Смекни!
smekni.com

Калинина «Коэволюционная парадигма и современная биология.» (стр. 3 из 6)

Социобиология, по определе­нию Уилсона,— это «система­тическое исследование биоло­гических основ общественного поведения». Используя дан­ные эволюционной и популяционной биологии, социобиология ана­лизирует прежде всего организацию сообществ и стратегию размно­жения. Сообщества рассматриваются социобиологами как объедине­ния особей, максимизирующие их индивидуальную приспособлен­ность. Для объяснения эволюции форм общественного поведения насекомых были выдвинуты гипотеза отбора родителей (У. Гамиль­тон), кооперации особей (мутуализм Ч.Д. Миченера), родительского контроля (Р.Д. Александер). Различные стратегии размножения — это попытки особей максимизировать свою приспособленность к ок­ружающей среде. Они находят свое выражение в конкуренции между самцами, во вкладе родителей в выращивании потомства, выборе самцов самками, конфликте между родителями и потомками и воз­действии родителей. В рамках социобиологии была выдвинута идея об эволюционной стабильной стратегии, которой следует большая часть популяции и которая не может быть улучшена другой страте­гией. Этот подход, объединяющий понятия теории эволюции и тео­рии игр, позволяет рассмотреть и организацию сообществ, и различ­ные стратегии размножения, и различные формы общественного по­ведения, в частности, альтруизм — от симбиоза до взаимного альт­руизма человека.

Поворот к анализу взаимодействия органической и культурной эволюции связан прежде всего с социобиологией, которая на первых порах была скорее спекулятивной и весьма неконструктивной гипо­тезой. Концепция «генно-культурной эволюции» проводила мысль о том, что существует «усложненное, обворожительное взаимодейст­вие, в котором культура порождена и оформлена биологическими императивами, в то время как биологические черты одновременно изменены генетической эволюцией в ответ на культурные новшест­ва. Мы верим, что генно-культурная коэволюция одна, без посторон­ней помощи, создала человека и что способ работы этого механизма может быть объяснен комбинированием технических приемов из ес­тественных и общественных наук». На первых порах социобиология О. Уилсон, Р. Докинс, Р. Александер ) непосредственно связывала действие генов с социальным поведением (доминирование, альтру­изм, парные узы, родительская забота и др.). Если этот подход был оправдан в исследовании животных, то при изучении человека была совершенно упущена активность человеческого сознания. Как пра­вильно отметили Ч. Ламсден и А. Гушурст, в классической социобиологии была проведена весьма незначительная работа по осмыслению достижений нейробиологии человека, психологии и культурной антропологии на основе подхода, развитого в социобиологии Этот упрек вполне справедлив и сохраняет свою силу и в настоящее время.

С социобиологией связан новый этап в развитии эволюционной эпистемологии, согласно которой познавательные способности явля­ются результатом биологической эволюции. Познание в эволюцион­ной эпистемологии рассматривается как игра субъективных и объективных структур, причем субъективные структуры адекватны миру и формировались в ходе эволюции путем подгонки в ходе приспо­собления к миру. В эволюционной эпистемологии введено понятие «ког­нитивная ниша» разных идов, в том числе и человека. «Когнитивную нишу» человека Г. Фоллмер называет мезокосмом, т.е. той частью мира, которая генетически обусловлена и сформирована эволюцион­ными структурами восприятия и когнитивным опытом.

Поворот социобиологии к идее коэволюции существенно моди­фицировал и объяснительные схемы эволюционной эпистемологии, которая все более и более обращается к коэволюции как своему концептуальному базису. В исследованиях Ч. Ламсдена, А. Гушурста были введены понятия «культурген» (информационный патерн, со­ответствующий множеству артефактов, поведенческих образцов и ментальных конструкций, выявляемых в культурной антропологии) и «эпигенетические правила», которые характеризуют генетически врожденную часть стратегии индивида по овладению культурой. Са­ми эти правила разделяются на первичные, регулирующие развитие систем от периферических сенсорных фильтров до восприятия, и на вторичные, относящиеся к внутренним ментальным процессам оцен­ки и осуществления выбора. Эпигенетические правила, будучи гене­тически обусловленными, объясняют своеобразие видения цвета, остроту слуха, память, способности к языкам, вычислению, письму, предпочтения ребенка в выборе определенных цветов, невербальной

коммуникации, наличие определенных фобий и др. Механизмы геннокультурной коэволюции не ограничиваются выявлением связей между генами и внешним поведением, а должны включать в себя эмерджентные структуры сознания и проникновение культуры в си­стему эпигенетических правил. Тем самым связь между генами и культурой оказывается весьма опосредованной и включает по край­ней мере два уровня — уровень клеточного развития в нервной сис­теме и уровень когнитивного развития.

