Смекни!
smekni.com

Калинина «Коэволюционная парадигма и современная биология.» (стр. 4 из 6)

Интересный и перспективный вариант интерпретации истории культуры и построения теории культуры на основе эволюционизма был предложен М.К. Петровым. Исходным для него была идея соци­альной наследственности, преемственного воспроизведения в смене краткоживущих поколений определенных характеристик, навыков, умений, ориентиров, установок, ролей, ролевых наборов, институтов и то, что существуют особые средства и механизмы социальной на­следственности. Основная посылка М.К. Петрова — разрыв между биологическими и социальными процессами: «Там, где начинается культурный тип, начинается область действия какого-то другого, а именно социального кода»3. У него социальным геном, ответствен­ным за социальную наследственность, является знак, а знаковая реалия культуры представлена в социокоде. Общение представлено в коммуникации, трансляции и трансмутации, т.е. в порождении нового. Культура и есть социальная наследственность в форме обще­ния. В истории культуры Петров выделяет три типа кодирования (лично-именной, профессионально-именной и обобщенно-понятий­ный). Даже не принимая отстаиваемого М.К. Петровым разрыва между биологическими и культурными механизмами наследствен­ности, необходимо отметить, что он впервые обратил внимание на многообразие кодов культуры. Если же учесть многообразие дисцип­линарных языков науки, языков искусства и литературы (устной и письменной), языков техники и средств массовой коммуникации, то будет осознана вся сложность реализации задачи выявления коэво­люции органических и культурных процессов. Выполнение этой за дачи предполагает осознание коэволюции идей, развитых в различ­ных науках (естественных, социальных и гуманитарных), коэволю­ции стилей искусства, их сопряжение с идеями науки и, наконец, анализ коэволюции социальности и ментальности во всей ее сложно­сти. Вся эта огромная по объему и сложности работа — лишь предверие для осмысления коэволюции органических и культурных процес­сов. До осуществления этой задачи еще далеко. Но можно с уверен­ностью сказать, что идея коэволюции станет в XXI веке парадигмой не только биологии, но и социальных, и гуманитарных наук, посколь­ку она задает новый вектор в изучении взаимодействия человека и природы, исследовании бытия человека в мире. Залогом этого явля­ются не только тенденции в эволюционной биологии, но и ряд попы­ток к осознанию взаимодействия двух эволюирующих процессов, уже предпринятых в социальных науках. Если на первых порах обращение историков к генетике было весьма наивным, прямолинейным и далеким от осознания всей слож­ности взаимодействия органической и социокультурной эволюции, то в последние десятилетия эта сложность осознается и осуществля­ется интенсивный поиск механизмов этой коэволюции. В историче­ской науке возник подход, основанный на идее экологического вызо­ва и ответа со стороны человека на вызов природы. В этом смысл философии истории А. Тойнби, которая обращает внимание на раз­нообразие человеческих обществ и связей между ними, видит в при­родном (экологическом) вызове один из важнейших факторов и ге­незиса, и роста, и гибели цивилизаций. Еще одна концепция — кон­цепция Л.Н. Гумилева, который выделил в истории такие природно-географические единицы, как этнос, сопряженный с опре­деленным ландшафтом и выражаемый в иерархической соподчиненности субэтнических групп, в пассионарности, в акматической фазе, в пассионарных надломах, в инерционной фазе цивилизации, разру шающей экосистему и приводящей к ее гибели. В философскоисторичсских концепциях А. Тойнби предметом исследования стали коэволюция природных и социальных систем, а у Л.Н. Гумилева — коэволюция природных и этнических общностей.

Идея коэволюции в эволюционной биологии.

Достойно удивления, как стре­мительно биология XX в. пере­шла от понятия «вид» к поняти­ям «популяция», «биоценоз», «биогеоценоз», «экосистема» и, наконец, «биосфера». При таких темпах возникает опасность по­спешности, когда желаемое выдается за действительное и вместо кропотливой работы по выявлению и формулированию новых нере­шенных проблем совершается канонизация идей и концепций, от­крывающих новые области знания. Так случилось с теоретическим каркасом биосферных наук, заложенным творчеством В.И. Вернад­ского. Когда постоянно говорится о «концепции биосферы и ноосфе­ры» В.И. Вернадского, то предполагается, что эти понятия очевидны для всех. При этом не замечается неоднозначности их понимания в различных текстах самим Вернадским. Это принципиальный вопрос, а не спор о словах. Мы не разберемся ни в «концепции биосферы», ни в роли биологического эволюционизма, если не будем уточнять вся­кий раз, в каком именно срезе знания о биосфере мы ведем обсуждение. Попробуем реконструировать логику Вернадского. Постоянно подчеркивая, что его позиция — это позиция натуралиста, он гово­рил о биосфере как о «естественном теле», как о «монолите», вбира­ющем в себя всю совокупность живого вещества планеты. Очевидно, что и человек, как живое существо, включен в биосферу, понимае­мую в качестве природно-биологического образования. В таком слу­чае антропогенные факторы эволюции биосферы становятся в один ряд с другими природными параметрами. Вместе с тем Вернадский считал, что важнейшее для него понятие «естественное тело» меняет свое содержание в зависимости от кон­текста, от используемого подхода. В этом отношении чрезвычайно существенно, что «начало» ноосферы отсчитывается с того, условно говоря, момента, когда появился разум: «С появлением на нашей планете одаренного разумом живого существа,— писал Вернад­ский,— планета переходит в новую стадию своей истории. Биосфера переходит в ноосферу».

