регистрация / вход

Искусство судебной речи (Жук)

ПРАКТИКУМ ПО СПЕЦКУРСУ «ИСКУССТВО СУДЕБНОЙ РЕЧИ» для студентов специальности Г 09.01.00 - Правоведение Автор-составитель М.Г.Жук, канд. юрид. наук.

ПРАКТИКУМ ПО СПЕЦКУРСУ «ИСКУССТВО СУДЕБНОЙ РЕЧИ»

для студентов специальности Г 09.01.00 - Правоведение

Автор-составитель М.Г.Жук, канд. юрид. наук.

Рецензенты: зав. каф. спец. юрид. дисциплин Гроднен. филиала Белорус, и-та правоведения, канд. юрид. наук, проф. С.И.Журомский;

канд. юрид. наук, доц. каф. гос., труд, и аграрного права ГрГУ им. Я.Купалы И.А.Белова.

Рекомендовано советом юридического факультета ГрГУ им. Я.Купалы.

Практикум по спецкурсу «Искусство судебной речи»/

П69 Авт.-сост. М.Г.Жук. - Гродно: ГрГУ, 2001. - 147 с.

ISBN 985-417-259-7.

На материале, изложенном в практикуме, рассматриваются назна­чение и характерные особенности судебной речи как жанра ораторского искусства, раскрывается значение, понятие, предмет судебной речи.

Предназначено студентам специальности «Правоведение».

340.113.1 ББК 67.7

© Учреждение образования

«Гродненский государственный ISBN 985-417-259-7.университет имени Янки Купалы», 2001

СОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ.. 3

ТЕМАТИКА ЛЕКЦИОННЫХ ЗАНЯТИЙ.. 5

Тема 1. История ораторского искусства и определение понятий судебного красноречия. 5

Тема 2. Предмет судебной речи. Виды и цели судебных речей и их роль в осуществлении процессуальных функций.. 5

Тема 3. Подготовка судебной речи.. 7

Тема 4. Произнесение судебной речи.. 8

Тема 5. Речь прокурора по уголовным делам в суде I инстанции.. 8

Тема 6. Речь адвоката по уголовным делам в суде I инстанции.. 9

Тема 7. Речи прокурора и адвоката по гражданским делам в суде I инстанции.. 9

Тема 8. Речи прокурора и адвоката по гражданским делам в суде II инстанции.. 10

Тема 9. Полемика в суде. 10

ПЛАНЫ СЕМИНАРСКИХ ЗАНЯТИЙ.. 10

Тема 1. Судебная речь как жанр ораторского искусства.. 10

Тема 2. Композиция судебной речи.. 11

Тема 3. Произнесение судебной речи.. 12

Тема 4. Обвинительная речь прокурора по уголовным делам в суде I инстанции.. 13

Тема 5. Речь адвоката по уголовным делам в суде первой инстанции.. 14

Тема 6. Речи прокурора и адвоката по гражданским и уголовным делам в суде II инстанции.. 15

ПРИЛОЖЕНИЯ.. 17

РЕЧЬ АДВОКАТА И. Р. ЖУРАВЛЕВА ПО ДЕЛУ М. А. КОТОВА.. 17

Приложение 1. Речь адвоката И. Р. Журавлева по делу

М. А. Котова.............................................................................25

Приложение 2. Речь адвоката В. И. Поганкина в защиту В.М. Хилкова...........................................................................34

Приложение 3. Кони А. Ф. Обвинительная речь по делу

об утоплении крестьянки Емельяновой ее мужем..................39

Приложение 4. Киселев Я. С. Речь в защиту Бердникова...55 Приложение 5. Россельс В.Л. Речь в защиту Семеновых....72

Приложение 6. Громницкий М.Ф. Обвинительная речь

по делу о бывшем студенте Данилове....................................78

Приложение 7.Урусов А.И. Речь в защиту Волоховой........89

Приложение 8. Дервиз О.В. Речь в защиту Васильевой......96

Приложение 9. Обнинский П.Н. Обвинительная речь

по делу Качки...........................................................................103

Приложение 10. Плевако Ф.Н. Речь в защиту Качки..........118

Приложение 11. Плевако Ф.Н. Речь по делу рабочих Коншинской фабрики...............................................................126

Приложение 12. Спасович В.Д. Речь в защиту Дементьева................................................................................133

ВВЕДЕНИЕ

Владение ораторским искусством имеет особо важное зна­чение в деятельности юристов. Ораторское мастерство юри­стов, выступающих в судебных прениях, часто называют су­дебным красноречием. Судебное красноречие, основное на­значение которого - способствовать установлению истины по делу, имеет свою специфику, которая обусловлена нормами Уголовно-процессуального кодекса и предполагает оценочно-правовой характер речи.

Искусство судебного оратора проявляется в умении по­строить судебную речь так, чтобы привлечь внимание судей и удержать его в продолжение всего выступления, в умении полно и объективно проанализировать обстоятельства пре­ступления и причины его совершения, дать глубокий психо­логический анализ личности подсудимого и потерпевшего, выстроить систему опровержений и доказательств, сделать правильные правовые и процессуальные выводы и убедить в этом суд и аудиторию.

Произнесение речей в судах - необходимая часть работы прокуроров и адвокатов; повышение их профессионального мастерства немыслимо без постоянной работы над повыше­нием общей и юридической культуры судебных прений. Тре­бования к языку судебной речи в определенные эпохи пре­терпевают изменения, однако говорить рекомендуется только языком закона. Ведь оратор не только человек, который про­износит речь, он и занимается правовой пропагандой, про­водит беседы, читает лекции и доклады. Поэтому он должен обладать навыками работы над речью и общения с аудитори­ей, уметь убеждать, говорить доходчиво, выразительно, со знанием дела. Юристу необходимо быть хорошим оратором. Это является одним из главных профессиональных качеств. Постоянно растущий культурный уровень населения так же обязывает юристов овладеть высокой речевой культурой. Для того, чтобы поднять судебное ораторское искусство на долж­ную высоту и возродить славу судебного красноречия, необ­ходимо большая целенаправленная работа по подбору кадров работников прокуратуры и адвокатуры.

Красноречие как умение говорить красиво является со­ставной частью судебного ораторского искусства - эффектив­ным средством эмоционального воздействия. Чтобы стать хорошим судебным оратором, нужно овладеть логикой рас­суждения и изложения, методами убеждения, ораторскими приемами, методикой подготовки и произнесения убедитель­ной речи, особенно в условиях состязательности процесса. Для этого необходимо изучать теорию красноречия, опыт извест­ных судебных ораторов, учиться на образцах судебного ора­торского мастерства.

Общение в правовой сфере должно отвечать требовани­ям правовой культуры, которая тесно связана с культурой речи.

Большинству юристов приходится читать лекции на правовые темы или выступать в суде в качестве обвините­ля или защитника, представителя гражданского истца или ответчика, а для этого важно владеть навыками публичной речи А.Ф. Кони, Ф.Н. Плевако, В.Д. Спасович, А.И. Урусо­ва, О.В. Дервиз, М.Ф. Громницкого.

Умение говорить грамотно - обязанность судебного ора­тора. «Речь должна быть коротка и содержательна», - указы­вал П.С. Пороховщиков. Для того, чтобы говорить о судебном красноречии, необходимо изучить выступления лучших судеб­ных ораторов прошлого, а именно: Горгия, Лисия, Исократа, Демосфена, Марка Туллия Цицерона и др.

Мало сказать: нужна ясность; на суде нужна необыкно­венная, исключительная ясность. Слушатели должны пони­мать без усилий. Оратор может рассчитывать на их вообра­жение, но не на их ум и проницательность (Сергеич П. Искус­ство речи на суде).

ТЕМАТИКА ЛЕКЦИОННЫХ ЗАНЯТИЙ

Тема 1. История ораторского искусства и определение понятий судебного красноречия

Судебное публичное говорение - один из древнейших ви­дов ораторского искусства. Место рождения судебного красно­речия - Древняя Греция. Основные виды ораторского искусст­ва в Сицилии: политическое и судебное и их практическое при­менение. Первые теоретики судебного красноречия - Горгий, Лисий, Исократ, Трасимах и основные черты ораторской речи. Знаменитый греческий оратор Демосфен и предмет его дея­тельности. Расцвет судебного красноречия в Древнем Риме и его представители - Марк Порций Катон Старший, Гай Папи-рий Карбон, Гай Скрибоний Курион-дед, Марк Антоний, Кра­са, Квинт Гортензий Тортал, Марк Туллий Цицерон, что ново­го они внесли в развитие судебного красноречия.

Искусство судебной речи в Древней Грузии и Армении и его представители - Фартадзе, Давид Анахт.

Французские судебные ораторы и их вклад в историю мирового судебного ораторского искусства-Жуль Фавр, Лашо, Беррье, братья Дюпен, Кремье, Морнар и др.

Русское судебное красноречие и его школа: А.Ф. Кони, В.Д. Спасович, М.П. Карабчевский, К.К. Арсеньев, А.И. Уру­сов, П.А. Александров, С.А. Андреевский, В.И. Жуковский, Ф.Н. Плевако, М.Г. Казаринов.

Искусство судебной речи советского судопроизводства и его представители: Н.В. Крыленко, В.А. Руденко, И.Д. Брауде, В.Л. Роселье, Я.С. Киселев, И.М. Кисенишский, М.М. Кисе-нишский, Г.М. Резник.

Значение слова «красноречие» по М.В. Ломоносову, М.М. Сперанскому, А.Ф. Кони, словарю В.И. Даля, С.И. Оже­гова и в словарях русского современного литературного языка.

Ораторское искусство как комплекс знаний и умений ора­тора по подготовке и произнесению публичной речи: умение подбирать материал, искусство построения речи и публично­го говорения с целью оказания определенного воздействия на слушателей, умение доказывать и опровергать, умение убеждать, речевое мастерство.

5

Судебное ораторское искусство как комплекс знаний и умений юриста по подготовке и применению судебной речи сообразно с требованиями УПК, как умение построить объек­тивно аргументированное рассуждение, формирующее науч­но-правовые убеждения, как умение воздействовать на пра­восознание людей.

Судебное ораторское искусство и его связь с требовани­ем логичности, убедительности, доказательности.

Тема 2. Предмет судебной речи. Виды и цели судебных речей и их роль в осуществлении процессуальных функций

Судебная речь как публичная речь, обращенная к суду и всем участвующим и присутствующим при рассмотрении уго­ловного или гражданского дела, произнесенная в судебном заседании, представляющая собой изложение выводов ора­тора по данному делу и его возражения другим ораторам. Монолог и диалог в судебной речи.

Предмет судебной речи и перечень вопросов, которые суд, исследуя конкретное преступление или правонарушение, разре­шает при постановлении приговора, решения или определения и которые оказывают влияние на внутреннее убеждение судьи.

Предмет судебной речи по уголовным делам в суде Iин­станции включает:

1) фактические обстоятельства дела, его общественно-по­литическую оценку;

2) анализ и оценку доказательств;

3) юридическую оценку установленных фактических об­стоятельств - квалификацию преступления;

4) характеристику личности подсудимого или иных уча­стников процесса;

5) вопросы, связанные с применением уголовного зако­нодательства или освобождения от него;

6) вопросы, связанные с разрешением гражданского иска;

7) иные вопросы, требующие своего разрешения;

8) анализ причин и условий, способствовавших соверше­нию преступления, и предложения о мерах по их устранению.

Предмет судебной речи по гражданским делам в суде Iинстанции и перечень вопросов:

1) фактические обстоятельства, имеющие значение для дела;

2) оценка доказательств;

3) предложения о применении того или иного закона по данному делу;

4) предложения по разрешению дела;

5) предложение о вынесении частного определения при наличии на то оснований.

Предмет судебной речи, произнесенной в судебном засе­дании при рассмотрении дела в кассационной инстанции:

1) критика или отстаивание правильности решения или приговора;

2) отстаивание кассационной жалобы или протеста либо их критика;

3) анализ и оценка демонстрируемых материалов;

4) предложения о вынесении определенного решения. Предмет судебной речи и ее содержание: юридическое и

фактическое.

В судебном заседании по рассмотрению уголовных граж­данских дел можно выделить следующие виды судебных речей:

1) речь прокурора по уголовным делам в суде первой ин­станции (обвинительная речь и речь при отказе от обвине­ния);

2) речь адвоката по уголовным делам в суде первой ин­станции (защитительная речь и речи адвокатов - представи­телей потерпевшего, гражданского истца и гражданского от­ветчика);

3) речь подсудимого в свою защиту (самозащитительная речь);

4) речь потерпевшего и его представителя;

5) речи гражданского истца и гражданского ответчика или их представителей (в пределах гражданского иска по уголов­ным делам);

6) речи истца и ответчика и их представителей по граж­данским делам;

7) речи прокурора и адвоката по гражданским делам в суде первой инстанции;

7

8) речи прокурора и адвоката по уголовным и граждан­ским делам в суде второй инстанции;

9) речи общественного обвинителя и общественного за­щитника по уголовным делам;

10) речи представителей общественных организаций и трудовых коллективов по гражданским делам;

11) реплика как особый вид речи.

Судебная ораторская речь как особая речевая деятельность и ее цели. Основные виды речевого воздействия: информи­рование, убеждение и внушение. Функция воздействия по А.Ф. Кони; функция воздействия по М.М. Михайлову.

Судебная речь как правовой акт, посредством которого участники судебного разбирательства реализуют свои права и обязанности.

Судебная аудитория и общение с ней.

Судебная аудитория представляет собой определенное количество людей в зале судебного заседания, которые уча­ствуют в рассмотрении дела или интересуются им.

Судебную аудиторию составляют следующие группы:

1) профессиональные участники процесса;

2) представители общественности;

3) иные участники процесса;

4) слушатели.

Внимание аудитории можно привлечь и удержать следу­ющими приемами, которые одновременно могут являться средствами выразительности судебной речи, усиления ее эмо­ционального воздействия.

1. Прямое требование внимания от слушателей.

2. Пауза.

3. Голосовые приемы.

4. Обращение к слушателям с вопросом, связанным с со­держанием речи. Такие вопросы обостряют и активизируют внимание аудитории.

5. Заранее знать о том, о чем предстоит говорить в по­следствии.

6. Неожиданный перерыв мысли.

7. Средства языковой выразительности (пословицы, по­говорки, яркие образы, юмор).

8. Жест и движение.

