Смекни!
smekni.com

Кавказская политика России в первой половине XIX века (стр. 4 из 7)

Обсуждение возможности пересмотра штатов при­няло затяжной характер, и привилегии службы на Кавказе, как правило, отстаивались местной властью с той же си­лой. Менялась лишь мотивировка».[11]

Отрицательной стороной российской специфики можно считать неспособность столичных управленцев разобраться в местных условностях. Нынешняя чеченская история тому лишнее подтверждение.

«Нельзя отказаться от искушения упомянуть, быть может, о незначительных, но весьма по­казательных фактах из жизни вели­кого князя Михаила Николаевича. Будущий кавказский наместник, се­ми лет от роду (в 1840 году), решил­ся вести дневник и буквально в пер­вых его строках записал: «После обеда мы играли в казаки и чечен­цы», в данном случае чеченцы — ана­лог разбойников. Даже у детей, чле­нов Императорского дома, на слуху были разговоры об идущей на дале­кой окраине Кавказской войне. В период наместничества у великого князя в 1863 году родился сын, и сча­стливый отец сообщил брату, импе­ратору Александру II, что малютка наречен именем Георгий, «по сокра­щенному Гиго (Грузинское наре­чие)». Мог ли думать кавказский наместник, что его сыновья, вырос­шие на Кавказе, в детстве мечтали остаться навсегда в Тифлисе. Как вспоминал его сын, великий князь Александр Михайлович, «наш узкий кавказский патриотизм заставлял нас смотреть с недоверием и даже с презре­нием на расшитых золотом посланцев из С.-Петербурга».

Российский монарх был бы неприятно поражен, если бы узнал, что пятеро его племянников строили на далеком юге планы отделе­ния Кавказа от Рос­сии». Таковы штри­хи, знаки того, как служба, как писали современники, «вы­ходя из бюрократи­ческой замкнутости на поприще гласно­сти», требовала «со­вершенно иным об­разом подготовлен­ных деятелей». В ча­стности, кавказский наместник великий князь Михаил Нико­лаевич для службы в военно-граждан­ской администрации отдавал предпочте­ние лицам русского происхождения, хотя и участие коренных жителей в управлен­ческом аппарате за­метно возросло. Свои позиции великий князь мотивировал многоликостью края, его полиэтничностью, языковой пестротой, разно­образием обычаев. Приводя доводы в пользу сохранения преимуществ службы в Закавказье, он писал, что, пока не произойдет «полное слияние окраин с империей» (а это была генеральная доктрина имперской политики в Рос­сии), привлечение чиновников будет оставаться насущ­ной необходимостью. В целом же определение статуса служащих на Кавказе было связано с пересмотром дейст­вовавших постановлений о преимуществах службы в от­даленных и малонаселенных краях империи.

Например, «в середине 50-х годов прошлого столетия чи­новники составляли 92,2% русского населения в горо­де Эривани, 100% — в Ордубате, без малого 100% -в Баку и т.д.

С известной долей коррекции мы можем судить о сег­менте чиновничества в городах Закавказского края по дан­ным Всероссийской переписи населения 1897 года. Удель­ный вес русских в составе личных дворян и чиновничества составлял более половины в Карской области (56,3%) и Ба­кинской губернии (52,0%), в Тифлисской — около половины (47,4%), Эриванской (44,0%), Кутаисской (31,0%) и Елисаветпольской(27,6%)».[12]

Таким образом, русские чиновники принесли на Кавказ новый уклад жизни, что явилось толчком к развитию кавказской цивилизации.

«По словам Лермонтова, «статские кавказцы редки: они большею частию неловкое подра­жание, и если вы между ними встретите настоящего, то разве только между полковых медиков <...> Статский кавказец редко об­лачается в азиатский костюм; он кавказец более душою, чем телом; занимается археологическими от­крытиями, толкует о пользе тор­говли с горцами, о средствах к их покорению и образованию. По­служив там несколько лет, он обыкновенно возвращается в Рос­сию с чином и красным носом».

Рассматривая отдельные стороны межэтнической диффузии и предпола­гая в данном случае влияние иноэтнического населения на материальную и ду­ховную культуру жителей городов За­кавказского края, необходимо признать ведущую роль русского гражданского чиновничества и военнослужащих.

Русский язык как государственный и язык делопроизводства и средства общения, черты европейского быта проникали в города прежде всего через посредство чиновничества. Современ­ники оставили тому достаточно свиде­тельств. «Малочисленность русских, — отмечалось относительно города Кута­иси, — заменяется моральным влияни­ем... Главным орудием распростране­ния просвещения между туземцами служат русские чиновники, которые внесли в этот край начала европейской жизни, так что... большая часть высшего сословия туземного населения почти впол­не подражает русскому образу жизни, старается изучить русскую жизнь и русские обы­чаи». Примеры можно было бы умножить.

