Смекни!
smekni.com

Депортация крымских татар: историко-правовой анализ (стр. 8 из 23)

По отношению к этим 20 тысячам соучастников одного из самых страшных видов преступлений - против человечности - нужно усвоить одну истину: никого из них, охотившихся на людей, как на диких зверей, Сталин не заставлял и не мог заставить ненавидеть татар столь лютой ненавистью. Не было после немцев и какой-то антитатарской пропаганды, способной "воспитать" такое чувство. Оно вышло из глубины собственного подсознания этих людей, где, очевидно, долго находилось в состоянии какого-то анабиоза. И наоборот, никто не заставлял и не мог заставить русских проявлять к жертвам геноцида простое человеческое сочувствие, когда оно было - то шло от сердца, и проявить его было так легко и просто. Лейтенант Красной армии Ирина Пискарёва, квартировавшая у Джеппарова Абдурешита, "забросила (лично сама) два мешка пшеницы [в машину], что и спасло от голодной смерти" всю его семью - запомним её светлое имя!

И ещё одно не вполне обычное явление, отмеченное в селениях, где русские, украинцы или греки жили среди крымско-татарского большинства. Эти люди (в отличие от своих городских соотечественников, живших, более обособлено) давно сроднились с основной массой сельчан. Они свободно говорили по-татарски, тесно общались семьями, короче это была малая модель того, старого Крыма, чудом уцелевшая с ещё доекатерининских времён вместе с другими местными традициями. В этих сёлах (возьмём в качестве примера тот же степной Ак-Баш) оставшиеся после депортации русскоязычные жители часто не выдерживали наступившей внезапно страшной пустоты. Они бросали малые эти деревни и уезжали в города или другие, крупные сёла. Рассказывают, что перед этим "старики ходили по деревне, обнимая заборы татар, и плакали".

С чувством искреннего удовлетворения отметим, что и в городах, среди русских соседей татар находились откровенно сочувствовавшие изгнанникам. Можно было бы назвать, кто, невзирая на риск получить 5 лет тюрьмы, бескорыстно принимал у себя иногда "незаконно" оказывавшихся в Крыму татар (среди них была и мать автора). Но гораздо больше было помогавшим татарам найти друг друга после депортации. Это делалось по переписке: "Я однажды решила написать письмо подруге Фаине в Бахчисарай с просьбой, если кто-то из наших татар напишет ей, чтобы она выслала адрес. Глядя на меня, и другие взялись писать письма знакомым или соседям, оставшимся в Крыму, в надежде, что через них можно будет разыскать нынешнее место проживания родственников. Так оно и случилось, оказывается, сия гениальная мысль посетила не только меня одну. Прошло немного времени, и стали мы получать письма из Крыма с адресами родственников. Благодаря такой переписке многие татарские семьи соединились со своими родными и близкими, хотя это было ох, как не легко".

Увы, добрые эти поступки тонут в океане шовинизма и ненависти, буквально затопившем полуостров и коренных его жителей. Установилась какая-то модель, которой старалась подражать вся диаспора. Вероятно, на тех, кто открыто отказался от мародёрства, выломался из общекрымской картины, смотрели как на людей подозрительных, как на каких-то отступников, что ли. Конечно, позже деятельность НКВД была подвергнута официальной критике (оставшейся почти без последствий для бывших преступников), а потом вообще все грехи стали валить на чекистов, как будто они - не часть своего народа, а некие сверхнациональные выродки. Хотя именно в "крымском случае" есть возможность назвать не только чекистов, но и народ, их поддержавший не криками на собраниях, а делом. И, кроме того, назвать не чекистов, а вполне ординарные армейские части, которые, не менее активно участвуя в депортации крымских татар, покрыли несмываемым позором и себя и свой народ. Запомним же навечно и эти, названные по именам, части и полки народной Красной армии. Это были: 25 Кутаисский стрелковый полк, 170 Нальчикский стрелковый полк, 144 отдельный стрелковый полк с отдельной снайперской ротой, два батальона 211 стрелкового полка, 36 мотострелковый полк, 221 и 224 отдельные стрелковые батальоны 25 стрелковой бригады Украинского округа, 1, 2 и 10 полки 1-й мотострелковой дивизии, переброшенные в Крым из Москвы. ("Авдет", 16.05.91).

1.Е Посадка в эшелоны

Посадка в спецпереселенческие эшелоны не всегда происходила чётко в сжатый срок. Из-за нехватки подвижного состава на отдалённых станциях люди должны были проводить под открытым небом, на площадях своих сёл, под неусыпным надзором конвоев сутки, а то и двое.

Что же касается того отрезка пути, что лежал между порогом родного дома и дверью вагона, то все свидетели согласно называют самым трагичным насильственный разрыв семей. И это было далеко не случайно, что подтверждается не только частотой таких случаев, но и совершенно явным стремлением карателей искусственно перемешать и перепутать "людской материал" таким образом, чтобы он оказывал своим палачам как можно меньше сопротивления - известно, что ненарушенные, спаянные семейные ячейки гораздо устойчивей в любых испытаниях. Напротив, их осколки не способны не только на сопротивление мучителям, но и взаимопомощь для самосохранения, выживания, которые могли существенно снизить результаты геноцида. Иных, объективных причин такой "перетасовки" не было, напротив, задача этой тактики была всем очевидна даже тогда.