Ораторское искусство как искусство убеждения. Техноло­гия убеждения. Элементы рациональные и эмоциональные в судебной речи. Этика и психология в судебной речи.

Умение говорить публично, по А.Ф.Кони, достигается выполнением трех требований: «Нужно знать предмет, о котором говоришь; нужно знать свой родной язык и уметь пользоваться его гибкостью, богатством и своеобразными оборотами; нужно не лгать, ложь отнимает у публичной речи ее силу и убедительность».

Тема 3. Подготовка судебной речи

Методика подготовки судебной речи. Изучение материа­лов дела. Определение процессуальной позиции по делу. Раз­работка композиции и составление плана речи и ее литера­турное оформление. Группировка различных источников до­казательств: по достоверности, сомнительности, противо­речивости. Порядок изучения обвинительного заключения или искового заявления. Процессуальная позиция по делу: пред­варительная и окончательная. Композиция судебной речи как логика развития позиции судебного оратора с учетом особен­ности аудитории и обстановки с целью убеждения судей в правильности своих выводов.

План судебной речи. Три вида вступления: искусствен­ное, естественное и внезапное. Систематический способ из­ложения обстоятельств.

Главная часть судебной речи и ее элементы. Методы из­ложения главной части: дедуктивный, индуктивный, метод аналогии, концентрический, ступенчатый, исторический (хро­нологический), пространственный метод.

Заключение в судебной речи.

Убедительность судебной речи.

Речевые средства логичности и законы логики: закон тож­дества, закон противоречия, закон исключенного третьего, за­кон достаточного основания.

Доказательность. Взаимосвязанные элементы доказатель­ства: тезис, аргументы и демонстрация. Прямое доказатель­ство тезиса. Косвенное обоснование истины. Опровержение.

Доказывание в судебной речи и его способы: анализ и оценка доказательств, приведение логических доводов, обоснование каждого тезиса судебной речи и ее конечные выводы. Логи­ческие ошибки в речи: потеря тезиса, подмена тезиса, основ­ное заблуждение, мнимое следование, употребление слов без учета их значения, расширение или сужение понятия, несоот­ветствие посылки и следствия.

Работа над языком и стилем: функция общения, функция сообщения, функция воздействия. Речевой стиль и речевые типы: рационально-логический, эмоционально-интуитивный, философский, лирический.

Тема 4. Произнесение судебной речи

Кульминация ораторского искусства - произнесение су­дебной речи. Импровизация как своеобразная рефлексологи­ческая деятельность памяти. Система, содержание и общее построение речи. Форма судебной речи как способ выраже­ния ее содержания. Логические и чувственные моменты в судебной речи. Советы П. Сергеича по речевой культуре юри­ста. Культура речи юриста - умение использовать в конкрет­ной ситуации такие языковые средства, которые позволяют обеспечить наибольший эффект в достижении коммуникатив­ных задач. Основные критерии культуры речи: нормативность, речевое мастерство.

Язык и право как явления культуры. Образцы ораторс­кого искусства: А.Ф. Кони, Ф.Н. Плевако, П.А. Александров, В.Д. Спасович, В.И. Жуковский, С.А. Андреевский, А.И. Урусов, М.Г. Казаринов.

Понятие культуры речи юриста: письменная и устная фор­ма. Культура публичной речи - мотивированное использова­ние языкового материала, которое является оптимальным для данной ситуации и содержания речи. Качество воздействий речи: художественные и эстетические элементы языка, логи­ческие и психологические паузы; ясность; точность; логич­ность; уместность; правильность, языковые нормы; лаконич­ность; индивидуальность (самобытность).

10

Тема 5. Речь прокурора по уголовным делам в суде Iинстанции

Место прокурора в системе правосудия. Активизация правозащитной функции прокурора. Состязательность процес­са и его особенности.

Обязательные элементы обвинительной речи:

- вступление:

а) общественная опасность преступления;

б) указание на характерные особенности совершенного преступления;

в) программа выступления;

- изложение фактических обстоятельств дела;

- анализ и оценка собранных по делу и исследуемых в суде доказательств;

- обоснование квалификации преступления;

- характеристика личности обвиняемого и потерпевшего;

- предложения о мере наказания и возмещения матери­ального и морального вреда;

- заключение.

Этические требования к обвинительной речи. Правиль­ность позиции прокурора по существу; строгое соответствие выводов закону, объективность, справедливость. Способы из­ложения фактических обстоятельств дела: систематический, хронологический, смешанный. Значение анализа и оценки доказательств по делам с косвенными доказательствами. Осо­бенности анализа и оценки доказательств при привлечении к уголовной ответственности несовершеннолетних подсуди­мых. Характеристика личности подсудимого в речи прокуро­ра. Назначение наказания: законность, конкретность, индиви­дуализация наказания. Законность и справедливость всех ут­верждений и требований государственного обвинителя. Отношение государственного обвинителя к подсудимому, за­щитнику и другим участникам процесса.

Особенности речи прокурора при отказе от обвинения. Мне­ния по этому поводу И.Д. Перлова, В.И. Баскова, В.М. Савицкого.

Право на реплику прокурора и случаи ее использования.

11

Тема 6. Речь адвоката по уголовным делам в суде Iинстанции

Понятие и этический аспект защитительной речи. Пси­хологические трудности защиты. Сочетание защитой закон­ных интересов подсудимого с интересами общества и госу­дарства. Нравственная основа выступлений. Особенности про­цессуального положения адвоката-защитника. Коллизии между подсудимыми и участие адвоката. Убеждающий харак­тер защитительной речи. Полемика с прокурором и нравствен­ные требования. Внутренние убеждения адвоката. Структур­ные элементы защитительной речи. Общественно-политиче­ская оценка рассматриваемого дела. Конституционные принципы защиты - презумпция невиновности, обеспечение подозреваемому (обвиняемому) права на защиту, уважение чести и достоинства личности, неприкосновенность личнос­ти: всестороннее, полное и объективное исследование обстоя­тельств уголовного дела, осуществление правосудия на осно­ве состязательности и равенства сторон.

Альтернатива в защитительной речи и ее допустимость. Виды альтернативы по В.Д. Гольдинеру: открытая и скрытая.

Речь адвоката - представителя потерпевшего, граждан­ского истца, гражданского ответчика и их функции. Содержа­ние и форма речи каждого из них, особенности.

Тема 7. Речи прокурора и адвоката по гражданским делам в суде Iинстанции

Особенности речи по гражданским делам. Предмет су­дебной речи по гражданским делам. Подготовка судебной речи. Доказывание в гражданском процессе, специфика и исполь­зование в судебной речи. Признание как доказательство. До­казательственные презумпции. Элементы речи адвоката по гражданскому делу и его составные части:

-анализ и оценка доказательств;

-утверждения, основанные на фактических обстоятель­ствах дела;

-мнения по поводу правовой нормы, подлежащей при­менению;

12

-предложения о разрешении дела;

-предложения о вынесении частного определения.

Последовательность изложения составных частей судеб­ной речи. Участие в судебных прениях доверителя - право или обязанность? Нравственно-справедливый характер вы­ступления адвоката.

Выступление прокурора по гражданским делам - с заяв­лением, в заключении и прениях. Возможность отказа проку­рора от участия в судебном разбирательстве. Порядок вступ­ления прокурора в дело. Предмет заключения прокурора. Оценка прокурором доводов истца, ответчика и их предста­вителей. Ответственность прокурора.

Тема 8. Речи прокурора и адвоката по гражданским делам в суде IIинстанции

Отличие речей прокурора и адвоката в суде IIинстанции по целям, задачам, форме и характеру аргументации. Постро­ение выступления прокурора и адвоката в суде кассационной инстанции. Представление новых материалов в кассацион­ную инстанцию и использование их с целью доказательства и обоснования истины по делу. План выступления в суде IIинстанции и его связь с жалобой или протестом. Выступле­ние адвоката с дополнительными объявлениями: критика или опровержение доводов, изложенных в речи прокурора; но­вые соображения в подтверждение своих выводов.

Выступление прокурора в суде IIинстанции - заключе­ние о законности и обоснованности приговора или решения. Особенности выступления прокурора в кассационной инстан­ции по протесту и с обоснованием протеста.

Тема 9. Полемика в суде

История возникновения полемики. Ораторское искусст­во и искусство полемики. Процессуальные позиции участни­ков судебных прений. Необходимость полемики в судебном разбирательстве. Судебные прения и полемика.

Реплика в суде - как речь особого рода. Реплика адвоката. Реплика обвинителя. Право на реплику участников судебного

13

разбирательства. Отличие реплики от основной речи в суде. Доказывание и опровержение в судебном споре. Допустимые приемы полемики в суде. Доказательства как вид полемики. Структура полемики: выдвижение и защита тезиса первым оппонентом; опровержение выдвинутого тезиса и его аргу­ментация вторым оппонентом. Тезис и антитезис в полеми­ке. Использование в полемике двух аргументов: доводы по существу предмета и «доводы к человеку». Ошибки в доказа­тельствах и их виды: в тезисе; в доводах, основаниях; в связи между доводом и основанием, в «рассуждении».

Полемика между прокурором и защитником как эффектив­ное средство установления истины по делу.

ПЛАНЫ СЕМИНАРСКИХ ЗАНЯТИЙ

Тема 1. Судебная речь как жанр ораторского искусства

1. Краткая история развития ораторского искусства.

2. История формирования судебной речи.

3. Понятие судебного красноречия.

4. Понятие и предмет судебной речи.

5. Значение ораторского искусства в профессиональной деятельности юриста.

6. Виды и цели судебных речей.

7. Чем отличаются понятия «судебное ораторское искус­ство» и «судебное красноречие»?

Задание

1. Прочитайте речь А.Ф. Кони по делу об утоплении кре­стьянки Емельяновой ее мужем; Ф.Н. Плевако по делу Качки, охарактеризуйте, чем достигается красноречие ораторов, сте­пень их речевой культуры.

Рекомендуемая литература

1. Владимиров Л.Е. Русский судебный оратор А.Ф. Кони. -Харьков, 1989.

14

2. Вульф В. Искусство судебной речи // Соц. законность. -1967.-№7.

3. Высоцкий С. Кони. - М., 1988.

4. Головин Б.Н. Основы культуры речи. - 2-е изд., испр. -М., 1988.

5. Гросудина Л.К., Лисевкевич Г.И. Теория и практика рус­ского красноречия. - М., 1989.

6. Ерастов Н.Г. Культура публичного выступления. -Ярославль, 1971.

7. Звездов А. Обучать студентов искусству судебной речи // Соц. законность. -1953.

8. Иванова С.Ф. Специфика судебной речи. - М., 1978.

9. Кони А.Ф. Собр. соч. в 8 т. - М., 1967-1969.

10. Мархичева Т.Б., Ножин Е.А. Мастерство публичного выступления. - М., 1989.

11.Михайловская Н.Г. Об ораторской речи (из истории русского судебного красноречия) // Русск. речь. - 1972. - № 4.

12. Ораторы Греции / Под. ред. С. Аверинцева, С. Апта, М. Гаспарова и др. - М., 1985.

13. Памяти А.Ф. Кони//Государство и право. - 1996.-№ 1.

14. Радезич С.И. История древнегреческой литературы.-Зеизд.-М., 1995.

15.Сергеич П. Искусство речи на суде. - М., 1992.

16. СмолярчукВ.И. Анатолий Федорович Кони. -М., 1981.

17. Смолярчук В.И. Д.В. Спасович: ученый, юрист, лите­ратор судебный оратор // Советское государство и право. -1983.-№10.

18. Смолярчук В.И. Н.П. Карабчевский - русский судеб­ный оратор и писатель // Советское государства и право. -1983.-№8.

19. Смолярчук В.И. Ф.Н. Плевако - судебный оратор. -М., 1989.

20. Судебное красноречие русских юристов прошлого / Сост. Ю.А. Костанов. - М., 1992.

21.Утченко С.И. Цицерон и его время. - М., 1986.

22. Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве.- М., 1972.

23. Цеплитес Л.К., Катлапе Н.Я. Теория публичной речи. -Рига, 1971.

15

Тема 2. Композиция судебной речи

1. Изучение материалов дела и определение процессуаль­ной позиции по делу.

2. План судебной речи и ее композиция.

3. Работа над языком и стилем.

4. Назначение судебной речи.

5. Ближайшая и конечная цель судебной речи.

Задание

1. Прочитайте речь А.Ф. Кони по делу об утоплении кре­стьянки Емельяновой ее мужем, отметьте средства убедитель­ности, целевую установку судебной речи, приметы, исполь­зуемые в судебной речи, стиль и язык судебной речи.

Рекомендуемая литература

1. Алексеев Н.С., Макарова З.В. Ораторское искусство в суде.-Л., 1985.

2. Баранник Д.Х. Устная монологическая речь: Автореф. дис.... д-ра филол. наук. - Киев, 1970.

3. Дулов А.В. Судебная психология. - Мн., 1975.

4. Кириллов В.П., Старченко А.А. Логика: Учебник для юридических вузов. - М., 1996.

5. Кисенишский И.М. Судебные речи по уголовным де­лам: процессы, защита, законность. -М., 1991.

6. Макарова З.В. Реценз. на кн.: Н.Г.Михайловская, В.В.Одинцов. Искусство судебного оратора. - М., 1981 // Правоведение. - 1983. - №2.

7. Матвиенко Е.А. Судебная речь. - Мн., 1967.

8. Матвиенко Е.А. Судебные речи. - Мн., 1972.

9. Михайловская Н.Г., Одинцов В.В. Искусство судебного оратора.-М., 1981.

10. Некрасова М.П. Судебная речь. - Калининград, 1990.

11. Поляк А. Этические особенности судебной речи ад­воката // Соц. законность. - 1976. - №2.

12. Резниченко И.М. Основы судебной речи: Учебное пособие. - Владивосток, 1976.

16

13. Рогачевский А. Воспитательные значения речи адво­ката // Сов. юстиция. - 1981. - № 7.

14. Сергеич П. Искусство речи на суде. - М., 1992. 15.УПКРБ.-Мн.: «Амалфея», 2000.

16. Царев В.И. Структура и стиль судебной речи прокуро­ра // Соц. законность. - 1983. - №3.

17. Черкезил Л. Судья о речи государственного обвини­теля // Соц. законность. - 1970. - №3.

Тема 3. Произнесение судебной речи

1. Форма судебной речи.

2. Техника судебной речи.

3. Культура и выразительность судебной речи.