В контексте сказанного наи­более репрезен­тативным явля­ется пример рус­ских чиновников, служивших в гру­зинской админи­страции. Это был кружок лиц, объ­единенных об­щими убеждени­ями. Ведущее место занимал исполнявший должность на­чальника грузин­ской казенной экспедиции П. Д. Завелейский, соратник А. С. Грибоедова по созданию «Проекта учреждения Российской Закавказской компании». Входили в кружок занимавшие в грузинской адми­нистрации различные посты И. Н. Калиновский, В. С. Легкобытов (оба — сослуживцы Завелейского по Мини­стерству финансов), литератор В. Н. Григорьев. Последний был реко­мендован К. Ф. Рылеевым в члены «Вольного Общества любителей рос­сийской словесности», значительно расширившего круг его знакомств сре­ди литераторов — Пушкина, Языкова, Дельвига и будущих участников де­кабрьского восстания. Так случилось, что именно Григорьеву выдалось пер­вым из русских встретить на границе уАракса бренные останки Грибоедова. Перу Григорьева принадлежат грузин­ские очерки, а также «Статистическое описание Нахичеванской провинции» (СПб. 1833), которое было удостоено похвального отзыва в пушкинском «Современнике».

«Весь этот про­цесс, разложе­ние старых бы­товых форм и за­рождение ново­го уклада, пере­рождение внеш­них, архитектур­ных форм, вхож­дение в жизнь нового, чуждого местному эле­мента, русского чиновничества, новое приобщение к европейской экономике и культуре можно весьма отчетливо проследить по описа­ниям Тифлиса первой половины XIX века». Чиновничество на Кавказе было полярным. Здесь были, по выражению писателя В. А. Соллогуба, представ­лявшего при кавказской администра­ции времен М. С. Воронцова чиновни­чество Министерства финансов, чины гражданские, «сильно понагревшие себе руки», но при этом писатель от­мечал, что «общество русское, хотя тогда еще небольшое, было, тем не менее, в Тифлисе избранное, общест­во туземное... с каждым днем все более и более примыкало к нему». Прав­да, уже во второй приезд Соллогуба на Кавказ, по его мнению, там царила другая атмосфера. «В крае, — вспоми­нал писатель, — я позволю себе так выразиться, — уже завоняло Петер­бургом». Отчего у Соллогуба родилось такое четверостишие:

Не смею выразиться вслух,

Но мир войны не заменяет;

Здесь прежде был свободы дух,

Теперь чиновником воняет.

Вместе с тем в среде бюрократии складывался слой прогрессивно мыс­лящих людей. На подобный процесс, происходивший в среде бюрократии вентральной России, обратила внима­ние историк Л.Г. Захарова: «Либераль­ная бюрократия... формировалась в содружестве с либеральными общественными деятелями, литераторами, учеными». И далее Захарова делает следующее наблюдение: «Связь поддерживалась через личные контакты, общение в кружках, великосветских салонах и непосредственно в совместной службе».[13]

Изменение жизни приезжающих россиян будило творческие натуры. Горский дух свободы вполне подходил для брожения умов, кое привело к установлению интеллектуального общения просвещенных русских чиновников.

Из воспоминаний Гоголя: «Но между тем необходимо ска­зать что-нибудь о Ковалеве, чтобы читатель мог видеть, какого рода этот коллежский асессор. Коллеж­ских асессоров, которые получа­ют это звание за аттестаты, никак нельзя сравнивать с теми коллеж­скими асессорами, которые дела­лись на Кавказе. Это два совер­шенно особенные рода. Ученые коллежские асессоры... Но Россия такая чудная земля, что если ска­жешь об одном коллежском асес­соре, то все коллежские асессоры, от Риги и до Камчатки, непремен­но примут на свой счет. То же ра­зумей о всех званиях и чинах. Ко­валев был кавказский коллежский асессор. Он только два года состо­ял в этом звании и потому ни на минуту не мог его позабыть; а чтобы более придавать себе благородства и веса, он никогда не называл себя коллежским асес­сором, но всегда майором».[14]

Из воспоминаний карьериста Дзюбенко: У меня «начала кружиться голова от различных рассказов о Грузии и о преимуществах тамошней служ­бы, — и вот, едва исполнилось мне 17 лет, как я решился осуществить мечты моего детства». Начав маленьким чиновником — столоначальником, он дослужился до ви­це-губернатора Эриванской губернии. Полувековая служба на Кавказе вполне давала ему основание написать воспоминания о ней. Весьма инте­ресны воспоминания сановного ад­министратора, члена совета кавказ­ского наместника А. Н. Фадеева, в доме которого в Тифлисе приезжав­шие из Петербурга сближались с ме­стной знатью, образуя разноликий круг людей, связанных общностью интересов. В традициях, заложенных в семье Фадеевых, рос и формировался не кто иной, как любимый внук Фадеева — будущий государст­венный деятель России С. Ю. Витте. По своему происхождению (по отцовской линии) он был из самой что ни на есть чиновничьей среды — отец Вит­те был директором Департамента го­сударственных имуществ на Кавказе. Наблюдая изнутри жизнь высших звеньев административной и военной власти на Кавказе, Витте поведал нам в своих мемуарах о виденном им в те дале­кие годы на Кавказе».[15]