"Наше выселение было заранее тщательно подготовлено таким образом, чтобы даже соседи и родственники не попали в одно место назначения. Так, уже при посадке на грузовики и на железнодорожной станции в вагоны всех тщательно перемешивали с разными деревнями. Даже нашу родную бабушку разместили в другой вагон, сказав, что на месте встретитесь. Это уже было начало геноцида, чтобы близкие не могли оказывать друг другу помощи". Между тем, размещение в ином, даже соседнем вагоне, могло практически означать разлуку с близкими навсегда: эшелоны в пути переформировывались, а по прибытии в Среднюю Азию вагоны отцепляли от них по одному на разных станциях вдоль маршрута следования, по какому-то, для простых смертных недоступному плану.

Итак, размалывание семей начиналось ещё в родных деревнях. Дерекойцев "погрузили в грузовики почему-то с дальними соседями [то есть из других деревень - В. В.], а наших близких, родных и соседей также раскидали по другим машинам". В Стиле подавали по три машины за раз. "Родители попадают на одну машину с вещами, дети на другую или наоборот. Эти три машины трогаются вместе, но когда заезжают в Бахчисарай, то там стоят регулировщики с флажками и направляют две машины в город, одну на станцию в Сюйрень. Когда машины друг от друга отходят, начинаются крики, дети зовут своих матерей, но бесполезно, потому что эшелоны в разных местах. Когда подъезжают к станции, одну машину - на один эшелон, другую - на другой, снова крики: дети попали на эшелон, родители - на ту сторону. Родители хотят присоединиться к детям, тут уже наши освободители-солдаты этих прикладом в спину возвращают в свой вагон - обратно крик и плач. Поэтому из одной деревни попали в разные края: Урал, Сибирь, Узбекистан, Казахстан. … Даже был случай - полмашины грузят, вагон полный, полмашины в другой вагон эшелона, поэтому семьи на две-три части делятся. На просьбу получишь приклад".

Повторяем, это было жёсткое правило: родителей всеми мерами старались отделить от детей, отчего впоследствии сын мог попасть в Узбекистан, а мать - а Марийскую АССР, именно по этой причине "люди долгие годы искали друг друга. Есть и такие, что до сих пор неизвестно об их судьбе. Моя двоюродная сестра из Алушты была с грудным ребёнком. Муж был на войне. Её судьбу до сих пор никто не знает", пишет Хатидже Гадол-Ресулова.

Многих симферопольцев почему-то вывезли на машинах не на городской вокзал, а в Сарабуз. Там "в степи стояли товарные вагоны, рядом цепь солдат с автоматами и овчарки,… Грязно ругаясь, солдаты и офицеры стали всех загонять в вагоны. В суматохе терялись дети, солдаты хватали их и грузили в вагоны, не разбираясь там ли их мать, лишь бы быстро закончить погрузку" ("Къасевет", №22, 17). Жителей Эски-Орды гнали пешком через спящий Симферополь не на вокзал, а к платформе близ совхоза Дзержинского.

Последний перед депортацией день был субботним. Многие сотни людей накануне выходного отправились в путь, чтобы попасть с утра на базар, навестить родных и близких в соседних сёлах или не совсем соседних городах. Поэтому они ночевали не дома. Утром их участь была решена - отправка вместе с семьями, где их застали ворвавшиеся в дома солдаты. То есть эти люди автоматически теряли любую связь со своей семьёй; так было в Крыму практически всюду. Та же судьба ждала командированных или отлучившихся по делам службы: к примеру, отца большого семейства, который в день депортации тушил в горах лесные пожары, могли отправить в Марийскую АССР, а его родных, оставшихся таким образом без кормильца - Бухару. Был случай, что таким именно образом отец другой большой семьи оказался разлученным с нею на протяжении 40 лет. А если дома не оказывалось матери, то эту трагедию себе вообще трудно представить: старшие братья, как правило, терялись в массе необходимых малышам в первую очередь вещей, оставались зашитыми в матрас или иным образом спрятанные, сбережённые с великим трудом отрезы ткани и родовые монисто, а то и деньги. Но, конечно, хуже всего было, этих детей отправляли в путь практически беспризорными. Таких обезумевших от страха детишек была масса на всех станциях, они носились по платформам и перронам, под ногами у взрослых, голодные и плачущие, ища матерей - тщетно в большинстве случаев.

Сам процесс отправления автоколонн из родных деревень по накалу драматизма поднимался на уровень античной трагедии. "Когда дали команду колонне машин: "Поехали!", как грянул: рёв, крик, плач. … К этому еще присоединилось мычание коров, вой собак, голоса домашней птицы… Они на своём языке прощались с нами. Наша машина шла в колонне третьей, а на повороте я насчитала 84 машины. Потом был другой поворот, и дальше я не смогла продолжать счёт [речь идёт об Акмечетском районе - В. В.]. Проезжали опустошённые татарские деревни - они были чисто татарские. Там тоже нас сопровождали мычание недоенных коров, рёв голодной скотины, вой собак".