4. Речевые средства логичности.

5. Убедительность судебной речи.

6. Чем создается логичность речи?

7. Простота речи и ее уместность.

8. Индивидуальность речи, ее эмоциональность и эксп­рессивность.

Задание

1. Прочитайте речь Россельс В.Л. в защиту Семеновых, речь Киселева Л.С. в защиту Бердникова и подумайте, как проявляется умение ораторов последовательно, логично рас­пределять материал, приведите примеры, когда нелогичность мысли ведет к неясности речи. Чем отличается узкопрофесси­ональная речь и что определят ее «предмет» и «материал»?

Рекомендуемая литература

1. Андреев В.И. Деловая риторика: Практический курс для творческого саморазвития делового общения, полемического и ораторского искусства. - Казань, 1993.

2. Безменова Н.А. Риторика и аргументация // Языковая практика и лингвистическая теория. - М., 1980.

3. Бельчиков Ю.А. Говорите ясно и просто. - М., 1980.

4. БоханВ.М. Формирование убеждения суда.-Мн., 1973.

17

5. Введенская Л.А., Павлова Л.Г. Культура и искусство речи. - Ростов-на-Дону, 1995.

6. Волкодав Н.Ф. Правовая культура судебного процесса. -М., 1980.

7. Головин Б.Н. Основы культуры речи. - М., 1988.

8. Голубаева Т.В. Словесность в юриспруденции: Изд. Ка­занского университета, 1995.

9. Домбровский Р.Г. Логика и теория судебных доказа­тельств // Оптимизация предварительного расследования. -Иркутск, 1992.

10. Дулов А.В. Судебная психология. - Мн., 1975.

11. Ивин А. А. Искусство правильно мыслить. - М., 1990.

12. Киселев Я.С. Речевая культура судебных прений // Пра­воведение. - 1976. - №4.

13. Козаржевский А.Ч. Мастерство устной речи. - М., 1984.

14. Маркичева Т.Б., Ножин Е.А. Мастерство публичного выступления. - М., 1989.

15. Подголин Е. О стиле судебной речи // Сов. юстиция. -1981.-№20.

16. Савкова З.В. Средства речевой выразительности. - Л., 1982.

17. Сопер П.Л. Основы искусства речи. - М., 1992.

18. Эйсман А.А. Логика доказывания. - М., 1971.

Тема 4. Обвинительная речь прокурора по уголовным делам в суде Iинстанции

1. Понятие и этический аспект обвинительной речи.

2. Структура обвинительной речи.

3. Изложение фактических обстоятельств дела. Анализ и оценка доказательств. Обоснование квалификации преступ­ления.

4. Характеристика личности подсудимого или потерпев­шего. Анализ причин и условий, способствовавших соверше­нию преступления.

5. Соображения о мере наказания в гражданском иске. Зак­лючительная часть обвинительной речи.

6. Особенности речи прокурора при отказе от обвинения.

18

Задание

1. Прочитайте обвинительную речь по делу о бывшем сту­денте Данилове Громницкого М.Ф. и проследите, какими ме­тодами и способами осуществляется доказательство тезиса, чем служит опровержение, соответствуют ли аргументы предъяв­ляемым к ним требованиям, какие средства служат логике из­ложения, все ли элементы обвинительной речи использует прокурор.

2. Подготовьте реферат обвинительной речи прокурора в суде Iинстанции на конкретном примере.

Рекомендуемая литература

1. Бровин Г.О. О профессиональной этике прокурора // Соц. законность. - 1984. - № 6.

2. Ибрагимов А. Речь государственного обвинителя // Соц. законность. - 1970. - № 8.

З.Полозов Г. Культура обвинительной речи прокурора // Соц. законность. - 1970. - № 9.

4. Савицкий В.М. Государственное обвинение в суде. -М., 1971.

5. Савицкий В.М. Государственный обвинитель как участ­ник судебных прений//Сов. государство и право. - 1973.-№ 12.

6. Садовский И. Язык судебной речи прокурора // Соц. законность. - 1975. - № 5.

7. Селезнев М., Урсноп Р. Казнить нельзя - помило­вать // Рос. юстиция. - 1995. - № 6.

8.Сергеев М. Выше качество выступления государствен­ного обвинителя в суде // Соц. законность. - 1978. - № 7.

9. Судебные речи государственных обвинителей / Под ред. Е.О. Кузьминой, Н.В. Губановой. -Красноярск, 1995.

10. Темушкин О. Культура судебной речи прокурора // Соц. законность. - 1974. - № 3-4.

11. Тихомирнов Р. Проблемы дальнейшего совершенство­вания государственного обвинения // Соц. законность. -1982.-№11.

12. Трубин Н. Государственный обвинитель в суде // Соц. законность. - 1983. -№1.

19

13. Тутышкин П.П. О структуре судебной речи прокуро­ра // Проблемы советского государства и права. - Иркутск, 1973.

14. УПК РБ. - Мн.: «Амалфея», 2000.

15.Царев В.И. Воспитательная роль речи государствен­ного обвинителя // Соц. законность. - 1972. - № 9.

16. Царев В.И. Слово государственному обвинителю. -М., 1982.

17. Царев В.И. Структура и стиль судебной речи прокуро­ра // Соц. законность. - 1983. - № 4.

18. Шелковин Г. Подготовка речи государственного об­винителя // Соц. законность. - 1970. - № 11.

Тема 5. Речь адвоката по уголовным делам в суде первой инстанции

1. Понятие и этический аспект защитительной речи, ее вступительная часть.

2. Изложение фактических обстоятельств дела. Анализ и оценка доказательств. Предложения о квалификации преступ­ления.

3. Характеристика личности подсудимого и потерпевше­го. Анализ причин и условий, способствовавших совершению преступления.

4. Соображения о мере наказания в гражданском иске. Зак­лючительная часть защитительной речи.

5. Альтернатива в защитительной речи.

6. Речь адвоката - представителя потерпевшего, граждан­ского истца, гражданского ответчика.

Задание

1. Прочитайте и проанализируйте речи О.В. Дервиз в за­щиту Васильевой и выделите логические части, наличие и последовательность целевой установки, расположение струк­турных частей, чередование аргументированных рассуждений, использование языковых средств. Выскажите пожелания, как усилить убедительность, логичность, экспрессивность речи.

20

2. Проведите сравнительный анализ выступлений адво­ката и прокурора на примере обвинительной речи по делу Кач­ки (Обнинский П.Н.) и речи Плевако Ф.Н. в защиту Качки.

3. Подготовьте реферат защитительной речи адвоката в суде Iинстанции на конкретном примере.

Рекомендуемая литература

1. Алексеев Н.С., Макарова З.В. Ораторское искусство в суде.-Л., 1985.

2. Бойков А.Д. Этика профессиональной защиты по уго­ловным делам. - М., 1978.

3. Ватман Д.П. Адвокатская этика. - М., 1977.

4. Бенедиктова В.И. О деловой этике и этикете. - М., 1994.

5. Гольдин В.Е. Речь и этикет. - М., 1983.

6. Горский Г.Ф. Судебная этика. - Воронеж, 1973.

7. Кисель Я.С. Этика адвоката. - Л., 1974.

8. Комарова Н.А., Сидорова Н.А. Судебная этика: Учеб­ное пособие. - СПб., 1993.

9. Кудрявцев П. Слово адвокату // Соц. законность. -1982.-№ 7

10. Лившиц В.И. Слово адвокату. - М., 1990.

11. Николаев М. Слово предоставляется адвокату // Сов. юстиция. - 1982. - № 20.

12. Осипов К.А. Вопросы защитительной речи: Метод, пособ. для адвокатов. - Свердловск, 1968.

13. Речи советских адвокатов по уголовным делам / Отв. ред. К.Н.Апраксин. - М., 1975.

14. Слово адвокату / Под ред. К.Н. Апраксина.-М., 1981.

15. Фиолевский Д.П. Записки адвоката. - Киев, 1987.

Тема 6. Речи прокурора и адвоката по гражданским и уголовным делам в суде IIинстанции

1. Особенности речи прокурора по гражданским делам в суде IIинстанции.

2. Особенности речи прокурора по уголовным делам в суде IIинстанции.

21

3. Особенности речи адвоката по гражданским делам в суде IIинстанции.

4. Особенности речи адвоката по уголовным делам в суде IIинстанции.

Задание

1. Прочитайте и проанализируйте речь адвоката И.Р. Жу­равлевой по делу М.А. Котова, речь адвоката В.И. Поганки-на в защиту В.М. Хилкова, определите цели, задачи, форму и характер аргументации в выступлениях судебных ораторов. На основании этих речей составьте выступление в кассаци­онной инстанции и обратите внимание на мотив вынесен­ного решения в суде Iинстанции, на их доказанность и обо­снованность или наоборот, возможность представления но­вых материалов по делу. Проведите сравнительный анализ судебной речи в судах Iи IIинстанции по элементам.

Рекомендуемая литература

1. Грошевой Ю.М. Проблемы формирования убеждения в уголовном судопроизводстве. - Харьков, 1975.

2. Карнеева Л.М. Доказывание в советском уголовном процессе и основание процессуальных решений // Сов. гос-во и право. - 1981. - № 10.

3. Киселев Я.С. Перед последним словом. - М., 1982.

4. Манаев Ю.В. Исследование в суде личности обвиняе­мого // Правоведение. - 1969. - № 2.

5. Матвиенко Е.А. Судебные речи. - Мн., 1972.

6. Орлов Ю.К. Структура судебного доказывания и поня­тие судебного доказательства // Вопросы борьбы с преступно­стью. - Вып. 28. - М., 1978.

7. Резник Г.М. Внутреннее убеждение при оценке доказа­тельств. - М., 1977.

8. Рузавин Г.И. Логика и аргументация. - М., 1997.

9. Селезнева М., Уорсноп Р. Казнить нельзя - помило­вать // Рос. юстиция. - 1995. - № 6.

10. Соколова В.В. Культура речи и культура общения. -М., 1995.

22

11. Смолярчук В.И. «Только в творчестве есть радость» // Законность. - 1993. - № 3.

12. Стецовский Ю.А. Советская адвокатура: Учеб. посо­бие для вузов по специальности «Правоведение». - М., 1989.

13. Шведов И. Искусство убеждать. - Киев, 1986.

14. Розенберг С. Методика защиты по уголовным делам в суде второй инстанции // Сов. юстиция. - 1982. - № 8.

15. Басков В.И., Темушкин О.П. Прокурор в суде второй инстанции по уголовным делам. - М., 1972.

16. Грачев Н.Н. Психология инженерного труда: Учебн. пособие. - Мн.: Выш. шк., 1998.

17. Клюев Е.В. Риторика: Учебное пособие для вузов. -М.: «Приор», 1999.

18. Шиханцов Г.Г. Юридическая психология: Учебное по­собие. - Гродно, 1998.

Тема 7. Полемика в суде

1. Судебные прения как форма полемики в суде.

2. Доказывание и опровержение в судебном споре.

3. Допустимые приемы полемики в суде.

4. Реплика как форма проявления полемики в суде.

Задание

1. Прочитайте и проанализируйте речь Плевако Ф.Н. по делу рабочих Коншинской фабрики, речь Спасовича В.Д. в защиту Дементьева, определите предмет речи, используемые приемы, их последовательность, выражение тезиса и антите­зиса как способа доказательства, использование логических законов, выделение сомнительных фактов, использование позволительных и непозволительных уловок, манера и куль­тура спора.

2. Изучите работу А.Ф. Кони «Нравственное начало в уго­ловном процессе», выразите мнение, какие ее положения при­емлемы в наши дни, какие кажутся Вам устаревшими.

3. Проследите, как в речах П.Н. Обнинского и Ф.Н. Пле­вако по делу Качки осуществляется полемика, какая речевая композиция этому способствует.

23

4. Посетите судебный процесс. Отметьте, как соблюда­ются нравственные начала судьями, судебными ораторами, как соблюдается этика речевого поведения.

Рекомендуемая литература

1. Барабанов Е.П. О споре по существу, или как подгото­вить и провести дискуссию // Аргумент. - 1994. - № 2-3.

2. Безнасюк А. О культуре проведения судебных процес­сов // Сов. юстиция. - 1986. - № 17.

3. Киселев Я.С. Речевая культура судебных прений //Пра­воведение. - 1976. - № 4.

4. Козаржевский А.Ч. Искусство полемики. - М., 1972.

5. Кореиевский Ю. Можно ли обойтись без полемики в судебных прениях? // Соц. законность. - 1976. - № 5.

6. Корецкий И. Этика судебных прений // Соц. закон­ность. - 1976. -№ 1.

7. Кульберг Я. Юридический анализ в защитительной речи адвоката // Сов. юстиция. - 1965. - № 2.

8. Леоненко В.В. Профессиональная этика участников уго­ловного судопроизводства. - Киев, 1981.

9. Ликас А. Культура судебных прений // Соц. законность. -1976.-№4.

10. Павлова К.Г. Искусство спора. Логико-психологиче­ские аспекты. - М., 1988.

И. Павлова Л.Г. Спор, дискуссия, полемика. - М., 1991.

12. Побегайло Г.Д. Судебные прения в советском уголов­ном процессе. Общие положения. - М., 1982.

13. Подголин Е. Юридическая речь в уголовном судопро­изводстве // Сов. юстиция. - 1985. - № 20.

14. Сапожников И. Полемика в обвинительной речи про­курора // Соц. законность. - 1971. - № 10.

15. Стешов А.В. Как победить в споре. О культуре поле­мики.-Л., 1991.

16. Сухарев И. Адвокат и воспитательная роль судебных процессов // Соц. законность. - 1985. - № 7.

24

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приложение 1

РЕЧЬ АДВОКАТА И. Р. ЖУРАВЛЕВА ПО ДЕЛУ М. А. КОТОВА

(Витебская областная коллегия адвокатов)

Краткое содержание дела. Истица П. К. Валентинова предъявила иск к М. А. Котову об установлении отцовства в отношении двух ее дочерей -Оксаны, 13 апреля 1969 г. рождения, и Елены, 16 марта 1972 г. рождения.

Дело слушалось в народном суде Полоцкого района.

Народный суд в иске полностью отказал.

Решение суда было отменено судебной коллегией по гражданским делам Витебского областного суда, и дело направлено на новое судебное рассмотрение.