Но ведь это уже другое понятие биосферы. Если прежде, говоря о ней как о «естественном теле», мы были вправе называть ее «моно­литом», то теперь это — двухкомпонентная система, объединенная процессом коэволюции природы и общества. Выражение «человек и биосфера» в данном случае некорректно, поскольку биосфера и есть единство человека и природы. Не может же это единство вновь соот­носиться с одной из своих частей.

Существует еще и третье понимание биосферы как всего живого, исключая человека. Весь внечеловеческий «биос» выступает в виде среды обитания человека. Именно такое понятие широко употребля­ется в социальной экологии, хотя при этом прослеживается и воздей­ствие антропогенных факторов на состояние среды обитания. Отож­дествляя биосферу со средой обитания, мы вправе формулировать проблему «человек и биосфера». Итак, то или иное содержание понятия «биосфера» скорректировано с определенным контекстом. В первом случае это — естествен­но-научное знание, тогда как во втором, где человек выступает не просто как живое, но и как социальное существо, наделенной разу­мом, творчеством, целеполаганием, контекстом может быть некое интеллектуальное образование, стремящееся к воссоединению разнокачественного знания о природе и об обществе. Такого воссоединения естественных и гуманитарных наук еще не достигнуто. Да пока и не ясно, возможно ли оно вообще.

Смешение различных контекстов, различных подходов было присуще и самому Вернадскому. Именно этим можно объяснить та­кое противоречие: с одной стороны, им отрицалась способность био­сферы к эволюции, а с другой — она, безусловно, признавалась, ко­ли, став ноосферой — включив в себя цивилизацию, биосфера, особенно в ХХв., открывает новую эру существования человечества, эру гармонии человека и природы. В этих противоречивых суждениях присутствует апелляция то к биомассе биосферы, то к «геологической силе науки», т.е. совершается подмена одного понимания биосферы («естественное тело») другим (единство природы и цивилизации, коэволюция).

Нельзя оставить без внимания в этом плане и так называемые «законы биосферы», которые некритично восприняты современными авторами. Два основных биогеохимических принципа существова­ния биосферы, сформулированные Вернадским, утверждают возра­стание биогеохимической энергии и выживание тех организмов, ко­торые обладают большим ее запасом. Эти принципы дают представ­ление о том биогеохимическом подходе к изучению биосферы, который был наиболее близок Вернадскому как натуралисту, как создателю новой науки — биогеохимии. Но этот подход не является универсальным и исчерпывающим даже в том случае, если биосфера рассматривается как «естественное тело».

Попробуем в этом разобраться. Позиция эволюционизма отра­жает как возрастание биогеохимической энергии, так и выживание тех организмов, которые способствуют ее повышению. Но это не биологический эволюционизм. Даже если разъяснить смысл биогео­химической энергии, то останется неясным, как эта «энергия» учи­тывается в анализе единства и многообразия живых организмов, путей их эволюции, приспособления и целесообразности, формы и функции, уровней организации и т.д.

Зато, опираясь на методологический опыт биологии, можно по­ставить к биогеохимическим принципам Вернадского, представлен­ным в качестве «законов биосферы», довольно коварные вопросы. Так, совершенно не ясно, каково естественнонаучное содержание утверждения Вернадского о том, что биогеохимическая энергия «стремится к увеличению». Что обуславливает это «стремление», какие именно структуры и процессы наделены этим «стремлением», как и чем его измерить? То же — с выживанием организмов, наде­ленных большей биогеохимической энергией. Каков механизм этого выживания, даже если представить себе рационально выраженную картину биогеохимической «неравноценности» организмов? Во всем этом звучат телеологические мотивы, столь опасные для биологиче­ского эволюционизма. Он всегда сопротивлялся соблазнам телеоло­гического объяснения, а в данном случае эти соблазны сопровожда­ются допущением возможности редуцировать эволюционный про­цесс к его биогеохимическому уровню. Так ведь и получается, если «законы биосферы» исследовать исключительно с позиций биогеохи­мического подхода, не оговорив, что он — один из многих. По отно­шению к целостности биосферы, как уникальной природной систе­мы, биологический эволюционизм, таким образом, способен играть роль своеобразного методологического корректора, предостерегаю­щего исследователя от увлечения заведомо фрагментарным знанием.