Тот факт, что генетические и культурные изменения имеют раз­ную информационную природу, был отмечен С.Н. Родиным. По его словам, «можно вполне исследовать коэволюцию генов внутри генома человека, можно исследовать коэволюцию идей внутри культуры, но замкнуть эти процессы друг на друга в рамках единой количест­венной теории геннокультурной эволюции на данном этапе вряд ли удастся». Для него идея коэволюции становится парадигмой и био­логического, и социального знания. Он говорит о смене эволюцион­ной эпистемологии на коэволюционную, которая позволит преодолеть противоборство линий Гераклитаи Парменида, фиксиро­вать взаимосвязь устойчивости и изменчивости, выявить согласован­ные изменения, сопряженность и взаимную адаптивность изменчивости. Определяя коэволюцию как «красочную вереницу последовательно сменяющих друг друга, взаимно обусловленных, как бы нерасторжимо сопряженных изменений, которые могут про­исходить на самых разных ярусах организации живых систем», он вычленяет внутри- и межгеномные коэволюции. Внутригеномная коэволюция выражается в согласованной эволюции семейств повто­ренных последовательностей, в том числе мультигенных семейств, во внутригенной эволюции, в коэволюции между генами и белками, в коэволюционных регуляторных сайтах генов и соответствующих белков и кофакторов, опознающих эти сайты. Межгеномная коэво­люция выражается в коэволюции одноклеточных, например, генов в системах фаг — бактерия, в молекулярной коэволюции микроорга­низмов-паразитов и многоклеточных макроорганизмов-хозяев. Ве­хами коэволюции С. Родин считает переход от паразитизма к взаимной толерантности и от нее — к симбиозу. Именно здесь био­логия накопила громадный объем данных, которые и стали предме­том исследований С. Родина. Коэволюция, как правильно отмечает он, предполагает своевременное возникновение сопряженных изме­нений и последовательно автоматическую селекцию взаимно адап­тивных вариантов. Даже анализ отношений в системе «человек- природа» оказывается весьма сложным и здесь существуют огромные лакуны. С. Родин связывает с идеен коэволюции трансформацию системы «человек — природа», переход ее в состояние динамически устойчивого симбиоза.

Концепцию, близкую к эволюционной эпистемологии, развива­ют У. Матурана и Ф. Варела в книге «Древо познания. Биологи­ческие пути человеческого познания». По их мнению, дать удовлет­ворительное объяснение феноменам познания означает, во-первых, дать обобщенное объяснение феномену познания как результату де­ятельности живых существ и, во-вторых, показать, что этот процесс может быть осуществлен такими живыми существами, как мы сами, производящими это описание и действующими в поле существова­ния. Они сознают, что биологические пути познания отнюдь не огра­ничиваются их соотнесением с нервной системой организма, что в осуществлении познавательного процесса громадную роль играет де­терминация целью. Для живых существ характерны автотворческис, самодетерминирующиеся процессы, т.е. то, что этими авторами на­звано аутопоэтической организацией. Подчеркивая сложность орга­нических процессов, независимость метаболизма и клеточной струк­туры, многообразные формы корреляций между клеточными и мультиклеточными процессами, наличие различных уровней, в частности, нейрофизиологических структур, межнейрофизиологических сетей, Матурана и Варела проводят мысль о конкретности, сложности и гармонии во взаимодействии многообразных компонен­тов органических систем, а тем более во взаимоотношении живых существ. «Все мы являемся одной из фигур танца в хореографии сосуществования»,— подчеркивают они полифоничность феномена жизни и познания.

В разных гуманитарных нау­ках в начале XX в. возникло тяготение к идеям эволюции. Мы уже говорили об учении о фонетической эволюции

Е.Д. Поливанова, об идеях Ю.Н. Тынянова, развитых в статье «О литературной эволюции». Можно напомнить и о разделении культур на традиционалистские, для которых характерна консервирующая разных гуманитарных нау­ках в начале XX в. возникло тяготение к идеям эволюции. Мы уже говорили об учении о фонетической эволюции

Е.Д. Поливанова, об идеях Ю.Н. Тынянова, развитых в статье «О литературной эволюции». Можно напомнить и о разделении культур на традиционалистские, для которых характерна консервирующая или инерционная установка на воспроизведение существующих об­разцов, и на новационные, которым присуща установка на будущее, вбирание своей истории в качестве действенного фактора развития. Ю.М. Лотман обратил внимание на то, что «эволюция факторов культуры сложно сочетает в себе повторяющиеся (обратимые) про­цессы и процессы необратимые, имеющие исторический, т.е. времен­ной характер»2. Необратимость эволюции культуры он связывает с ролью случайных факторов в истории культуры, что обнаруживается уже в переходе от потенциальной возможности к тексту как ее реа­лизации, в возможности разнообразных интерпретаций текста, во внутренней его диалогичности, в роли текстов как «пусковых уст­ройств», ускорителей (катализаторов) или замедлителей динамиче­ских процессов культуры.