При повторном рассмотрении народный суд г. Полоцка иск удовлет­ворил. Однако и это решение судебной коллегией областного суда было отменено. Ввиду сложности дело было принято к производству Витебским областным судом в качестве суда первой инстанции.

Речь адвоката И. Р. Журавлева в защиту интересов ответчика была произнесена в заседании судебной коллегии областного суда.

Товарищи судьи! Принятые Верховным Советом СССР 27 июня 1968 г. Основы законодательства Союза ССР и союз­ных республик о браке и семье и республиканские кодексы о браке и семье свидетельствуют о новом проявлении заботы партии и правительства о дальнейшем укреплении советской семьи, о всемерной охране интересов матери и детей.

Статьей 16 Основ и ст. 53 КоБС БССР определено, что при рождении детей у родителей, не состоящих в браке, от­цовство может быть установлено в судебном порядке при от­сутствии совместного заявления родителей.

Заявленный истицей иск к моему доверителю об ус­тановлении отцовства в отношении двух ее дочерей - Окса­ны, 13 апреля 1969 г. рождения, и Елены, родившейся 16 мар­та 1972 г.,—как раз и вытекает из этих правовых норм.

Товарищи судьи! В течение трех дней вы самым тщатель­ным образом исследовали доказательства, представленные сторонами по делу, сами проявили инициативу по собиранию новых. Теперь необходимо отбросить все сомнительные и недостоверные и оставить только те, которые соответствуют

25

истине. Сделать это непросто. Ведь не случайно дело рассмат­ривается судебными инстанциями около года.

Исковое заявление подано в народный суд Полоцкого рай­она еще 12 января 1973 г. По делу уже принимались решения диаметрально противоположные.

Решением народного суда Полоцкого района от 26 марта 1973 г. истице было полностью отказано в иске, а в августе 1973 года иск был полностью удовлетворен и мой доверитель был признан отцом обоих детей. Как известно, оба эти реше­ния были отменены, и вы должны принять новое решение. Каким же должно быть это решение?

В соответствии со ст. 53 КоБС БССР при установлении отцовства суд принимает во внимание совместное прожи­вание и ведение общего хозяйства матерью ребенка и от­ветчиком до рождения ребенка, или совместное воспита­ние либо содержание ими ребенка, или доказательства, с достоверностью подтверждающие признание ответчиком отцовства.

Свои исковые требования истица мотивирует в настоящем судебном заседании тем, что до рождения указанных детей она с ответчиком совместно проживала и вела общее с ним хозяйство.

Ответчик иск не признал и пояснил, что одной семьей с истицей не жил, а бывал у нее в доме в связи с тем, что по ее просьбе оказывал ей помощь в учебе, так как она заочно зани­малась в Сельскохозяйственной академии, помогал истице в некоторых хозяйственных делах как знакомый. Интимную жизнь с истицей ответчик отрицает.

Чтобы установить подлинную картину отношений меж­ду истицей и ответчиком, считаю необходимым прежде всего подробно остановиться на утверждениях самой истицы и со­поставить ее показания с другими доказательствами.

П. К. Валентинова в исковом заявлении утверждала, что она проживала совместно с моим доверителем с мая 1968 года до 5 декабря 1971 г., вела с ним совместное хозяйство, а затем он ее оставил и переменил местожительство. В период со­вместной жизни у нее родились двое указанных выше детей,

26

которых они с Котовым совместно воспитывали и которым ответчик доставлял необходимое содержание.

В судебном заседании 26 января 1973 г. истица дала иные объяснения, сущность которых сводится к тому, что она по­стоянно с ответчиком совместно не проживала, но он к ней систематически приходил в выходные дни.

Аналогичные объяснения дала истица и в судебном засе­дании 26 марта 1973 г.: «С мая 1968 года по 5 декабря 1971 г. ответчик приезжал ко мне на выходные дни. В 1970 году от­ветчик работал на ремзаводе в г. Полоцке, тогда чаще ко мне приезжал...».

В судебном заседании 8 августа 1973 г. и в данном судеб­ном заседании истица изменила свои объяснения и стала ут­верждать, что Котов начал вести с ней совместную жизнь в феврале 1969 года и жил вместе с ней до своего переезда на новое местожительство в г. Витебск, т. е. до июля 1970 года.

Таким образом, истица дважды в судебных заседаниях— 26 января и 26 марта 1973 г.—отрицала совместное прожива­ние с ответчиком и наличие у них семьи, а дважды - 8 августа и в настоящем судебном процессе - давала противоречивые объяснения о сроках совместного проживания с ним.

Во всех судебных заседаниях истица утверждала, что пос­ле рождения у нее первого ребенка - дочери Оксаны она ос­тавила ее на воспитание у своей матери в деревне, в 60 км от места своего жительства, и дочь там воспитывалась до октяб­ря 1971 года. Этот факт подтвердили и свидетели Милый, Милая, Громова, Зуева, Толочко, и сомнений по этому поводу не возникает.

В подтверждение своих исковых требований истица при­ложила к исковому заявлению справку Юровичского сельсо­вета, в которой указано, что ответчик «с мая 1968 года по де­кабрь 1971 года проживал совместно с истицей в одной квар­тире в деревне Янково, вел совместное хозяйство».

Эту справку подписал бывший председатель сельсовета Соболенке, который допрашивался вчера в судебном процессе. Он пояснил, что ему о совместном проживании М. А. Котова с П. К. Валентиновой ничего не известно, а справку он выдал по

27

просьбе истицы, которая ему пояснила, что с ней проживает ее муж - М. А. Котов, т. е. по существу признал фиктивность этой справки. Из его же показаний видно, что, по данным сельсо­вета, М. А. Котов проживающим в деревне Янково не зна­чился, что он лично М. А. Котова вообще не знает.

На судебном заседании свидетели Громовы Мария, Вик­тор и Зинаида, Скуматова, Толочко, Науменко, Агеев, Милый утверждали, что ответчик в период зачатия и рождения перво­го ребенка - Оксаны жил с истицей в ее квартире одной семь­ей, истица в этот период ни с кем из мужчин не встречалась, ответчик отвез ее в родильный дом, а после переезда на жи­тельство в г. Витебск часто приезжал к истице, поддерживал с нею семейные отношения и перестал приезжать незадолго до рождения истицей второго ребенка. Поэтому происхождение обоих детей от ответчика у них не вызывает никаких сомнений.

Если верить этим показаниям, то действительно создается впечатление, что у истицы и ответчика сложилась прочная семья, и поэтому тот факт, что незадолго до рождения у исти­цы второго ребенка ответчик прекратил свои посещения, не может влиять на решение вопроса об установлении отцов­ства в отношении обоих детей.

Дело осложняется еще и тем, что сам ответчик признает частые встречи с истицей в период зачатия и рождения пер­вого ребенка, также признает, что ночевал несколько раз у нее на квартире, что он отвозил истицу в родильный дом. Однако при всем этом ответчик отрицает интимную жизнь с исти­цей, объясняя свое отношение к истице жалостью к ней и стремлением помочь ей твердо встать на ноги, окончить ака­демию и получить специальность.

Из характеристики, выданной с места работы М. А. Ко­това, видно, что он морально устойчивый человек, хороший товарищ, готовый прийти на помощь людям в трудную ми­нуту, и поэтому такое объяснение ответчика заслуживает внимания.

Одно то, что ответчик помогал истице, заботился о ней и поддерживал в трудную минуту, само по себе не может исполь­зоваться против него как доказательство его нечестности.

28

Можно ли при таких обстоятельствах верить ответчику или же он просто стремится уклониться от исполнения свое­го родительского долга? А, может быть, свидетели Громовы, Скаматова, Толочко, Науменко, Агеев и другие говорят правду о наличии семейных отношений между ним и истицей?

По моему твердому убеждению, столь категоричные по­казания этих свидетелей даны ими в результате глубокого заб­луждения. Насколько добросовестно они заблуждаются, труд­но установить. Возможно, часть из них, наблюдая товарищес­кие отношения между истицей и ответчиком, составила себе мнение, что между ними сложились интимные отношения.

Не исключается, что они дают такие показания под влия­нием дружеских побуждений, испытывая сочувствие к исти­це в ее довольно сложном положении, возможно, что сказы­ваются и служебные отношения, так как истица работает в совхозе главным экономистом, а ряд свидетелей находятся в служебной зависимости от нее.

И, наконец, приходится говорить и о возможном вли­янии на свидетелей со стороны истицы. Об этом свиде­тельствуют имеющиеся в деле многочисленные письма, со­ставленные истицей или с ее участием и подписанные эти­ми свидетелями. Эти письма адресованы в различные судебные инстанции, ответчик в них изображается как не­достойный человек, оставивший истицу с маленькими деть­ми в беспомощном состоянии и уклоняющийся от исполне­ния своего родительского долга.

Естественно, что эти письма свидетелям зачитывались и их содержание повлияло на психику свидетелей. Видимо, этим и объясняется удивительная схожесть показаний указанных свидетелей с содержанием имеющихся в деле писем, даже по фразам и оборотам речи. Однако показания других свидете­лей по-иному освещают жизнь ответчика М. А. Котова в пе­риод зачатия и рождения первого ребенка.

В частности, свидетели К. А. Шульга и Т. И. Шульга, про­живавшие с ответчиком в одном доме, пояснили во всех су­дебных заседаниях, что ответчик с 1967 года до июля 1970 года, т. е. до переезда на жительство в г. Витебск, постоянно

29

проживал и был прописан в их доме, никуда от них на квар­тиру не переходил, они знали его как холостяка, и за весь пе­риод времени истица ни разу не заходила в их дом.

Из показаний указанных свидетелей известно, что исти­ца пыталась склонить их к даче неправильных показаний по этому факту, однако они на это не согласились.

Сама же истица утверждает, что она систематически бы­вала в этом доме у ответчика.

Свидетели Артемьев и Гиргель подтвердили, что ответчик действительно в 1968-1970 гг. проживал на квартире у супру­гов Шульга и, будучи холостяком, проводил с ними свободное время.

Таким образом, свидетели по своим показаниям раз­делились на две группы: одни утверждают о совместном про­живании ответчика и истицы и ведении ими общего хозяй­ства, а другие это отрицают.

На мой взгляд, товарищи судьи, вы не сделаете ошибки, если поверите показаниям ответчика и свидетелей Т. И. Шуль­га, К. А. Шульги, Артемьева и Гиргель, так как они подтверж­даются другими доказательствами, заслуживающими доверия.

В частности, заключением судебно-медицинской экс­пертизы от 1 марта 1973 г., проведенной областным бюро, отцовство ответчика в отношении первого ребенка истицы исключается. Истица высказала сомнения по поводу правиль­ности заключения этой экспертизы, утверждая, что она в тот период времени ни с кем, кроме ответчика М. А. Котова, в близких отношениях не была, и поэтому настаивала на про­ведении повторной, более квалифицированной экспертизы. Ее ходатайство было удовлетворено и заключением новой судебно-медицинской экспертизы, проведенной Главным бюро судебно-медицинской экспертизы БССР 12 ноября 1973 г., установлено, что ответчик не является отцом первого ре­бенка истицы.

Становится очевидным, что объяснения истицы и по­казания свидетелей с ее стороны по поводу обстоятельств, связанных с рождением дочери Оксаны, не соответствуют действительности.

30

Поскольку основанием иска об установлении отцовства является происхождение ребенка от ответчика, очевидно что иск об установлении отцовства М. А. Котова в отношении дочери истицы Оксаны является необоснованным.

Представляет несколько большую сложность иск истицы в отношении второй ее дочери - Елены, так как судебно-ме­дицинская экспертиза в этом случае не исключает отцовства ответчика.

Поэтому следует подробно остановиться на доказа­тельствах, характеризующих период жизни ответчика после переезда его на жительство в г. Витебск в июле 1970 года.

Как установлено судом, вторая дочь родилась у истицы спустя один год и восемь месяцев после переезда ответчика на жительство в г. Витебск. По утверждениям ответчика, за все это время он посетил истицу три раза: в апреле 1971 года по пути к своей матери он заехал к истице отдать и объяснить ей очередную контрольную работу; в октябре 1971 года - по тем же причинам; и в декабре 1971 года он заехал забрать учеб­ники, так как истица не пересылала их почтой. В одно из по­сещений, в октябре 1971 года, ответчик помог истице пере­везти ее мать к ней на жительство.

Ответчик также утверждает, что истица воспользовалась этими его посещениями и пытается изобразить, что он спе­циально приезжал, чтобы перевезти ее мать, и они свидетель­ствуют о поддержании с нею семейных отношений. Допро­шенные по делу свидетели 3. Громова, Паршонок, Яковлева и Дрогилева как раз подробно и рассказывали об этих приездах ответчика к истице.

Представляется, что на основании этих фактов нельзя сделать вывод о наличии либо отсутствии семейных отно­шений между истицей и ответчиком, но его можно сделать на основании объяснений самой истицы. Совсем недавно звучали в этом зале ее слова о том, что после переезда от­ветчика на жительство в г. Витебск она не знала, где он про­живает, ни разу не зашла к нему на работу, несмотря на то, что ежемесячно приезжала в г. Витебск в Управление сельс­кого хозяйства, которое находится в одном здании с филиа-

31

лом института, где работает ответчик. Не была знакома с матерью и отцом ответчика.

Справка филиала проектного института, где работает ответчик с июля 1970 года до настоящего времени, свидетель­ствует, что его работа связана с постоянным пребыванием в течение всего рабочего времени в здании филиала института.

Справка же с места жительства истицы подтверждает, что она с 1968 года до настоящего времени проживает в деревне в 120 км от г. Витебска.

В судебном заседании установлено, что переезд из г. Ви­тебска в деревню, где проживает истица, на автобусе с учетом пересадки занимает пять-шесть часов.

Эти доказательства бесспорно показывают, что ответчик не проживал с истицей одной семьей после переезда на жи­тельство в г. Витебск.

Не проводил М. А. Котов совместно с истицей и отпуска. Это подтверждено справкой Николаевского сельского совета Ми-орского района, из которой явствует, что во время отпусков он находился у своей матери, проживающей от истицы в 67 км.

Можно ли говорить о семейной жизни М. А. Котова с истицей, о совместном ведении ими хозяйства в период зача­тия дочери ответчицы Елены на основании одних только фак­тов, относящихся к этому периоду?

Конечно, нет.

Три или даже больше чем три приезда, отдельные встре­чи, даже если бы их было много, не могут служить доказа­тельством совместного ведения хозяйства.

