Смекни!
smekni.com

Жизнедеятельность П.А. Кропоткина и ее место в развитии мировой общественной мысли (стр. 12 из 14)

Аналогичные мысли высказывал Кропоткин в статье по поводу цареубийства 1 марта 1881 года: "Конечно, нечего надеяться, что Александр III изменит политику своего отца. Значение события 1 марта важно не с этой точки зрения. Событие на Екатерининском канале имеет для нас большее значение прежде всего потому, что это событие нанесло смертельный удар самодержавию. Престиж "помазанника Божия" потускнел перед простой жестянкой с нитроглицерином. Теперь цари будут знать, что нельзя безнаказанно попирать народные права. С другой стороны, сами угнетаемые научатся теперь защищаться. Как бы то ни было, первый удар, и удар сокрушительный, нанесен русскому самодержавию. Разрушение царизма началось, и никто не сможет сказать, когда и где это разрушение остановится".

Двадцать лет спустя Кропоткин оставался на тех же позициях. Вспоминая о положении дел в России в конце 1870-х годов, он писал, что "когда под влиянием выстрела Засулич, вооруженного сопротивления якобинцев в Одессе и виселиц небольшая кучка молодежи решила пойти на террор, теоретически отдавая должное внимание деревенским восстаниям, на деле они думали только об одном - терроре политическом для устранения царя. Я же считал, что революционная агитация должна вестись главным образом среди крестьян для подготовления крестьянского восстания. Не то чтобы я не понимал, что борьба с царем необходима, что она вырабатывает революционный дух. Но, по-моему, она должна была быть частью агитации, ведущейся в стране, и отнюдь не всеми, и еще менее того - исключительным делом революционной партии. Лично я не мог себя убедить, чтобы даже удачное убийство царя могло дать серьезные прямые результаты, хотя бы только в смысле политической свободы. Косвенные результаты - подрыв идеи самодержавия, развитие боевого духа, - я знал, будут несомненно. Но для того, чтобы всей душой отдаться террористической борьбе против царя, нужно верить в величие прямых результатов, которые можно добыть этим путем. Этому-то я и не мог верить до тех пор, пока террористическая борьба против самодержавия и его сатрапов не шла бы рука об руку с вооруженною борьбою против ближайших врагов крестьянина и рабочего и не велась бы с целью взбунтовать народ. Но хотя бы о такого рода агитации и говорилось в программах, особенно "Земли и воли", но на деле никто не хотел заниматься ею, а Исполнительный комитет и его сторонники прямо-таки считали такую агитацию вредной. Они мечтали двинуть либералов на смелые поступки, которые вырвали бы у царя конституцию, а всякое народное движение, сопровождающееся неизбежно актами захвата земли, убийствами, поджогами и т.п., по их мнению, только напугало бы либералов и оттолкнуло бы их от революционной партии...Я глубоко убежден, - заключал Кропоткин, что в настоящую минуту (лето 1899) для России необходимо крестьянское восстание как единственный исход для теперешнего положения".[1]

Однако впоследствии, - возможно, под влиянием успехов эсеровского террора, Кропоткин несколько изменил свои взгляды относительно прямых последствий удачных террористических актов. Говоря об убийстве С.М.Кравчинским начальника Третьего отделения Н.В.Мезенцева, Кропоткин подчеркивал, что нападение на шефа жандармов не было "простою товарищескою местью", подобно выстрелу Веры Засулич. Покушением Кравчинского "объявлялась война одной из главных опор государственной власти в России, - тайной государственной полиции, стоявшей выше всех законных властей и бесконтрольно державшей в своих руках судьбы интеллигентной России... удавшееся покушение на шефа жандармов имело, в свое время, такое же решительное влияние на ход событий в России - в революционном направлении, - какое имело недавно нападение на министра внутренних дел фон Плеве. Оно подрезало на несколько лет силу государственной полиции и подсекло, на время, опиравшийся на него государственный строй".

