Смекни!
smekni.com

Социо-культурный аспект языка (стр. 6 из 7)

Возможности перевода названий реалий, фактически встречающиеся в переводах, сводятся к четырем основным случаям.

Это, во-первых, транслитерация либо транскрипция (полная или частичная), непосредственное использование данного слова, обознача­ющего реалию, либо его корня в написании буквами своего языка или в сочетании с суффиксами своего языка.

Во-вторых, создание нового слова или сложного слова, или слово­сочетания для обозначения соответствующего предмета на основе эле­ментов и морфологических отношений, уже реально существующих в языке. В своей основе это перевод описательный, перифрастический.

Третий способ — использование слова, обозначающего нечто близ­кое (хотя и не тождественное) по функции к иноязычной реалии,— иначе — уподобляющий перевод, уточняемый в условиях контекста, а иногда граничащий с приблизительным обозначением.

Четвертый способ — так называемый гипонимический (от англий­ского слова "hiponymy", составленного из греческих корней) или обоб­щенно-приблизительный перевод, при котором слова ИЯ, обознача­ющие видовое понятие, передается словом ПЯ, называющим понятие родовое.

Из русского языка во многие зарубежные языки и во многие нацио­нальные языки наших братских республик перешел — как путем пере­водов, так и независимо от них целый ряд слов, которые обозначают важнейшие понятия общественно-политической жизни или служат на­званием научно-технических достижений (слова «Совет», «колхоз», «колхозник», «спутник», — ср., например, немецкие „Sowjet", „Kolchos", „Sputnik"; английские „Soviet", „Kolkhoz", „Sputnik"; испанское „koljos" и т. д., как обозначения совершенно новых, специфических для нашей

страны общественных отношений и достижений науки), Эти слова прочно укоренились на новой языковой почве и давно уже не требуют комментариев и пояснений, иные из них (как, например, «колхоз», «колхозники) получили и переводные соответствия в некоторых ино­странных языках, если в них, как, например, в немецком языке, есть к этому благоприятные словообразовательные условия (ср. англ. „collectivefarm").

Транслитерация при переводе на русский язык (или при рассказе или сообщении о фактах зарубежной жизни или о быте братских народов СССР) применяется нередко в тех случаях, когда речь идет о названиях учреждений, должностей, специфических для данной страны, т. е. о сфере общественно-политической жизни, о названиях предметов и понятий материального быта, о формах обращения к собеседнику и т.п. Т ран с л итерационный способ передачи реалий широко распространен и оставляет существенный след как в русской переводной литературе, так и в оригинальных произведениях (художественных, публицистиче­ских, научных). Свидетельством этому служат такие, например, слова, относящиеся к английской общественной жизни, как «пэр», «мэр», «лендлорд», «эсквайр», или к испанской, как «гидальго», «коррехидор», «альгвасил», «алькальд», «тореро», «коррида» и др., слова, обозначающие старые западноевропейские земельные меры — «акр» (французское), «морген» (немецкое); слова, связанные с бытом французского города, как, например, «фиакр», «консьерж»; английские обращения «мисс», «сэр» и многие другие им подобные.

Нет такого слова, которое не могло бы быть переведено на другой язык, хотя бы описательно, т. е. распространенным сочетанием слов данного языка. Но транслитерация необходима именно тогда, когда важно соблюсти лексическую краткость обозначения, соответствующего его привычности в языке подлинника, и вместе с тем подчеркнуть специфичность называемой вещи или понятия, если нет точного соот­ветствия в языке перевода. Оценивая целесообразность применения транслитерации, необходимо точно учитывать, насколько важна перс-дача этой специфичности. Если же последнее не требуется, то исполь­зование транслитерации превращается в злоупотребление иностранными заимствованиями, приводит к затемнению смысла и к засорению родного языка.

Целесообразность и правомерность транслитерации в известных случаях доказывается тем, что нередко авторы, пишущие о жизни других народов, прибегают к этому языковому средству, как к способу назвать и подчеркнуть реалию, специфическую для быта данного народа. В русский язык вошли, например, слова «аул», «кишлак», «сакля» и многие другие и именно в этой транслитерации стали традиционными. Так подчеркивалась специфичность веши, обозначаемой словом, ее отличие от того, что могло бы быть приблизительно обозначено отдаленно соответствующим русским словом (ср. «аул» или «кишлак», с одной стороны, и «деревня», с другой, «сакля» или «хижина» и «изба»). Пример слов, заимствованных оригинальной литературой путем транс­литерации, служит мотивировкой при использовании таких слов в переводе.