В том-то и дело, что эти встречи изображаются от­ветчицей и упомянутыми свидетелями как продолжение се­мейных отношений, начавшихся еще в то время, когда ответ­чик жил в г. Полоцке. Доказать наличие семейных отноше­ний, основываясь лишь на нескольких встречах, нельзя, но с помощью этих нескольких встреч можно доказывать, что ра­нее существовавшие семейные отношения продолжались.

Но при одном условии: если бы эти предыдущие се­мейные отношения действительно существовали.

Приведенные выше доказательства свидетельствуют, что П. К. Валентинова не имела семейных отношений с М. А. Ко-товым и родила ребенка от другого лица.

32

Если показания всех многочисленных свидетелей, выз­ванных в суд по просьбе истицы, оказались в отношении к первому периоду, когда родилась Оксана, не соответствующи­ми действительности, то какое же основание считать те же показания достоверными в отношении ко второму периоду?

Считаю необходимым обратить внимание суда и на то обстоятельство, что у ответчика и истицы не было никаких препятствий к регистрации брака, оба имели один - высшее, а другая - незаконченное высшее образование и хорошо по­нимали юридическое значение регистрации актов гражданс­кого состояния.

Тем не менее истица более трех лет не регистрировала рождение первой дочери Оксаны и не воспитывала ее со дня рождения до октября 1971 года, не регистрировала око­ло года рождение второй дочери, выясняя отношения со сво­ими знакомыми.

При таких обстоятельствах с учетом биологического ис­ключения отцовства в отношении первого ребенка истицы Оксаны, с учетом показаний Жаховского и Шульги о том, что в период зачатия второго ребенка истица встречалась с Гаги-бовичем и Булавко, не исключается, что отцом второго ребен­ка может быть кто-либо из них.

Поскольку не установлено кровное происхождение детей истицы от ответчика и не подтверждено ни одно из условий, предусмотренных ст. 53 КоБС БССР, а значит, семьи у исти­цы с ответчиком не существовало, считаю, что иск к М. А. Котову заявлен необоснованно и не подлежит удовлетворе­нию, и поэтому прошу в иске П. К. Валентиновой об установ­лении отцовства в отношении обеих ее дочерей отказать.

Решением Витебского областного суда в иске об установлении отцов­ства в отношении дочери Оксаны было отказано и установлено отцовство ответчика в отношении дочери Елены.

Определением Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда Белорусской ССР решение было оставлено без изменения1 .

1 Речи советских адвокатов по гражданским делам. - М.: Юрид. лит., 1976.-244 с., с. 28-36

33

Приложение 2

УМЫШЛЕННОЕ УБИЙСТВО

РЕчЬ АДВОКАТА В. И. ПОГАНКИНА

В ЗАЩИТУ В.М. ХИЛКОВА

(Калининская областная коллегия адвокатов)

Краткое содержание. В. М. Хилков был предан суду по обвине­нию в преступлении, предусмотренном пп. «б» и «з» ст. 102 УК РСФСР (умышленное убийство из хулиганских побуждений двух или более лиц).

Фабула дела изложена в публикуемой речи, произнесенной в выезд­ной сессии областного суда.

Уважаемые товарищи судьи!

Только что прозвучавшее требование товарища прокуро­ра признать В. М. Хилкова виновным в полном объеме предъявленного обвинения и приговорить к высшей мере наказания - смертной казни - явилось для меня неожиданно­стью, потому что окончательный вывод обвинения по насто­ящему делу не только не согласуется с материалами, бывшими предметом судебного исследования, но и противоречит им.

На первый взгляд трудно найти слова в защиту подсудимого.

Кто не ужаснется, выслушав, как нелепо и трагически обо­рвалась жизнь 17-летнего Саши Суворова. Но в этот момент меня подкрепляет не только сознание необходимости выпол­нить свой профессиональный долг, но и надежда на то, что я в какой-то мере помогу вам объяснить поведение Хилкова, после чего позволю себе рассчитывать на снисхождение к нему.

Вы, товарищи судьи, с большим вниманием выслушали по­казания подсудимого, потерпевшего, многочисленных свиде­телей, заключение судебно-медицинского эксперта, и на основе этих доказательств можно представить себе совершенное Хил-ковым преступление таким, каким оно было в действительности.

20 сентября, село Рамешки. Теплый вечер, напоенный пре­лым запахом опавшей листвы. Компания молодых людей при­ехала в районный центр на поиски развлечения. В д. Воротилово для 17-летних парней не нашлось подходящего занятия. Хотелось, как сказал свидетель Николай Виноградов, чего-то необыкно­венного. Энергия била ключом. Потолкавшись в вестибюле кинотеатра, компания не нашла ничего подходящего для утоле­ния своих интересов. Решено было ехать обратно в деревню.

Собрались у здания типографии в ожидании транспорта. И здесь скучающим, можно сказать, «повезло». Александр Су-

34

воров - предводитель сборища, увидел пьяного человека, при­слонившегося к забору. Им оказался Хилков.

Незнакомец, еле державшийся на ногах, Суворову явно не понравился. Нужно найти повод для драки. Самое удобное -подойти и спросить закурить, хотя Саша Суворов сам не курил.

Вместе с Суворовым пошел к забору и Александр Звез-дин - учащийся ГПТУ.

— Слушай, старик, дай закурить.

— Валяйте отсюда, щенки.

— Смотри, ты не очень-то, по зубам живо схлопочешь. Кровь, смешанная с ядом алкоголя, ударила в виски Хилко-

ва, закипела безрассудная злоба, от которой, по собственному признанию подсудимого, дрожь пошла по всему телу.

Рука поползла в карман, а через несколько мгновений в воздухе блеснуло лезвие ножа.

Такова хронология событий злополучного сентябрьского вечера.

Хулиганские действия подростков и явно неоправданная по своей интенсивности ответная реакция на них Хилкова породили нелепую трагедию, оборвавшую человеческую жизнь.

Проникающее ранение в сердце оказалось для Александ­ра Суворова смертельным.

Звездину также был нанесен ножевой удар, к счастью, не очень опасный.

Эти фактические обстоятельства в процессе судебного следствия установлены показаниями подсудимого свидетелей Березкина, Александра Печуркина и Николая Виноградова.

Сегодня с полным основанием можно сказать о граждан­ской зрелости и порядочности названных свидетелей, кото­рые оказались на месте трагедии случайно, всего не видели, но их правдивый рассказ пролил свет на не уточненные след­ствием обстоятельства дела.

Это особенно важно отметить сейчас, так как потерпев­ший Звездин и его друзья - свидетели Степанов и Еремеев на следствии и в суде давали ложные показания, утверждая, что Хилков совершенно беспричинно пристал к группе ребят и без какого-либо повода применил нож.

Эти показания, положенные в основу обвинения Хилкова, должны быть решительно отвергнуты, и не только потому, что они не согласуются с другими приводимыми доказательствами,

35

но и потому, что в этом деле мы столкнулись с редко встречаю­щимся явлением заранее обдуманного лжесвидетельства.

Когда истекающий кровью Саша Суворов лежал на земле и стонал, его дружки - Звездин, Степанов и Еремеев, обезумевшие от страха, спешно придумывали легенду о своей невиновности.

Никто не хотел вести раненого в больницу, чтобы не ока­заться в числе свидетелей или в числе лиц, причастных к со­вершенному преступлению.

Сделали это, как вы знаете, Александр Печуркин и Нико­лай Виноградов, случайно оказавшиеся на месте происше­ствия. Они же заявили о случившемся в милицию.

Во время следствия и на суде Звездин, Степанов и Ере­меев всячески выгораживали себя, сочиняли небылицы, вы­давая откровенную ложь за искренние показания.

Вы знаете, что они три раза меняли свои легенды, извра­щающие обстоятельства дела.

Вначале они заявили, что вообще не знают, при каких об­стоятельствах погиб Суворов.

Затем сказали, что Хилков напал на группу ребят с целью ограбления и, требуя деньги, нанес ножевые ранения.

В конце следствия и в суде они утверждали, что Хилков совершил преступление беспричинно.

Лгали они, можно сказать, искусно, порой даже убедительно, однако я считаю, что все-таки истина востор­жествовала и сейчас с уверенностью можно сказать, что Хил­ков совершил убийство Суворова и причинил Звездину лег­кие телесные повреждения не беспричинно, не из хулиганс­ких побуждений, а в процессе ссоры, конфликтной ситуации, возникшей по инициативе потерпевших.

В связи с этим ошибочность квалификации действий Хилкова по п.«б» ст. 102 УК РСФСР становится очевидной.

Убийство в драке и в ссоре может квалифицироваться по ст. 102 УК РСФСР лишь в том случае, когда по делу установ­лено, что оно совершено при наличии отягчающих обстоя­тельств, указанных в законе. При отсутствии таких признаков убийство в драке и ссоре, независимо от того, по чьей иници­ативе произошло, должно квалифицироваться по ст. 103.

Это дает защите основание просить вас отвергнуть обвине­ние по п. «б» ст. 102 УК РСФСР, выдвинутое против Хилкова.

В материалах настоящего дела есть заключение судебно-

36

медицинской экспертизы Звездина, из которого усматривает­ся, что последнему в правую подмышечную область нанесено ножевое ранение, отнесенное к разряду легких телесных повреждений, повлекших расстройство здоровья.

Установлено, что это ранение нанес Хилков.

Базируясь на перечисленных фактах, органы следствия считают, что в данном конкретном случае Хилков совершил покушение на убийство Звездина, а с учетом совершенного убийства Суворова его действия квалифицированы по п. «з» ст. 102 УК РСФСР.

Можно ли согласиться с этим?

Думаю, что нельзя.

Покушением на убийство деяние виновного может быть признано лишь в тех случаях, когда оно было непосредствен­но направлено на лишение жизни другого человека и, следова­тельно, совершалось с прямым умыслом.

В настоящем же деле нет достаточных данных, которые подтверждали бы умысел Хилкова на лишение жизни потерпевшего Звездина.

Сам Хилков, как вы слышали, показал, что убивать кого-либо не хотел.

Ни потерпевший Звездин, ни допрошенные по делу свидетели не утверждали, что перед нанесением ранения Хилков высказывал угрозы лишить кого-либо жизни.

Локализация ранения и незначительная сила удара, о которых можно судить по размеру и глубине раны, также не устанавливают наличия у Хилкова умысла на лишение жиз­ни Звездина.

При таких обстоятельствах действия Хилкова по данно­му эпизоду надлежит квалифицировать по фактически наступившим последствиям, т. е. по ч. 1 ст. 112 УК РСФСР.

Убийство же Суворова следует рассматривать как совершенное на почве личных неприязненных отношений, подпадающее под признаки ст. 103 УК РСФСР, предусматри­вающей ответственность за умышленное убийство без отяг­чающих обстоятельств.

Вот почему на основе всех имеющихся в деле доказа­тельств я прихожу к твердому убеждению, что действия Хил­кова по настоящему делу следует квалифицировать по ст. 103 и ч. 1 ст. 112 УК РСФСР.

37

Вы призваны, товарищи судьи, разобраться не только в событии преступления, но и в личности человека, его со­вершившего.

Что представляет собой Хилков, каково его прошлое?

Я не собираюсь говорить об этом много.

Жизнь Хилкова прошла в труде, в добросовестной, безупречной работе. Хилков имеет семью, на его иждивении малолетняя дочь и престарелая мать.

Я не выполнил бы своей задачи до конца, если бы не оста­новился еще на одном важном обстоятельстве, которое может и должно благоприятно отразиться на судьбе подсудимого.

Я имею в виду не только признание Хилковым своей вины, но и явку с повинной.

Протокол, составленный работниками Рамешковского отдела внутренних дел, подтверждает, что сразу после собы­тия преступления Хилков пришел в дежурную часть мили­ции, рассказал о случившемся и передал нож.

Чистосердечное раскаяние и явка с повинной являются обстоятельствами, смягчающими ответственность Хилкова.

Осознав преступление, Хилков с ужасом оглядывается на происшедшее, клеймит позором совершенное им, и, если вы, товарищи судьи, окажете ему снисхождение, я уверен, что он по-иному воспримет жизнь и оправдает ваше доверие.

Справедливость и гуманность советского суда открыва­ют широкие возможности для осужденного встать на путь исправления.

Я изложил все обстоятельства, которые, на мой взгляд, проливают свет на совершенное Хилковым преступление, и если слова защиты я сумел довести до вашего сознания, то буду считать свою задачу выполненной.

Прошу вас, товарищи судьи, при определении Хилкову меры наказания о максимально возможном снисхождении.

Суд переквалифицировал действия Хилкова с пп. «б» и «з» ст. 102 УК РСФСР на ст. 103 (умышленное убийство) и ч. 1 ст. 112 УК РСФСР (умыш­ленные легкие телесные повреждения) и приговорил его к десяти годам лишения свободы.1

'Слово адвокату / Под ред. К.Н.Апраскина.-М.: Юрид. лит., 1981.— 192 с., с. 136-143.

38

Приложение 3

КОНИ А. Ф. ОБВИНИТЕЛЬНАц РЕчЬ ПО ДЕЛУ

ОБ УТОПЛЕНИИ КРЕСТЬцНКИ ЕМЕЛЬцНОВОЙ

ЕЕ МУЖЕМ

Господа судьи, господа присяжные заседатели! Вашему рассмотрению подлежат самые разнообразные по своей внут­ренней обстановке дела; между ними часто встречаются дела, где свидетельские показания дышат таким здравым смыслом, проникнуты такою искренностью и правдивостью и нередко отличаются такою образностью, что задача судебной власти становится очень легка. Остается сгруппировать все эти сви­детельские показания, и тогда они сами собою составят картину, которая в вашем уме создаст известное определенное представление о деле. Но бывают дела другого рода, где сви­детельские показания имеют совершенно иной характер, где они сбивчивы, неясны, туманны, где свидетели о многом умал­чивают, многое боятся сказать, являя перед вами пример ук­лончивого недоговариванья и далеко не полной искреннос­ти. Я не ошибусь, сказав, что настоящее дело принадлежит к последнему разряду, но не ошибусь также, прибавив, что это не должно останавливать вас, судей, в строго беспристраст­ном и особенно внимательном отношении к каждой подроб­ности в нем. Если в нем много наносных элементов, если оно несколько затемнено неискренностью и отсутствием полной ясности в показаниях свидетелей, если в нем представляются некоторые противоречия, то тем выше задача обнаружить ис­тину, тем более усилий ума, совести и внимания следует упот­ребить для узнания правды. Задача становится труднее, но не делается неразрешимою.

