Смекни!
smekni.com

Религиозные памятники Евпатории (стр. 2 из 6)

Собираясь в мечеть, женщины надевали много дорогих ук­рашений. На всякий случай. Если муж долго отсутствовал, не при­сылая вестей, или жестоко обращался с женой, она была вправе подать на него в суд, требуя наказания. Но нельзя и супруге забы­вать о своей зависимости. Ведь стоило мужу трижды произнести в мечети слово «таллак» (развожусь!), брак считался расторгнутым, и жена уходила к родителям, в чем стояла — то есть, со всеми своими драгоценностями. Женщины верили (и вряд ли часто ошибались), что чем больше будет на них золота и серебра, тем серьезней, заду­мается муж, прежде чем произнести роковое слово.

Когда-то рядом с Джума-Джами был небольшой источник, под которым прихожане омывали руки и ноги; из него можно было испить чистейшей воды. Сейчас на этом месте растут дере­вья. У восточного минарета поставлены памятники турецким ге­нералам времен Крымской войны. Надо только суметь прочитать орнаменты на этих памятниках. Расцветший цветок означает вер­шину творческих возможностей, а надломленная веточка — гибель в расцвете лет. Изображение чалмы над могилой означает, чтопокойный при жизни совершил хадж в Мекку. Здесь же из поко­ления в поколение хоронили служителей мечети, а один обелиск (черный) поставлен условно, в честь первого президента Крыма Намана Челеби Джахана, убитого большевиками в Севастополе.

В 70-е годы в городе пропали защитные ограждения вокруг многих учреждений и культурных объектов, но остался забор вок­руг мечети. Его охранительная функция подчеркивается симво­лом — восьмиконечной звездой. Знак заимствован после прихо­да ислама в Персию и подавления зороастризма (восьмиконеч­ные звезды носили на своих плащах поддерживаемые государ­ством персидские маги — астрологи). Говорят, что если убрать забор с этими охраняющими знаками, мечеть потеряет защиту от энергетических ударов. Впрочем, жизнь показывает, что даже са­мый обыкновенный забор лучше все-таки не убирать.

Небесный свет проникает в мечеть сквозь окна, украшенные витражами разного цвета: теплые тона льются с юга, символизируя весну, когда зарождаются жизненные планы, и лето — время свер­шений. Холодные тона исходят с севера, напоминая о неизбежном часе подведения итогов. Пока ты молод, пока еще полон сил, сумей воплотить в жизнь благие дела, выполняя волю Аллаха! А потом, когда придет час, — закрой глаза и спокойно жди его суда.

Я молюсь не в сторону Каабы

(школа-медресе)

Неподалеку от ханской мечети находилась школа-медресе, где мальчики обучались грамоте. Здесь учился Ашык Омер (1621— 1707) — известный поэт, паломник и путешественник, про кото­рого литературоведы говорят, что был он «Есениным средневе­ковья». Само слово «ашык» по-арабски означает «влюблен­ный». Родился Ашык в Гёзлёве, в семье скорняка. Он был единственным сыном, его любили, о нем заботились. Когда при­шло время, родители отправили сына в школу.

Дальнейшие факты судьбы поэта неразделимо переплелись с легендой. Она гласит, что мальчик учился плохо, над ним сме­ялись товарищи, его ругали учителя. И так устал он, что однаж­ды пошел на кладбище и стал призывать ангела смерти Израила, чтобы тот прекратил его никчемную жизнь. Долго молился мальчик, а потом, утомленный, уснул. Во сне явилась к нему с небес прекрасная гурия и вручила музыкальный инструмент — саз. Она сказала, что молитва услышана Аллахом, что суждено Ашыку отныне быть первым среди избранных — сочинять стихи и песни, да так, словно «низать жемчуга мудрости»! Будет он скитаться по белу свету и петь для людей о жизни и любви. На прощание небесная дева сказала: «Когда ты умрешь, Ашык, мы снова встретимся, уже не на земле, но в садах Фердевса, на небе. Там будет тебя ждать моя любовь».

Проснулся мальчик и, должно быть, горько пожалел, что это был всего лишь сон. И пошел на другой день в постылое медресе, уверенный, что и сегодня его ждут одни только понукания и на­смешки. И вдруг... (о, как похожи сказки разных народов этим спасительным, чудесным «вдруг»!) — стал отвечать на самые слож­ные вопросы, да не как-нибудь, а в стихах. За одну ночь из своего божественного сна узнал он столько, сколько ведомо лишь выда­ющимся людям ислама — Светильникам Веры.

Ашык ушел из своего города и стал бродячим поэтом. Он пел свои стихи, иногда сочиненные экспромтом, и аккомпаниро­вал себе на сазе. Помимо многих странствий, совершил поэт святое дело мусульманина — хадж в Мекку. В Гёзлёв он вернулся только к старости. Над его могилой возвели мечеть, чтобы правоверные ценители поэзии приходили к нему на по­клонение, как к святому.

