Смекни!
smekni.com

Голый год (стр. 4 из 27)

В монастыре, утром на службе, Оленька Кунц размножала на "Ренео" мандаты. В маленькой келий было по-прежнему, как при монахинях, чисто и светло, на открытых оконцах грелись герани и бальзамины, в монастырском саду пели птицы. Оленька Кунц вертела:

"МАНДАТ.

Дан сей тов. ...... на право

произвести у гр. ...... обыск

и, в случае необходимости, арест.

Начальник Охраны -

Секретарь -

Делопроизводитель - ".

И под словом "делопроизводитель" Оленька Кунц расписывалась неумелым своим почерком и все же с хвостиком подписи: - "О. Ку." и палочки, и хвостик.

В монастыре утром, в исполкоме (тоже на оконцах здесь грелись бальзамины), в исполкоме собирались- знамение времени - кожаные люди в кожаных куртках (большевики!) - каждый в стать, кожаный красавец, каждый крепок, и кудри кольцами под фуражкой на затылок, у каждого больше всего воли в обтянутых скулах, в складках губ, в движениях утюжных, - и дерзании, из русской рыхлой, корявой народности - лучший отбор. И то, что в кожаных куртках, - тоже хорошо: не подмочишь этих лимонадом психологии, так вот поставили, так вот знаем, так вот хотим, и - баста! Впрочем, Карл-Маркса никто из них не читал, должно быть. Петр Орешин, поэт, про них (про нас!) сказал: "Или - воля голытьбе, или - в поле на столбе!" Архип Архипов с зари сидел в исполкоме, писал и думал - день встретил его с побледневшим лбом, над листом бумаги, со сдвинутыми бровями, с бородою чуть-чуть всклокоченной, - а воздух около него (не так, как всегда после ночи) был чист, ибо не курил Архипов. И когда пришли товарищи, и когда Архипов передал лист своей бумаги, среди прочих слов прочли товарищи бесстрашное слово: расстрелять.

И еще - тем же утром в монастыре, в дальней келий за бальзаминами, у наугольной башни, поросшей мохом, - мохом в молве народной поросший архиепископ Сильвестр писал сочинение о "Великороссии, Религии и Революции". Бывший кавалергард и князь, мохом поросший седенький попик в черной ряске, архиепископ Сильвестр сидел у столика в бумагах, и на столике среди бумаг лежала черного хлеба краюха, и в высоком кувшине стояла вода из ключа. В бальзаминах оконце было высоко, а у двери сидел черный монашек-келейник, один и случайный в девичьем монастыре. Попик, мохом поросший, писал поспешая, и монашек, в забытьи, старорусские песни мурлыкал, зноясь в зное.

О. Ку (и палочки, и хвостик).

После службы Оленька Кунц ходила в столовую, говорила с подружкой о новом знакомом из Всепрофинанса и затащила подружку к себе. От калитки до заднего хода - по доскам, средь муравы проложенным по заглохшему двору, пробежали, шумя каблучками, шаткой лестницей, мимо удушливого нужника, поднялись в мезонин, распахнули оконца и пели:

В том саду, где мы с вами встретились,

Хризантемы куст...

Вскоре снова сбежали на двор, в сад пошли, ели малину. День отцвел желтыми сумерками, в сумерки Оленька Кунц пошла в кинематограф "Венеция", там "играла" Вера Холодная. В "Венеции" к Оленьке Кунц подошел начальник Народной Охраны товарищ Ян Лайтис, - в темноте, когда "играла" Холодная, жал Оленьке руки товарищ Лайтис. Затем Оленька Кунц ходила с Лайтисом к обрыву, под обрывом в тумане горели огни голодающих, шли уже туманы, и город безмолвствовал - среди лесов, среди болот, - в военном положении: Оленька Кунц хохотала, когда дозоры спрашивали пропуск, и в смехе прижималась наивно к товарищу Лайтису. Товарищ Лайтис, в бархатной куртке, говорил о музыке, о Бетховене, о скрипке и кларнете.