Я не стану напоминать вам обстоятельства настоящего дела; они слишком несложны для того, чтобы повторять их в подробности. Мы знаем, что молодой банщик женился, поко­лотил студента и был посажен под арест. На другой день пос­ле этого нашли его жену в речке Ждановке. Проницательный помощник пристава усмотрел в смерти ее самоубийство с горя по муже, и тело было предано земле, а дело воле божьей. Этим,

39

казалось бы, все и должно было кончиться, но в околотке по­шел говор об утопленнице. Говор этот группировался около Аграфены Суриной, она была его узлом, так как она будто бы проговорилась, что Лукерья не утопилась, а утоплена мужем. Поэтому показание ее имеет главное и существенное в деле значение. Я готов сказать, что оно имеет, к сожалению, такое значение, потому что было бы странно скрывать от себя и недостойно умалчивать перед вами, что личность ее не про­изводит симпатичного впечатления и что даже взятая вне обстоятельств этого дела, сама по себе, она едва ли привлек­ла бы к себе наше сочувствие. Но я думаю, что это свойство ее личности нисколько не изменяет существа ее показания. Если мы на время забудем о том, как она показывает, не договари­вая, умалчивая, труся, или скороговоркою, в неопределенных выражениях высказывая то, что она считает необходимым рассказать, то мы найдем, что из показания ее можно извлечь нечто существенное, в чем должна заключаться своя доля ис­тины. Притом показание ее имеет особое значение в деле: им завершаются все предшествовавшие гибели Лукерьи события, им объясняются и все последующие, оно есть, наконец, един­ственное показание очевидца. Прежде всего возникает воп­рос: достоверно ли оно? Если мы будем определять достовер­ность показания тем, как человек говорит, как он держит себя на суде, то очень часто примем показания вполне достовер­ные за ложные и, наоборот, примем оболочку показания за его сущность, за его сердцевину. Поэтому надо оценивать пока­зание по его внутреннему достоинству. Если оно дано непринужденно, без постороннего давления, если оно дано без всякого стремления к нанесению вреда другому и если за­тем оно подкрепляется обстоятельствами дела и бытовою житейскою обстановкою тех лиц, о которых идет речь, то оно должно быть признано показанием справедливым. Могут быть неверны детали, архитектурные украшения, мы их отбросим, но тем не менее останется основная масса, тот камень, фун­дамент, на котором зиждутся эти ненужные, неправильные подробности.

Существует ли первое условие в показании Аграфены Суриной? Вы знаете, что она сама первая проговорилась, по

40

первому толчку, данному Дарьею Гавриловою, когда та спро­сила: «Не ты ли это с Егором утопила Лукерью?» Самое пове­дение ее при ответе Дарье Гавриловой и подтверждение это­го ответа при следствии исключает возможность чего-либо насильственного или вынужденного. Она сделалась - волею или неволею, об этом судить трудно - свидетельницею важ­ного и мрачного события, она разделила вместе с Егором ужас­ную тайну, но как женщина нервная, впечатлительная, живая, оставшись одна, она стала мучиться, как все люди, у которых на душе тяготеет какая-нибудь тайна, что-нибудь тяжелое, чего нельзя высказать. Она должна была терзаться неизвестнос­тью, колебаться между мыслью, что Лукерья, может быть, ос­талась жива, и гнетущим сознанием, что она умерщвлена, и поэтому-то она стремилась к тому, чтобы узнать, что сдела­лось с Лукерьей. Когда все вокруг было спокойно, никто еще не знал об утоплении, она волнуется как душевнобольная, ра­ботая в прачечной, спрашивает поминутно, не пришла ли Лукерья, не видали ли утопленницы. Бессознательно почти, под тяжким гнетом давящей мысли она сама себя выдает. За­тем, когда пришло известие об утопленнице, когда участь, по­стигшая Лукерью, определилась, когда стало ясно, что она не придет никого изобличать, бремя на время свалилось с серд­ца и Аграфена успокоилась. Затем опять тяжкое воспомина­ние и голос совести начинают ей рисовать картину, которой она была свидетельницею, и на первый вопрос Дарьи Гаври­ловой она почти с гордостью высказывает все, что знает. Итак, относительно того, что показание Суриной дано без принуж­дения, не может быть сомнения.

Обращаюсь ко второму условию: может ли показание это иметь своею исключительною целью коварное желание на­бросить преступную тень на Егора, погубить его? Такая цель может быть только объяснена страшною ненавистью, жела­нием погубить во что бы то ни стало подсудимого, но в каких же обстоятельствах дела найдем мы эту ненависть? Говорят, что она была на него зла за то, что он женился на другой; это совершенно понятно, но она взяла за это с него деньги; поло­жим, что, даже и взяв деньги, она была недовольна им, но между неудовольствием и смертельною ненавистью целая

41

пропасть. Все последующие браку обстоятельства были тако­вы, что он, напротив, должен был сделаться ей особенно до­рог и мил. Правда, он променял ее, с которою жил два года, на девушку, с которой перед тем встречался лишь несколько раз, и это должно было задеть ее самолюбие, но через неделю или, во всяком случае, очень скоро после свадьбы, он опять у ней, жалуется ей на жену, говорит, что снова любит ее, тоску­ет по ней. Да ведь это для женщины, которая продолжает любить, - а свидетели показали, что она очень любила его и переносила его крутое обращение два года, - величайшая по­беда! Человек, который ее кинул, приходит с повинною голо­вою, как блудный сын, просит ее любви, говорит, что та, дру­гая, не стоит его привязанности, что она, Аграфена, дороже, краше, милее и лучше для него... Это могло только усилить прежнюю любовь, но не обращать ее в ненависть. Зачем ей желать погубить Егора в такую минуту, когда жены нет, когда препятствие к долгой связи и даже к браку устранено? Напро­тив, теперь-то ей и любить его, когда он всецело ей принад­лежит, когда ей не надо нарушать «их закон», а между тем она обвиняет его, повторяет это обвинение здесь, на суде. Итак, с этой точки зрения, показание это не может быть заподозрено. Затем, соответствует ли оно сколько-нибудь обстоятель­ствам дела, подтверждается ли бытовою обстановкою действу­ющих лиц? Если да, то как бы Аграфена Сурина ни была не­симпатична, мы можем ей поверить, потому что другие, со­вершенно посторонние лица, оскорбленные ее прежним поведением, не свидетельствуя в пользу ее личности, свиде­тельствуют, однако, в пользу правдивости ее настоящего по­казания. Прежде всего свидетельница, драгоценная по про­стоте и грубой искренности своего показания, - сестра по­койной Лукерьи. Она рисует подробно отношения Емельянова к жене и говорит, что, когда Емельянов посватался, она сове­товала сестре не выходить за него замуж, но он поклялся, что бросит любовницу, и она, убедившись этою клятвою, посове­товала сестре идти за Емельянова. Первое время они живут счастливо, мирно и тихо, но затем начинается связь Емелья­нова с Суриной. Подсудимый отрицает существование этой связи, но о ней говорит целый ряд свидетелей. Мы слышали

42

показание двух девиц, ходивших к гостям по приглашению Егора, которые видели, как он целовался на улице, и не таясь, с Аграфеною.

Мы знаем из тех же показаний, что Аграфена бегала к Его­ру, что он часто, ежедневно по нескольку раз, встречался с нею. Правда, главное фактическое подтверждение, с указанием на место, где связь эта была закреплена, принадлежит Суриной, но и оно подкрепляется посторонними обстоятельствами, а именно - показаниями служащего в Зоологической гостини­це мальчика и Дарьи Гавриловой. Обвиняемый говорит, что он в этот день до 6 часов сидел в мировом съезде, слушая суд и собираясь подать апелляцию. Не говоря уже о том, что, прой­дя по двум инстанциям, он должен был слышать от председа­теля мирового съезда обязательное по закону заявление, что апелляции на приговор съезда не бывает, этот человек, отно­сительно которого приговор съезда был несправедлив, не толь­ко по его мнению, но даже по словам его хозяина, который говорит, что Егор не виноват, «да суд так рассудил», этот че­ловек идет любопытствовать в этот самый суд и просижива­ет там полдня. Действительно, он не был полдня дома, но он был не в съезде, а в Зоологической гостинице. На это указы­вает мальчик Иванов. Он видел в Михайлов день Сурину в номерах около 5 часов. Это подтверждает и Гаврилова, кото­рой 8 ноября Сурина ска-зала, что идет с Егором, а затем вер­нулась в 6 часов. Итак, частица показания Суриной подтвер­ждается. Таким образом, очевидно, что прежние дружеские, добрые отношения между Лукерьею и ее мужем поколебались. Их место заняли другие, тревожные. Такие отношения не мо­гут, однако, долго длиться: они должны измениться в ту или другую сторону. На них должна была постоянно влиять страсть и прежняя привязанность, которые пробудились в Егоре с та­кою силою и так скоро. В подобных случаях может быть два исхода: или рассудок, совесть и долг победят страсть и пода­вят ее в грешном теле, и тогда счастье упрочено, прежние от­ношения возобновлены и укреплены, или, напротив, рассу­док подчинится страсти, заглохнет голос совести, и страсть, увлекая человека, овладеет им совсем; тогда явится стремле­ние не только нарушить, но навсегда уничтожить прежние тя-

43

гостные, стесняющие отношения. Таков общий исход всех дей­ствий человеческих, совершаемых под влиянием страсти; на средине страсть никогда не останавливается; она или замира­ет, погасает, подавляется или, развиваясь чем далее, тем быс­трее, доходит до крайних пределов. Для того чтобы опреде­лить, по какому направлению должна была идти страсть, ов­ладевшая Емельяновым, достаточно вглядеться в характер действующих лиц. Я не стану говорить о том, каким подсуди­мый представляется нам на суде; оценка поведения его на суде не должна быть, по моему мнению, предметом наших обсуж­дений. Но мы можем проследить его прошедшую жизнь по тем показаниям и сведениям, которые здесь даны и получены.

Лет 16 он приезжает в Петербург и становится банщиком при номерных, так называемых «семейных» банях. Известно, какого рода эта обязанность; здесь, на суде, он сам и две де­вушки из дома терпимости объяснили, в чем состоит одна из главных функций этой обязанности. Ею-то, между прочим, Егор занимается с 16 лет. У него происходит перед глазами постоянный, систематический разврат. Он видит постоянное беззастенчивое проявление грубой чувственности. Рядом с этим является добывание денег не действительною, настоя­щею работой, а «наводкою». Средства к жизни добываются не тяжелым и честным трудом, а тем, что он угождает посети­телям, которые, довольные проведенным временем с приве­денною женщиною, быть может, иногда и не считая хорошень­ко, дают ему деньги на водку. Вот какова его должность с точ­ки зрения труда! Посмотрим на нее с точки зрения долга и совести. Может ли она развить в человеке самообладание, со­здать преграды, внутренние и нравственные, порывам страс­ти? Нет, его постоянно окружают картины самого беззастен­чивого проявления половой страсти, а влияние жизни без се­рьезного труда, среди далеко не нравственной обстановки для человека, не укрепившегося в другой, лучшей сфере, конечно, не явится особо задерживающим в ту минуту, когда им овла­деет чувственное желание обладания... Взглянем на личный характер подсудимого, как он нам был описан. Это характер твердый, решительный, смелый. С товарищами живет Егор не в ладу, нет дня, чтобы не ссорился, человек «озорной», не-

44

спокойный, никому спускать не любит. Студента, который, по­дойдя к бане, стал нарушать чистоту, он поколотил больно - и поколотил притом не своего брата мужика, а студента, «бари­на», - стало быть, человек, не очень останавливающийся в своих порывах. В домашнем быту это человек не особенно нежный, не позволяющий матери плакать, когда его ведут под арест, обращающийся со своею любовницею, «как палач». Ряд показаний рисует, как он обращается вообще с теми, кто ему подчинен по праву или обычаю: «Идешь ли?» - прикрикивает он на жену, зовя ее с собою; «Гей, выходи», - стучит в окно; «выходи», - властно кричит он Аграфене. Это человек, при­выкший властвовать и повелевать теми, кто ему покоряется, чуждающийся товарищей, самолюбивый, непьющий, точный и аккуратный. Итак, это характер сосредоточенный, сильный и твердый, но развившийся в дурной обстановке, которая ему никаких сдерживающих нравственных начал дать не могла.

Посмотрим теперь на его жену. О ней также характерис­тичные показания: эта женщина невысокого роста, толстая, белокурая, флегматическая, молчаливая и терпеливая. «Вся­кие тиранства от моей жены, капризной женщины, перено­сила, никогда слова не сказала», - говорит о ней свидетель Одинцов. «Слова от нее трудно добиться», - прибавил он. Итак, это вот какая личность: тихая, покорная, вялая и скуч­ная, главное - скучная. Затем выступает Аграфена Сурина. Вы ее видели и слышали; вы можете относиться к ней не с сим­патией, но вы не откажете ей в одном: она бойка и даже здесь за словом в карман не лезет, не может удержать улыбки, споря с подсудимым; она, очевидно, очень живого, веселого харак­тера, энергическая, своего не уступит даром, у нее черные гла­за, румяные щеки, черные волосы. Это совсем другой тип, дру­гой темперамент.