Давно нет той мечети, а могила, как полагают ученые, осталась на Карантинном мысу, возле нынешнего морского вокзала. Люди читают стихи Ашыка, поют песни о его любви к гурии — небес­ной деве, которая принесла будущему поэту дар Аллаха и потом дождалась его на небесах. Поют и не замечают того, за чем ревниво следило мусульманское духовенство. Или просто про­щают поэту, ведь он Божий избранник, и Всевышний спросит с него строже, чем с простого человека, но — за инное...

В земной жизни сила любви, да и сила личности Ашыка таковы, что он бросает вызов даже религиозным общепринятым нормам. Как всякий мусульманин, пять раз в день совершает он молитву, но когда все бьют поклоны в сторону святой Каабы, что делает Ашык Омер? На это нам ответит его дерзкая стихотвор­ная строка, всего лишь образ, но какой! «Я молюсь не в сторону Каабы — я поворачиваюсь к твоему лицу».

Произведения нашего знаменитого земляка, тюркоязычного барда, долгое время оставались недоступными. Только в 1894 году Исмаил Гаспринский издал книгу его стихов, а вторая вышла в свет еще почти сто лет спустя. Но и теперь они ждут своего переводчика, который должен, кроме обладания поэтичес­ким мастерством и знания арабского и тюркского языков, под­няться до философского осмысления мира. Чтобы понять всю глубину поэзии Ашыка Омера, надо изучить поэтов-суфистов Физулия, Руми, Саади и других, которые заметно повлияли на его творчество. Более того, надо постараться постичь сам су­физм (о кем мы расскажем позже). К примеру, некие высшие идеи передаются поэтом символически, через образы соловья и розы. Здесь опять слышится перекличка с Есениным. Помни­те? «Слышишь, розу кличет соловей...».

По-настоящему осмысленные стихи Ашыка Омера могут явить нам отголоски той восточной мудрости, которую так и не постиг пресыщенный цивилизацией Запад. А пока давайте, почитаем в готовом переводе то, что проще, что в равной мере подходит для любой страны, для любого времени:

Что-то с миром случилось: в нем нету покоя,

Благородство и честность пропали куда-то,

Справедливость исчезла ведь время такое,

Что никто не жалеет ни друга, ни брата.

Все кичливыми стали, а чем тут гордиться,

Если в душах одна лишь жестокость таится?

Все к наживе и роскоши стали стремиться,

Забывая о сердце, какая утрата!

Совершенство в нужде, а ничтожество в славе.

Торжествует любовь лишь в богатой оправе,

Но, Омер, ведь на Бога пенять мы не вправе,

Люди сами в несчастьях своих виноваты.

***

Кому-то смерть принять, кому-то жить

Так власть свою вершила ты, судьба.

В ту чашу, что пришлось мне осушить,

Любовь и хмель вложила ты, судьба.

Все потерял богатства мне не впрок,

Закон любви, зачем ты так жесток?

С бедою сладишь горе на порог,

Не зря меня страшила ты, судьба.

Ты разлучила с розой соловья,

Подобно им в разлуке с милой я,

Вдали мой дом и родина моя,

Жизнь оборвать решила ты, судьба.

Так я, Омер, с печалью говорю.

Без друга я один, в чужом краю,

Меня всего лишила ты, судьба,

Но никого за это не корю я.

Теперь, после посещения православного храма и мечети, хо­рошо бы пройти в городской сад над морем, отдохнуть среди деревьев, поразмышлять над тем, что увидели, о чем узнали. А летом лучше спуститься к воде, отплыть от берега. Море снимает лишние эмоции, переключает нас на мысли простые и вместе с тем глубокие (хоть сама бухта и мелкая).

Глядя с моря на эти купола и минареты, можно задуматься о единой природе всякой религии, о миролюбии, о терпимости ис­тинно верующих ко всем, кто верует так же искренне, но по-другому, и молиться идет в другие храмы. Или считает себя вовсе непричастным к религии, а в молитвенные сооружения заходит просто как в музей. До чего же глубоко и порой безот­четно теплится в наших душах призрачный светоч веры! Бес­тактно звучат даже сами вопросы о том, верующий вы или нет. Вера — понятие личное, интимное, и вопросы о ней мы вправе задавать только самим себе...

Можно внимательно поглядеть под ноги и, еще находясь под впечатлением величия и безвременности Божьих храмов, обра­тить взгляд в прошлое. Интересно и, пожалуй, жутковато пред­ставить себе толпы, легионы людей, заходивших в это море так же, как мы, на этом месте. Кто был первым? Должно быть, кроманьонец или даже неандерталец, уставший после охоты и запыленный в степи. Так же ласково светило это солнышко, и дети неандертальца не меньше наших детей любили плавать и нырять, а потом копаться в горячем песке, подгребать его к себе, зарываться в него... Правда, оглядывались чаще: неспокойное было время. Сколько же людей оставляли следы на этом песке, если принять за аксиому, что наша цивилизация была первой, как учили в школе? А сколько поколений пройдет здесь после нас? Но еще лучше — ни о чем не думать на пляже, а просто отдыхать, как тот первый «курортник» с каменным топором, от­дыхать душой и телом. Ведь завтра нам предстоят новые, тоже содержательные экскурсии, и мы должны успеть приготовиться к ним — надо просвежить голову, да и ногам дать передышку.