Роль революционного меньшинства Кропоткин видел прежде всего в возбуждении революционной активности масс, подталкивании народа к восстанию. Об этом - зажигательные строки "Бунтовского духа": "Когда в какой-нибудь стране общее положение становится революционным, но дух протеста еще недостаточно развит в массах, чтобы проявиться в шумных уличных демонстрациях, бунтах или восстаниях - тогда именно делом удается меньшинству пробудить чувство личного почина и смелость, без которых невозможна никакая революция. Люди чувствующие, люди, которые не удовлетворяются словами, а стремятся осуществить свои мысли в жизни, неподкупные характеры, для которых дело нераздельно связано с мыслью, для которых тюрьма, изгнание, смерть - лучше, чем жизнь, несогласная с убеждениями, люди отважные, которые знают, что для успеха необходимо умение решиться - являются застрельщиками. Они начинают сражение задолго до того времени, когда возбуждение в массах станет настолько сильным, чтобы они открыто подняли знамя восстания и пошли с оружием в руках на завоевание своих прав...Выступления, привлекающие всеобщее внимание, открывают идее доступ в умы и вербуют ей новых приверженцев. Один такой акт делает иногда в один день больше пропаганды, чем тысячи брошюр. Важнее всего то, что он будит бунтовской дух, пробуждает в людях смелость... Скоро начинает обнаруживаться, что существующий государственный "порядок" не так уж силен, как думали раньше. Какого-нибудь смелого акта оказывается достаточно, чтобы весь правительственный механизм расстроился, чтобы великан пошатнулся...".[1,10]

Несомненно, что в число таких "актов" Кропоткин включал и акты террористические. Оперируя примерами из истории Великой Французской революции, он указывал, что "крестьянское восстание было подготовлено, с одной стороны, общим угнетением и обеднением крестьян, а с другой стороны - агитациею, которую вели среди народа люди, вышедшие из самого народа и нападавшие на его непосредственных врагов: на помещика, на богатого попа, на хлеботорговца, скупавшего хлеб по деревням у голодных мужиков, на сытого купца, хуторянина... И не раз и не два случалось, что около помещичьего замка находили чей-нибудь труп, пронзенный кинжалом, у которого к рукоятке была привязана надпись: "От Жаков!"". В другом месте Кропоткин отмечает в качестве фактов, отражающих недовольство масс и оказавших в то же время агитационное воздействие на парижан, убийства Фулона и Бертье ("скупщики хлеба и грабители". Но нельзя, судя по этим фактам, говорить – он на стороне убийц – он террорист. И эта точка зрения, что Кропоткин призывал к террору, ошибочна, он всего лишь рассматривал террор как пропаганду действием, которая должна быть понятна массам.

В таком же духе Кропоткин высказывался и год спустя, на совещании российских анархистов в Париже. "В то время в России, - писал участник совещания Ив.Книжник, - особенно в Белостоке, анархисты совершали экспроприации и занимались "безмотивным" террором, и это давало повод многим грабителям пользоваться вывеской анархизма [...] для своекорыстных целей. П.А. доказывал, что эта тактика неправильна. Он не отрицал террора, но требовал чтобы его применяли лишь в исключительных случаях, когда он может давать большой стимул для революционного возбуждения масс. Экспроприации П.А. совершенно отрицал, т.к. считал, что они дискредитируют революцию, главная сила которой в нравственном обаянии".[1]

О. Будницкий, изучающий данную проблему, высказывается по этому поводу следующим образом: « Требование осторожности в применении сильных средств противоречило высказывавшимся ранее взглядам Кропоткина на террор, как проявление стихийного протеста масс или отдельных личностей. Ведь нельзя дозировать стихийные явления!»

Далее приводятся противоречия, «разысканные» вышеупомянутым Будницким, но, думаем, не следует, не изучив большинство фактов, тотчас же поддерживать его точку зрения. Итак, О. Будницкий обращает внимание на резолюции анархистского съезда, состоявшегося в декабре 1904 г. По воспоминаниям М.И.Гольдсмит, резолюция публиковалась только в том случае, если "на ней сошлись все". Следовательно, Кропоткин разделял соображения о том, что "личные акты" "не могут быть результатом постановления организаций, а потому вопрос о том, следует ли прибегать в каждом данном случае к тем или другим террористическим актам, может быть решаем только местными людьми, в зависимости от местных и наличных в данный момент условий".

Столь же противоречивое впечатление производит резолюция "Об актах личного и коллективного протеста", принятая на съезде анархистов-коммунистов в Лондоне в октябре 1906 г. и проредактированная Кропоткиным. В резолюции говорилось, что в анархистской литературе "неоднократно указывалось на неизбежность тех актов индивидуального или коллективного протеста против опор современного общественного строя, которые носят название террора. В нереволюционное время они служат часто признаком общественного возбуждения и поднимают дух независимости в массе. Они подают пример личного геройства на служении общественному делу и тем самым будят равнодушное большинство; вместе с тем они подрывают веру в могущество политических и экономических угнетателей. В революционную же эпоху они становятся общим явлением... В такое время не нужно даже быть принципиальным революционером, чтобы сочувствовать такого рода актам. Но, признавая это общее положение, необходимо помнить, что значение каждого террористического акта измеряется его результатами и производимым им впечатлением".