Вот такие-то три лица сводятся судьбою вместе. Конеч­но, и природа, и обстановка указывают, что Егор должен ско­рее сойтись с Аграфеною; сильный всегда влечется к сильно­му, энергическая натура сторонится от всего вялого и слиш­ком тихого. Егор женится, однако, на Лукерье. Чем она понравилась ему? Вероятно, свежестью, чистотою, невинно­стью. В этих ее свойствах нельзя сомневаться. Егор сам не

45

отрицает, что она вышла за него, сохранив девическую чис­тоту. Для него эти ее свойства, эта ее неприкосновенность должны были представлять большой соблазн, сильную при­манку, потому что он жил последние годы в такой сфере, где девической чистоты вовсе не полагается; для него обладание молодою, невинною женою должно было быть привлекатель­ным. Оно имело прелесть новизны, оно так резко и так хоро­шо противоречило общему складу окружающей его жизни. Не забудем, что это не простой крестьянин, грубоватый, но прямодушный, - это крестьянин, который с 16 лет в Петер­бурге, в номерных банях, который, одним словом, «хлебнул» Петербурга. И вот он вступает в брак с Лукерьею, которая, ве­роятно, иначе ему не могла принадлежать; но первые порывы страсти прошли, он охлаждается, а затем начинается обычная жизнь, жена его приходит к ночи, тихая, покорная, молчали­вая... Разве это ему нужно с его живым характером, с его стра­стною натурою, испытавшею житье с Аграфеною? И ему, осо­бенно при его обстановке, приходилось видывать виды, и ему, может быть, желательна некоторая завлекательность в жене, молодой задор, юркость, бойкость. Ему, по характеру его, нуж­на жена живая, веселая, а Лукерья - совершенная противопо­ложность этому. Охлаждение понятно, естественно. А тут Аграфена снует, бегает по коридору, поминутно суется на гла­за, подсмеивается и не прочь его снова завлечь. Она зовет, манит, туманит, раздражает, и когда он снова ею увлечен, ког­да она снова позволяет обнять себя, поцеловать; в реши­тельную минуту когда он хочет обладать ею, она говорит: «Нет, Егор, я вашего закона нарушать на хочу», то есть каждую ми­нуту напоминает о сделанной им ошибке, корит его тем, что он женился, не думая, что делает, не рассчитав последствий, сглупив... Он знает при этом, что она от него ни в чем более не зависит, что она может выйти замуж и пропасть для него навсегда. Понятно, что ему остается или махнуть на нее ру­кою и вернуться к скучной и молчаливой жене, или отдаться Аграфене. Но как отдаться? Вместе, одновременно с женою? Это невозможно. Во-первых, это в материальном отношении дорого будет стоить, потому что ведь придется и материаль­ным образом иногда выразить любовь к Суриной; во-вторых,

46

жена его стесняет; он человек самолюбивый, гордый, привык­ший действовать самостоятельно, свободно, а тут надо ходить тайком по номерам, лгать, скрывать от жены или слушать брань ее с Аграфеною и с собою - и так навеки! Конечно, из этого надо найти исход. И если страсть сильна, а голос совести слаб, то исход может быть самый решительный. И вот является пер­вая мысль о том, что от жены надо избавиться.

Мысль эта является в ту минуту, когда Аграфена вновь стала принадлежать ему, когда он снова вкусил от сладости старой любви и когда Аграфена отдалась ему, сказав, что это, как говорится в таких случаях, «в первый и в последний раз». О появлении этой мысли говорит Аграфена Сурина: «Не сяду под арест без того, чтобы Лукерьи не было», - сказал ей Еме­льянов. Мы бы могли не совсем поверить ей, но слова ее под­тверждаются другим беспристрастным и добросовестным свидетелем, сестрою Лукерьи, которая говорит, что накануне смерти, через неделю после свидания Егора с Суриною, Лу­керья передавала ей слова мужа: «тебе бы в Ждановку». В ка­ком смысле было это сказано - понятно, так как она отвечала ему: «Как хочешь, Егор, но я сама на себя рук накладывать не стану». Видно, мысль, на которую указывает Аграфена, в те­чение недели пробежала целый путь и уже облеклась в опре­деленную и ясную форму - «тебе бы в Ждановку». Почему же именно в Ждановку? Вглядитесь в обстановку Егора и отно­шения его к жене. Надо от нее избавиться. Как, что для этого сделать? Убить... Но как убить? Зарезать ее - будет кровь, яв­ные следы, - ведь они видятся только в бане, куда она прихо­дит ночевать. Отравить? Но как достать яду, как скрыть следы преступления? и т.д. Самое лучшее и, пожалуй, единственное средство - утопить. Но когда? А когда она пойдет провожать его в участок, - это время самое удобное, потому, что при об­наружении убийства он окажется под арестом и даже как не­жный супруг и несчастный вдовец пойдет потом хоронить утопившуюся или утонувшую жену. Такое предположение вполне подкрепляется рассказом Суриной. Скажут, что Сури­на показывает о самом убийстве темно, туманно, путается, сбивается. Все это так, но у того, кто даже как посторонний зритель бывает свидетелем убийства, часто трясутся руки и

47

колотится сердце от зрелища ужасной картины; когда же зри­тель не совсем посторонний, когда он даже очень близок к убийце, когда убийство происходит в пустынном месте, осен­нею и сырою ночью, тогда немудрено, что Аграфена не со­всем может собрать свои мысли и не вполне разглядела, что именно и как именно делал Егор. Но сущность ее показаний все-таки сводится к одному, т.е. к тому, что она видела Егора топившим жену; в этом она тверда и впечатление это переда­ет с силою и настойчивостью. Она говорит, что, испугавшись, бросилась бежать, затем он догнал ее, а жены не было; зна­чит, думала она, он-таки утопил ее; спросила о жене - Егор не отвечал. Показание ее затем вполне подтверждается во всем, что касается ее ухода из дома вечером 14 ноября. Подсудимый говорит, что он не приходил за ней, но Анна Николаева удостоверяет противоположное и говорит, что Аграфена, ушед­шая с Егором, вернулась через 20 минут. По показанию Агра-фены, она как раз прошла и пробежала такое пространство, для которого нужно было, по расчету, употребить около 20 минут времени.

Нам могут возразить против показания Суриной, что смерть Лукерьи могла произойти от самоубийства или же сама Сурина могла убить ее. Обратимся к разбору этих, могущих быть, возражений. Прежде всего нам скажут, что борьбы не было, потому что платье утопленницы не разорвано, не за­пачкано, что сапоги у подсудимого, который должен был вой­ти в воду, не были мокры и т.д. Вглядитесь в эти два пункта возражений и вы увидите, что они вовсе не так существенны, как кажутся с первого взгляда. Начнем с грязи и борьбы. Вы слышали показание одного свидетеля, что грязь была жидкая, что была слякоть; вы знаете, что место, где совершено убий­ство, весьма крутое, скат в 9 шагов, под углом 45°. Понятно, что, начав бороться с кем-нибудь на откосе, можно было съе­хать по грязи в несколько секунд до низу и если затем человек, которого сталкивают, запачканного грязью, в текущую воду, остается в ней целую ночь, то нет ничего удивительного, что на платье, пропитанном насквозь водою, слякоть расплыва­ется и следов от нее не останется: природа сама выстирает платье утопленницы. Скажут, что нет следов борьбы. Я не

48

стану утверждать, чтобы она была, хотя разорванная пола ку-цавейки наводит, однако, на мысль, что нельзя отрицать ее существования. Затем скажут: сапоги! Да, сапоги эти, по-ви­димому, очень опасны для обвинения, но только по-видимо­му. Припомните часы: когда Егор вышел из дома, это было три четверти десятого, а пришел он в участок десять минут одиннадцатого, т.е. через 25 минут по выходе из дома и ми­нут через 10 после того, что было им совершено, по словам Суриной. Но в часть, где собственно содержатся арестанты и где его осматривали, он пришел в И часов, через час после того дела, в совершении которого он обвиняется. В течение этого времени он много ходил, был в теплой комнате, и затем его уже обыскивают. Когда его обыскивали, вы могли заклю­чить из показаний свидетелей; один из полицейских объяс­нил, что на него не обратили внимания, потому что он при­веден на 7 дней; другой сказал сначала, что всего его обыски­вал, и потом объяснил, что сапоги подсудимый снял сам, а он осмотрел только карманы. Очевидно, что в этот промежуток времени он мог успеть обсохнуть, а если и оставалась сырость на платье и сапогах, то она не отличалась от той, которая мог­ла образоваться от слякоти и дождя. Да, наконец, если вы пред­ставите себе обстановку убийства так, как описывает Сурина, вы убедитесь, что ему не было надобности входить в воду по колени. Завязывается борьба на откосе, подсудимый пихает жену, они скатываются в минуту по жидкой грязи, затем он схватывает ее за плечи и, нагнув ее голову, сует в воду. Чело­век может задохнуться в течение двух-трех минут, особенно если не давать ему ни на секунду вынырнуть, если придер­жать голову под водой. При такой обстановке, которую опи­сывает Сурина, всякая женщина в положении Лукерьи будет поражена внезапным нападением, - в сильных руках разъя­ренного мужа не соберется с силами, чтобы сопротивляться, особенно если принять в соображение положение убийцы, который держал ее одною рукою за руку, на которой и оста­лись синяки от пальцев, а другою нагибал ей голову к воде. Чем ей сопротивляться, чем ей удержаться от утопления? У нее свободна одна лишь рука, но перед нею вода, за которую ухватиться, о которую опереться нельзя. Платье Егора могло

49

быть при этом сыро, забрызгано водою, запачкано и грязью немного, но при поверхностном осмотре, который ему дела­ли, это могло остаться незамеченным. Насколько это вероят­но, вы можете судить по показаниям свидетелей; один гово­рит, что он засажен в часть в сапогах, другой говорит боси­ком; один показывает, что он был в сюртуке, другой говорит -в чуйке и т.д. Наконец, известно, что ему позволили самому явиться под арест, что он был свой человек в участке, - станут ли такого человека обыскивать и осматривать подробно?

Посмотрим, насколько возможно предположение о само­убийстве. Думаю, что нам не станут говорить о самоубийстве с горя, что мужа посадили на 7 дней под арест. Надо быть детски-легковерным, чтобы поверить подобному мотиву. Мы знаем, что Лукерья приняла известие об аресте мужа спокой­но, хладнокровно, да и приходить в такое отчаяние, чтобы топиться ввиду семидневной разлуки, было бы редким, что­бы не сказать невозможным, примером супружеской привя­занности. Итак, была другая причина, но какая же? Быть мо­жет, жестокое обращение мужа, но мы, однако, не видим тако­го обращения: все говорят, что они жили мирно, явных ссор не происходило. Правда, она раз, накануне смерти, жалова­лась, что муж стал грубо отвечать, лез с кулаками и даже сове­товал ей «в Ждановку». Но, живя в России, мы знаем, каково в простом классе жестокое обращение с женою. Оно выража­ется гораздо грубее и резче, в нем муж, считая себя в своем неотъемлемом праве, старается не только причинить боль, но и нашуметь, сорвать сердце. Здесь такого жестокого обраще­ния не было и быть не могло. Оно, но большей части, есть следствие глубокого возмущения какою-нибудь стороною в личности жены, которую нужно, по мнению мужа, исправить, наказуя и истязуя. Здесь было другое чувство, более сильное и всегда более страшное по своим результатам. Это была глубо­кая, затаенная ненависть. Наконец, мы знаем, что никто так не склонен жаловаться и плакаться на жестокое обращение, как женщина, и Лукерья точно так же не удержалась бы, что­бы не рассказывать хоть близким, хоть сестре, что нет житья с мужем, как рассказала о нем накануне смерти. Итак, нет пово-

50

да к самоубийству. Посмотрим на выполнение этого самоубий­ства. Она никому не намекает даже о своем намерении, на­против, говорит накануне противоположное, а именно: что рук на себя не наложит; затем она берет у сестры - у бедной женщины - кофту: для чего же? - чтобы в ней утопиться; на­конец, местом утопления она выбирает Ждановку, где воды всего на аршин. Как же тут утопиться? Ведь надо согнуться, нужно чем-нибудь придержаться за дно, чтобы не всплыть на поверхность... Но чувство самосохранения непременно ска­жется, - молодая жизнь восстала бы против своего преждев­ременного прекращения, и Лукерья сама выскочила бы из воды. Известно, что во многих случаях самоубийцы потому только гибнут под водою, что или не умеют плавать, или же несвоевременно придет помощь, которую они обыкновенно сами призывают. Всякий, кто знаком с обстановкою самоубий­ства, знает, что утопление, а также бросание с высоты - два преимущественно женских способа самоубийства, - соверша­ются так, что самоубийца старается ринуться, броситься как бы с тем, чтобы поскорей, сразу, без возможности колебания и воз­врата, прервать связь с окружающим миром. В воду «бросают­ся», а не ищут такого места, где бы надо было «входить» в воду, почти как по ступенькам. Топясь в Ждановке, Лукерья должна была войти в воду, нагнуться, даже сесть и не допустить себя встать, пока не отлетит от нее жизнь. Но это положение не­мыслимое! И зачем оно, когда в десяти шагах течет Нева, кото­рая не часто отдает жизни тех, кто пойдет искать утешения в ее глубоких и холодных струях. Наконец, самое время для само­убийства выбирается такое, когда сама судьба послала ей семидневную отсрочку, когда она может вздохнуть и пожить на свободе без мужа, около сестры. Итак, это не самоубийство.

Но, может быть, это убийство, совершенное Аграфеной Суриной, как намекает на это подсудимый? Я старался дока­зать, что не Аграфене Суриной, а мужу Лукерьи можно было желать убить ее, и притом, если мы остановимся на показа­нии обвиняемого, то мы должны брать его целиком, особен­но в отношении Суриной. Он здесь настойчиво требовал от свидетелей подтверждения того, что Лукерья плакалась от

51

угроз Суриной удавить ее или утюгом хватить. Свидетели этого не подтвердили, но если все-таки верить обвиняемому, то надо признать, что Лукерья окончательно лишилась рассудка, что­бы идти ночью на глухой берег Ждановки с такою женщиною, которая ей враг, которая грозила убить ее! Скажут, что Сурина могла напасть на нее, когда она возвращалась, проводив мужа. Но факты, неумолимые факты докажут нам противное. Егор ушел из бань в три четверти десятого, пришел в участок в де­сять минут одиннадцатого, следовательно, пробыл в дороге 25 минут. Одновременно с уходом из дому он вызвал Аграфе-ну, как говорит Николаева. Следовательно, Сурина могла на­пасть на Лукерью только по истечении этих 25 минут. Но та же Николаева говорила, что Аграфена Сурина вернулась до­мой через двадцать минут после ухода. Наконец, могла ли Су­рина один-на-один сладить с Лукерьею, как мог сладить с нею ее муж и повелитель? Вот тут-то были бы следы той борьбы, которой так тщетно искала защита на платье покойной. Итак, предположение о Суриной как убийце Лукерьи рушится, и мы приходим к тому, что показание Суриной в существе своем верно. Затем остаются неразъясненными два обстоятельства: во-первых, зачем обвиняемый вызывал Аграфену, когда шел убивать жену, и, во-вторых, зачем он говорил, по показанию Суриной, что «брал девку, а вышла баба», и упрекал в том жену в последние моменты ее жизни? Не лжет ли Сурина? Но, гос­пода присяжные, не одними внешними обстоятельствами, которые режут глаза, определяется характер действий челове­ка; при известных случаях надо посмотреть и на те душевные проявления, которые свойственны большинству людей при известной обстановке. Зачем он бросил тень на честь своей жены в глазах Аграфены? Да потому, что, несмотря на некото­рую свою испорченность, он живет в своеобразном мире, где при разных, подчас грубых и не вполне нравственных явле­ниях существует известный, определенный, простой и стро­гий нравственный кодекс. Влияние кодекса этого выразилось в словах Аграфены: «Я вашего закона нарушать не хочу!» Под­судимый - человек самолюбивый, гордый и властный; прий­ти просто просить у Аграфены прощения и молить о старой

52

любви - значило бы прямо сказать, что он жену не любит по­тому, что женился «сдуру», не спросясь броду; Аграфена стала бы смеяться. Надо было иметь возможность сказать Аграфе-не, что она может нарушить закон, потому что этого закона нет, потому что жена внесла бесчестье в дом и опозорила за­кон сама. Не тоскующим и сделавшим ошибку, непоправимую на всю жизнь, должен он был прийти к Аграфене, а челове­ком оскорбленным, презирающим жену, не смогшую до свадь­бы «себя соблюсти». В таких условиях Аграфена стала бы его, быть может, жалеть, но он не был бы смешон в ее глазах. И притом - это общечеловеческое свойство, печальное, но вер­ное, - когда человек беспричинно ненавидит другого, неспра­ведлив к нему, то он силится найти в нем хоть какую-нибудь, хотя вымышленную, вину, чтоб оправдаться в посторонних глазах, чтобы даже в глазах самого ненавидимого быть как бы в своем праве. Вот почему лгал Егор о жене Аграфене и в решительную минуту при них обеих повторял эту ложь, в виде вопроса жене о том, кому продала она свою честь, хотя теперь и утверждает, что жена была целомудренна.