Оленька Кунц попрощалась с товарищем Лайтисом у садовой калитки, садом прошла в дом, на минутку вспыхнул в мезонине огонь, и дом замер. Ночь была темная, и седые, сырые поползли из Поречья туманы.

И тогда зазвонили резко у ворот (там, где полосатая стояла будка). Колокол прозвучал жалобно. У ворот стоял товарищ Лайтис с нарядом солдат. Отпер калитку Андрей Волкович.

Товарищ Лайтис спросил:

- Где здесь есть квартира овицера-дворянина-зду-дента Волковися?

Андрей Волкович безразлично ответил:

- Обойдите дом, там по лестнице, во второй этаж. Сказав, позевнул, постоял у калитки лениво и лениво пошел в дом, к парадному входу. Товарищ Лайтис с нарядом, гуськом, по доскам, средь дворовой муравы проложенным, пошел к заднему ходу. Лестница привела к заколоченной двери.

- Не здеся.

- Двери ломайте!

Дверь разломали, за дверью валялась побитая мебель, стоял биллиард. Новою дверью вошли на сгнившие хоры, и хоры затрещали под тяжестью тел, в полумраке коптящих зажигалок, шарахнулись в зале серые тени, посыпалась известь.

- Не здеся! Лесенка там, на площадке, повыше. В мезонине запахло ночной кислотой и жильем. На двери Сергея Сергеевича висела визитная карточка. Сергей Сергеевич появился в двери, в нижнем одном белье, со свечой, отекший, дрожал, как осина, и свет от свечи расходился дрожащий.

- Где здеся квартера Волковича?

- Он не здесь! Он внизу! От парадного влево две комнаты!

- Обыскать! Дом оцепить.

В доме Андрея Волковича уже не было.

Товарищ Лайтис показал Сергею Сергеевичу мандат, где за подписью Лайтиса поручалось товарищу Лайтису произвести обыск и арест, - и была там еще - подпись - Оленьки Кунц:

О. Ку (и палочки, и хвостик).

К Оленьке Кунц постучались! Оленька Кунц плакала. К ней вошел товарищ Лайтис.

- Это нехорошо, нехорошо! я не одета, уйдит! - Оленька Кунц свою грамматику образовывала и почитала неприличным, говоря на вы, употреблять глагол во множественном числе. Оленька Кунц говорила: "вы меня любит?", а не - "вы меня любите?".

Оленька Кунц сидела на кровати, поджав ноги, в сорочке, и за окном у кровати, вдалеке лиловела заря. Сорочка не скрыла Оленьки Кунц, хоть и сложила руки Оленька Кунц на груди, и упорно уперлись в грудь Оленьки Кунц глаза товарища Лайтиса, потом скользнули по полным коленам. Губы Оленьки, в плаче, сжались кокетливо, точно вишенки.

- Это нехорошо, нехорошо! Я не одета. Мне жалко Андрюшу! Уйдит!

Товарищ Лайтис вышел. Сергей Сергеевич бегал по дому, тяжело оседая на каждую ногу, услужая. Андрея Волковича не нашли. Начальник Народной Охраны ушел. Сергей Сергеевич провожал. По улицам ползли сырые туманы, вдалеке лиловела заря.

Оленька Кунц плакала, в серой рассветной нечистой мути, плакала обиженно Оленька Кунц: ей было жалко Андрюшу Волковича, и она любила поплакать. - И в серой рассветной нечистой мути понесся по дому богатырский хохот: то хохотал Сергей Сергеевич. Сергей Сергеевич тяжело заступал, оседая на каждую ногу, вниз по каменной лестнице в подвал к Семену Матвееву Зилотову. Семен Матвеев стоял около печки, печь полыхала, в баночках грелись у огня какие-то снадобья.

- Видал?! - сказал Сергей Сергеевич саркастически и захохотал, держась за живот. Семен Матвеев ответил:

- Пинтограмма, а не пинтогон.

