Впоследствии, когда "Задонщина" заимствовала из "Слова" ряд формул, образов и положений, она оказалась неспособной заимствовать от него эту самую характерную и самую важную черту художественной системы "Слова" - его монументальность и глубокий средневековый историзм, придающий "Слову" при всей его лиричности своеобразную эпичность: это как бы плач и слава всей Русской земле в ее огромных пределах и в ее глубоко исторической перспективе. Монументально-исторический стиль возник вместе с русской литературой. На первых порах (в XI в.) он выражал собой преодоление страха перед пространством, появление широкого видения мира, возникновение исторического сознания и ощущение своей связи с окружающим Русь миром, с мировой историей. В эпоху усиленного дробления Руси на отдельные княжества монументально-исторический стиль усложнил свои "идеологические функции": он был идеальным выражением сознания единства всей Русской земли. В "Слове о полку Игореве" он был теснейшим образом связан с его призывом к единению, к защите пространства Руси, к динамизму обороны. Благодаря тому, что монументализм выражался в эту эпоху по преимуществу с помощью изображения быстроты передвижения в огромных пространствах, - очень небольшое по своим размерам "Слово" производило исключительно сильное впечатление непосредственным ощущением единства всей Русской земли как живого огромного существа. Оно сумело соединить лирическое отношение к Руси с эпическим, историю Руси с походом Игоря Святославича, рассказать о несчастных последствиях одного, казалось бы небольшого, похода для всей Руси. По точному определению академика А. С. Орлова: "Героем "Слова" является "Русская земля", добытая и устроенная трудом великим всего Русского народа" [5]. "Слово о полку Игореве" не было одиноким памятником своего времени. Это ясно не только потому, что оно принадлежало тому же стилю монументального историзма, к которому принадлежали и все другие произведения того же времени. Это ясно и не потому также, что в нем отразилось то же сознание единства Руси, которым жили все русские произведения XII - первой трети XIII века. В "Слове о полку Игореве" есть и прямые совпадения с летописью (главным образом с Киевской в составе Ипатьевской) и с отдельными произведениями. Стоит в этой связи остановиться на слове, которое было произнесено 2 мая 1175 года в день празднования памяти Бориса и Глеба в черниговском соборе неизвестным автором, - "Слове о князьях". Оно, очевидно, не случайно предшествует "Слову о полку Игореве" и при этом возникает в том самом родовом гнезде "ольговичей", с которым были тесно связаны герои "Слова" - Игорь Святославич Новгород-Северский, Святослав Всеволодович Киевский и брат Игоря - Всеволод Буй-Тур. В "Слове о князьях" Борисе и Глебе, погибших мученической смертью от руки подосланных их старшим братом Святополком убийц, восхваляется безропотное подчинение старшему брату и осуждаются княжеские усобицы - усобицы, возникающие иногда "за малую обиду" (ср. в "Слове о полку Игореве": "И начяше князи про малое се великое мълвити"). В междуусобиях князья лишаются "чести славы" (ср. в "Слове...": ...уже бо выскочисте изъ дедней славе"). Даже в службе XII века "Покрову", празднику русскому по своему происхождению, мы находим поэтические строки, осуждающие братоубийственные раздоры князей. В службе этой говорится о вражеских стрелах, летящих "во тьме разделения нашего". * * * Несомненно, что период со второй четверти XII века и по 1237 год (год нашествия Батыя) был периодом самого интенсивного становления жанровых и идейных особенностей русской литературы на всем обширном пространстве Русской земли - от Новгорода на севере и до ее границы со степью на юге, от Галича и Владимира-Волынского на юго-западе и до Минска, Турова и Витебска на северо-западе, а оттуда - до Волги на востоке. Литература разнообразна по жанрам, по стилистическим особенностям языка и вместе с тем удивительно едина по своим идеалам и политическим устремлениям: она не имеет одного центра и вместе с тем не провинциальна, она продолжает традиции XI века и одновременно обогащает эти традиции различными новизнами. Старое и новое, чужеземное и свое - местное, возникшее в самых различных, раскинутых по всей Русской земле городских и монастырских центрах, церковное и светское в самых различных сочетаниях - определяют удивительное богатство литературы этого периода. В пору, когда между отдельными княжествами распадались экономические и политические связи, в литературе возникло прямо противоположное явление - стремление к объединению, утверждались идеи объединения Руси, развивались конкретные литературные связи, стремление к переписке, к взаимопополнению отдельных произведений в разных частях Русской земли. Вопреки утвердившемуся в литературоведении мнению о делении литературы на "областные кусты" [6], литература на самом деле сильнейшим образом тяготела к "перекрестному творчеству". Литература мыслится в этот ответственнейший период ее истории прежде всего как общение людей между собой, как укрепление единомыслия, как проповедь идей единства. Одной из форм этого общения становится переписка, другой - устное, прочитанное слово, обращенное к многочисленным слушателям, третьей - обращение к потомкам, попытка закрепить настоящее и прошлое для будущего. Во всех этих случаях это общение коллективное или становящееся коллективным в процессе переписки - многих летописцев, многих авторов, многих переписчиков и редакторов произведений, стремившихся вложить в произведение свой личный опыт и при этом пишущих в разных концах Русской земли - "Русского мира", как его называл Киево-Печерский патерик. Коллективность (в авторстве и в чтении произведения), разнотерриториальность создания - важная черта стиля монументализма, сложившегося в своих существенных чертах еще в XI веке, но в XII веке приобретшего особенно острое идеологическое наполнение. Литературное самосознание, начиная со второй четверти XII по начало XIII века, не только определялось монументально-историческим стилем, но в значительной мере накладывало свой отпечаток на этот стиль, сообщало ему не только внешнюю монументальность, но и монументальность идейного воздействия на русскую действительность. Исторический монументализм согласовывался с той громадной обязанностью, которая легла на литературу, - сохранение единства Руси. Именно это обязанность объясняет нам то, что за перо брались люди, облеченные властью и авторитетом, - киевский князь Владимир Мономах, а может быть, и его сын Мстислав Великий - новгородский, возможно - владимирский князь Андрей Боголюбский (гипотеза Н. Н. Воронина), митрополит Климент, владимирский епископ Симон и многие другие. Если можно говорить в XII веке о Русской земле как о едином целом, то это целое было воплощено прежде всего в языке, в исторической и культурной общности, однако самосознание этого единства было выражено только в литературе - единой и зовущей к единству. Литература явилась живым воплощением единства Руси. Краткий разрыв между единством всей русской литературы и отсутствием этого единства в политической и экономической жизни страны, военная слабость как следствие этого разъединения, - придали русской литературе особый трагический характер, сильнее всего выразившийся в характернейшем произведении этого периода - "Слове о полку Игореве". Однако этот же разрыв способствовал росту общественного авторитета литературы. Она становится важнейшим фактором сохранения единства, значительной исторической силой. Все изложенное объясняет нам ту особую роль, которую отныне стала играть русская литература в русской истории, и то обстоятельство, почему так высоко был поднят ее моральный авторитет в русском обществе. Эту роль и этот авторитет русская литература сохранит и впоследствии - вплоть до нашего времени. Период литературного развития, начавшийся непосредственно после смерти Владимира Мономаха, когда утеря единства Руси стала несомненным фактом, и закончившийся с полным разгромом Руси во время нашествия Батыя, подготовил собой ту мужественность, с которой в русской литературе были встречены эти катастрофические события разгрома Руси. Сознание своего долга, сознание единства, вера в будущее освобождение - все это оказалось как никогда важно в пору страшного иноземного владычества.