Часто иноязычные слова переносятся в язык перевода именно для выделения оттенка специфичности, который присущ выражаемой ими реалии — при возможности лексического перевода, более или менее точного. В переводах на русский язык грузинской классической лите­ратуры часто встречаются такие слова, как «майдан» (иранизм, озна­чающий «площадь»), «кинто» (уличные певец), «моурави» (судья), «чонгури» (музыкальный инструмент) и другие названия реалий старого грузинского быта, ставшие сейчас приличными для русского читателя переводов с грузинского языка. То же в переводах с армянского («ашуг»— певец, «саз» — музыкальный инструмент и др.).

Когда транслитерируемое слово употребляется редко или, тем более, впервые переносится в русский переводный текст, бывает необходимо и комментирующее пояснение, и соответствующий контекст. Так, к пере­воду романа армянского классика Хачатура Абовяна «Раны Армении», выполненному С. В. Шервинским, приложен довольно большой список армянских и тюркских слов, перенесенных в русский текст из армянского и требующих истолкования наряду со словами более или менее знако­мыми русскому читателю (такими, как «ага» — господин, «ашуг»— певец, «лаваш» — род хлеба); здесь большое количество таких слое, которые, может быть, впервые использованы в этом переводе («автафа» — медный Рукомойник, «бухара» — камин, «зох»— съедобный стебель некоторых растений, «трэх»— кожаный лапоть и т. д.).

Но возможность применить иноязычное слово определяется не только наличием комментария. При всей непонятности слова, упо­требляемого впервые (или вообще очень редко), контекст, в кото­ром оно употреблено, если и не способен полностью раскрыть его смысл, то все же может дать некоторое представление о предмете или понятии, обозначенном им, В предложении: «В жизнь ты не увидишь, чтобы армянин валялся в грязи, хоть выпей он пять тунг вина», слово «тунг» легко понимается нами как родительный падеж множест­венного числа слова «тунга», явно означающего меру жидких тел, видимо довольно большую (по комментарию — равную 4 литрам). В словосочетании: «И нос, и щеки, и лечак, и минтану — все перемарала»—два последних существительных не могут обозначать ничего другого, кроме каких-то частей женской одежды.

Аналогичное явление представляет перенос в русский текст фран­цузского слова «арпан», немецкого «морген» (названия старинной земельной меры) и т. п, или употребление в переводе «Поднятой целины» М. Шолохова на испанский язык таких слов, как "lastaniza" (станица), "unpud" (пуд), "bachlyk" (башлык)3 и др. или в немецком переводе «Тихого Дона» слов „Amman", „Jcssaul", „Sotnik' и г. д. Контекст перевода во всех случаях применения этих транслитераций позволяет, если и не полностью установить содержание обозначаемых ими реалий, то отнести их к определенному кругу понятий, выяснить их родовую принадлежность. Когда на страницах русского перевода романа Диккенса «Оливер Твист» появляется «бидль» (ср. узкий контекст: «...дерзкие выступления тотчас же пресекались в корне после показания врача и свидетельства бидля: первый всегда вскрывал труп и ничего в нем не находил..., второй (т. е. бидль — А. Ф.) неизменно показывал под присягой все, что было угодно приходу)», мы уже угадываем, что речь идет о каком-то лице, имеющем отно­шение к приходу и занимающем в его администрации невысокую ступень — предположение, подтверждаемое примечанием. Впрочем, в русских переводах западноевропейской художественной литературы за последнее время все более упрочивается тенденция избегать таких слов, которые требовали бы пояснительных примечаний, не предполагаемых подлинником — т. е, именно транслитерированных обозначений иностранных реалий, кроме ставших уже привычными. Напротив, в современных переводах с языков Востока транслитерация используется достаточно часто, когда речь идет о вещах или явлениях, специфических для материального или общественного быта, т. е. не имеющих соответствий у нас.

Ср., например, следующую выдержку из обстановочной ремарки к первой картине первого действия пьесы японского драматурга Киёми Хотта «Остров» (перевод Е. М. Пинус):

«Прямо перед зрителями токонома. В ней радиоприемник, на полках книги и глобус, на стенах висят рейсшины и угольники. Перед токонома японский столик, рядом, за створчатой фусума, домашний алтарь». Ср. также реплику из той же картины;

«Я принесла ивасей, сделать сасими?» Из «списка японских слов, употребленных в пьесе» (всего 22 слова на книгу в 217 страниц) узнаем, что «токонома — глубокая ниша, служащая для украшения комнаты», «фусума—раздвижная перегородка в доме», а «сасими — наструганная сырая рыба, национальная еда». Как видим, описательным переводом комментируемых слов могли бы служить эти пояснительные словосо­четания, но они — длинны, а названия данных японских реалий повто­ряются в пьесе неоднократно и тем самым их транслитерация может в данном случае считаться оправданной" как более экономный способ обозначения действительно специфических понятий. Второй способ передачи слов, обозначающих специфические реалии, — а именно создание нового слова или словосочетания, — практически встречается в русских переводах реже, чем первый.