- Молодец! А?! Сам отпер и - пожалуйте в задний проход! А?! Хо-хо! Ищи в поле ветра. Хо-хо!..

- Единственно жаль, что русский. Ей-черту. Одначе: - зришь сей знак? - иностранец найден.

- Видал?! Хо-хо!.. Все варишь? - Ты бы изжарил свиную котлетку! Хо-хо, не укупишь!

Серою нечистою мутью начинался рассвет, и ползли по улице сырые туманы. На рассвете в тумане заиграл на рожке пастух, скорбно и тихо, как пермский северный рассвет.

Сергей Сергеевич сел по-холостому, на подоконник, поджав под себя отекшие свои ноги. В печи, пред полымем, в тигельках грелись какие-то клеи, из-за печки был выдвинут столик с раскрытыми книгами, где "ш" походило на "т" и "в" походило на "п", и с глобусом, на котором Россия была закрашена красным. Семен Матвеев Зилотов, нося сосредоточенно от печки к столу тигельки, ходил походкой, похожей на походку старого кобеля.

Семен Матвеев Зилотов взял со стола пятиугольный картон, где в центре, в кружке написано было слово - Москва, а в углах - Берлин, Вена, Париж, Лондон, Рим. Молча подошед к Сергею Сергеевичу, Семен Матвеев сложил углы пятиугольника: Берлин, Вена, Париж, Лондон, Рим сошлись вместе. Снова разогнув углы, Семен Матвеев по-новому сложил пятиугольник - Берлин, Вена, Париж, Лондон, Рим склонились к Москве, и картон стал походить на помидор, окрашенный снизу красным.

- Зришь сей знак? - сказал с великою строгостью Семен Матвеев Зилотов. - Иностранные грады, вместе сошедшись, поклонились граду Москве. Но Москва осталась в унижении.

Семен Матвеев подошел к печке и вылил жидкость из одного тигелька в другой, появился сизый дым, зашипело, запахло жженою серой.

- Пентаграмма, - сказал Семен Матвеев и стал у стола, опираясь рукою о глобус. - Клянись: пентаграмма, ей-черту! И открою великую тайну.

- Ты про что? - спросил Сергей Сергеевич.

- Клянись: пентаграмма, ей-черу! И открою великую тайну. Зришь, что творится в России?

- Известное дело - хамодержавие, голод, разбой, - что творится!.. - ответил Сергей Сергеевич. - Свинина - семьдесят пять! Что творится?! Россия кверх ногами ходит. - Сергей Сергеевич улыбнулся. - Ты вот пойди, купи-ка мне колбасы копченой! хе-хе! - Сергей Сергеевич желчно повеселел: - Хо-хо!.. Андрей, Андрей-то как! - "пожалуйте во второй этаж!" Хо-хо!.. Видал?! Хо-хо!

- Постой! - воскликнул Семен Матвеев Зилотов и стукнул рукою по глобусу. - Россия против всего мира? В России голод, смута, смерть? - и будет двадцать лет!.. Клянись, - познаешь тайну!..

Сергей Сергеевич желчно повеселел.

- Ну, что?! - клянусь!

- Клянись: ей-черту, пентаграмма!

- Клянусь: ей-черту, пентаграмма! Ну, что?! Семен Матвеев задвигался нелепо, присел на корточки, утвердил равновесие и зашептал:

- Через двадцать лет Россия спасется. В монастыре, из игуменьиной келки, - там теперь Лайтис, товарищ, - есть переход теплый в зимнюю церковь. Во алтаре!

- Ты про что?

- Иностранец - Лайтис, товарищ! Во алтаре! Чрез двадцать лет будет спаситель. Россия скрестится с иностранным народом. Спаситель предается арабским волхвам. Я воспитаю.

- Ты про что?

- Ольгу Семеновну Кунц - с иностранцем Лаитисом. Красавица. Девственница. Кровью алтарь обагрится. А потом все сгорит, и иностранец, - огнем!