Зачем он вызвал Аграфену, идя на убийство? Вы ознако­мились с Аграфеною Суриною и, вероятно, согласитесь, что эта женщина способна вносить смуту и раздор в душевный мир человека, ею увлеченного. От нее нечего ждать, что она успокоит его, станет говорить как добрая, любящая женщина. Напротив, она скорей всего в ответ на уверения в прочности вновь возникшей привязанности станет дразнить, скажет: «Как же, поверь тебе, хотел ведь на мне жениться - два года водил, да и женился на другой». Понятно, что в человеке самолюби­вом, молодом, страстном, желающем приобрести Аграфену, должно было явиться желание доказать, что у него твердо намерение обладать ею, что он готов даже уничтожить жену-разлучницу, да не на словах, которым Аграфена не верит и над которыми смеется, но на деле. Притом она уже раз испы­тала его неверность, она может выйти замуж, не век же нахо­диться под его гнетом; надо ее закрепить надолго, навсегда, поделившись с нею страшною тайною. Тогда всегда будет возможность сказать: «Смотри, Аграфена! Я скажу все, мне

53

будет скверно, да и тебе, чай, не слад/со придется. Вместе по­гибать пойдем, ведь из-за тебя же Лукерьи душу загубил...»

Вот для чего надо было вызвать Аграфену, удалив во что бы то ни стало плаксивую мать, которая дважды вызывалась идти его провожать. Затем могли быть и практические сооб­ражения: зайдя за ней, он мог потом, в случае обнаружения каких-нибудь следов убийства, сказать: я сидел в участке, а в участок шел с Грушей, что же - разве при ней я совершил убий­ство? Спросите ее! Она будет молчать, конечно, и тем дело кончится. Но в этом расчете он ошибся. Он не сообразил, ка­кое впечатление может произвести на Сурину то, что ей при­дется видеть, он позабыл, что на молчание такой восприим­чивой женщины, как Сурина, положиться нельзя... Вот те со­ображения, которые я считал нужным вам представить. Мне кажется, что все они сводятся к тому, что обвинение против подсудимого имеет достаточные основания. Поэтому я обви­няю его в том, что, возненавидев свою жену и вступив в связь с другою женщиною, он завел жену ночью на речку Ждановку и там утопил.

Кончая обвинение, я не могу не повторить, что такое дело, как настоящее, для разрешения своего потребует больших уси­лий ума и совести. Но я уверен, что вы не отступите перед трудностью задачи, как не отступила перед ней обвинитель­ная власть, хотя, быть может, разрешите ее иначе. Я нахожу, что подсудимый Емельянов совершил дело ужасное, нахожу, что, постановив жестокий и несправедливый приговор над своею бедною и ни в чем не повинною женою, он со всею строгостью привел его в исполнение. Если вы, господа при­сяжные, вынесете из дела такое же убеждение, как и я, если мои доводы подтвердят в вас это убеждение, то я думаю, что не далее, как через несколько часов, подсудимый услышит из ваших уст приговор, конечно, менее строгий, но, без сомне­ния, более справедливый, чем тот, который он сам произнес над своею женою1 .

'Кони А.Ф. Избранные произведения. -М.: Юрид. лит., 1980 - 496 с. (с. 297-312).

54

Приложение 4 КИСЕЛЕВ Я. С. РЕчЬ В ЗАЩИТУ БЕРДНИКОВА

Товарищи судьи!

Я должен покаяться - слишком много мы, стороны, вно­сили горячности в допрос подсудимого и потерпевшей. Вре­менами в судебном заседании бушевали страсти. Барометр показывал бурю.

Но в этом повинны не столько мы, сколько само дело. По нему невозможно вынести приговор, который в какой-то степени удовлетворял бы обе стороны, нельзя прийти к выводу: в чем-то право обвинение, а кое в чем права защи­та. Нет, одно из двух: или подсудимый - человек без совес­ти и чести, он цинично преследовал потерпевшую, а те­перь так же цинично клевещет на ее, или потерпевшая, ко­торая отнюдь не потерпевшая, цинично обманывала честного и прямодушного человека, а когда обман должен был раскрыться, она, чтобы помешать этому, возводит лож­ное обвинение. Или - или! Третьего не дано.

Приступая к судебному следствию, каждая из сторон не только считала свою точку зрения единственно возможной, но любую иную рассматривала едва ли не как посягательство на истину. Но вот закончено судебное следствие. Все доказа­тельства рассмотрены, исследованы, проверены. Не осталось ничего невыясненного или сомнительного. Все стало на свои места. А позиции сторон? Кое-что изменилось, но в главном они остались прежними. Спор продолжается. Но теперь уже нет места для страстей. В действие должен вступить точный, беспристрастный, выверенный анализ.

Наше дело должно было пройти сложный и трудный путь. Да и как могло быть иначе? Следствие еще не было закончено, не были получены последние объяснения обви­няемого, шел еще допрос свидетелей и никто, разумеется, не знал, что они покажут, а обвинение против Сергея Тимофе­евича Бердникова было уже признано установленным и до­казанным. Признано путем, для которого в законе нет осно­вания, путем несправедливым, вызывающим острое чувство

55

протеста. За неделю до окончания следствия появился в га­зете тот самый фельетон «Чубаровец в конторке мастера», который приобщен к делу. В фельетоне как о чем-то совер­шенно достоверном доводится до общего сведения о пре­ступлении Бердникова: 54-летний селадон понуждал к со­жительству молодую, светящуюся нежным розовым светом невинности Наталию Туркину, попавшую на свою беду в за­висимость от Бердникова.

Выступление печати! Оно, естественно, воспринимает­ся как выражение общественного мнения. С вниманием и ува­жением мы относимся к нему. Тысячами читателей фельетон был воспринят как полное и верное отражение действитель­ности. Вина Бердникова считалась доказанной еще до того, как дело пришло в суд.

Да, суд независим. Фельетон не может предрешить при­говор. Все это самоочевидно. Но ведь не существует такого барьера, да и не нужен он, который отгораживал бы суд от общественного мнения, выраженного в печати. Не обинуясь, можно сказать, что появление фельетона потребовало от суда дополнительных усилий для того, чтобы подойти к делу не­предвзято, чтобы освободиться от воздействия навязываемой точки зрения. Не сомневаюсь, суд с этим справился и спра­вится. Но это не значит, что работа суда не была затруднена. В гораздо большей степени фельетон затруднил работу следо­вателя. Следователь поторопился, надеюсь, теперь это уже очевидно, передавая материалы фельетонисту. Фельетонист поторопился с опубликованием своего опуса. И вот началось то, что психологи называют индукцией: сначала следователь вдохновил фельетониста, а затем фельетонист стал вдохнов­лять следователя. В самом деле, допустим, что после по­явления фельетона Бердников представил следствию убеди­тельные доказательства своей невиновности. В какое поло­жение поставил себя следователь? Что ему делать? Прекратить дело? Казалось бы, единственное, что нужно сделать! А как быть с фельетоном? Материал-то давал он, следователь. Зна­чит, нужно признать, что ввел в заблуждение общественное мнение, зря очернил честного человека. Нужно! Но... сколько «но» расставил на своем пути следователь. Впрочем, от этих

56

«но» можно и избавиться. Для этого надобно только одно: ве­рить! Верить, несмотря ни на что, верить вопреки всему, ве­рить, пренебрегая доказательствами, что Бердников виноват. Ведь если с ходу отвергнуть все доводы Бердникова, как бы они ни были убедительны, то тогда окажется, что фельетон, хотя и ставит в трудное положение, но только Бердникова, а не следователя.

Я не случайно начал с покаяния в горячности. Если стра­сти и разгорались, то не в малой степени повинен в этом зло­получный фельетон. Фельетон приобщен следователем к делу. Зачем? Как доказательство? Фельетон им служить не может. Приобщен как мнение сведущего лица? И это невозможно, если следовать закону. Для чего же приобщен фельетон? Не­ужели для эдакого деликатного предупреждения судьям: «Вы, конечно, свободны вынести любой приговор, но учтите, об­щественное мнение уже выражено»? Нет, не могу я допустить, что обвинительная власть пыталась таким путем воздейство­вать на суд. Так для чего же приобщен фельетон? Неизвестно. Хорошо было бы, объясни нам это прокурор в реплике. Спра­ведливости ради нужно отметить, что в обвинительной речи ни слова не было о фельетоне. Светлый облик Наталии Фе­доровны Туркиной, так любовно выписанный фельетонистом, настолько потускнел, что о фельетоне было неловко и вспо­минать. Хотя облик Туркиной и претерпел изменения, все же ее показания по-прежнему, по мнению прокурора, остаются основой обвинения.

Что же, попытаемся проверить эти показания.

Суд их помнит, и если я позволю что-то повторить, то только потому, что теперь, когда все материалы дела провере­ны, легко обнаружить в показаниях Туркиной то, что раньше ускользало от внимания.

Наталия Федоровна Туркина, только что предупрежден­ная об ответственности за дачу ложных показаний, начала с заявления: «Я буду показывать только правду». Никто еще в этом не усомнился, а Туркина торопится рассеять сомнения. Но не будем к этому придираться, отнесем это за счет того, что, как только речь заходит об ее правдивости, Наталия Фе­доровна становится особо чувствительной и щепитильной.

57

Но вот уже следующая фраза, дополнившая декларацию о правдивости, заслуживает особого внимания. Туркина возве­стила: «Я не питаю никакого зла к Бердникову». Это звучит как едва прикрытая просьба о доверии - не питает зла, зна­чит, не станет возводить ложное обвинение. И я, как защит­ник Бердникова, готов повторить вслед за Туркиной - верно, не питает она зла к подсудимому.

Стоит призадуматься, как могло случиться, что жертва не питает зла к обидчику? Бердников, если верить Туркиной, посягал на ее женскую честь, преследовал ее, ставил в невы­носимое положение, позорил ее и клеветал на нее, словом, причинил ей из самых гнусных побуждений столько зла. Как же могло все это не возмутить ее? Вчуже пылаешь гневом про­тив Бердникова, когда слышишь, как он издевался над безза­щитной Туркиной. Как же ей, униженной и оскорбленной, не питать зла к нему?

Нет, если правда то, что Туркина показывала о Берднико-ве, то она говорит неправду, заявляя, что не питает к нему зла. Или, если говорит правду, что не имеет против него зла, то неправда все то, что она наговорила на Бердникова.

Не будем излишне строги к Туркиной. Может быть, пер­вые неудачные фразы в ее показаниях объясняются волнени­ем, таким понятным. Проверим, какова суть ее показаний.

Наталия Федоровна, сообщив суду, что она правдива и очищена от злых чувств, перешла к изложению фактов. Она показала, что была принята на завод по рекомендации и на­стоянию Бердникова. Эти показания ее верны. Она показы­вала, что Бердников, мастер, начальник смены, сам обучал ее токарному делу. И эти показания ее верны. Она показала, что бывали случаи, когда Бердников, хотя небольшую, но часть работы за нее делал, чтобы она выполнила норму. И эти показа­ния ее верны.

Итак, ее показания о том, что Бердников внимательно и заботливо относился к ней несколько первых месяцев ее ра­боты на заводе, полностью соответствуют действительности.

Туркина старательно работала, и это подтверждается. Следовательно, не было никаких деловых причин к тому, что­бы мастер изменил к худшему отношение к добросовестной

58

работнице. А отношения изменились. И очень резко. Бердни-ков не то, что стал безразличен к той, к кому он был так забот­лив, он стал враждебен, открыто, не скрываясь, враждебен. Туркина показывала: Бердников придирчиво выискивал брак в ее работе. И это подтвердилось. Туркина показывала:

Бердников выживал ее с завода. И это подтвердилось. Начальник цеха, свидетель Свиридов, припомнил: когда он пытался образумить Бердникова и убедить его быть справед­ливым к Туркиной, Бердников раскрыл свой замысел: «Гнать ее нужно с завода, гнать!»

Но почему «нужно гнать», не сказал.

Сами эти факты, о которых говорит Туркина, достаточ­но впечатляющи. И легко может показаться, что то объясне­ние, которое она дает этим фактам, похоже на правду. Ната­лия Федоровна, видя заботу и внимание мастера, была убеж­дена, что он все это делает, так сказать, по зову совести. Но как она ошиблась! Оказывается, Бердников расставлял сил­ки, он надеялся склонить ее к сожительству. Действовал он осторожно, ничем не возбуждая ее подозрений. По простоте душевной она поделилась с Бердниковым своей радостью: муж, который свыше года был в отсутствии, приехал к ней. И тут-то Бердников, сообразив, что рушится все то, что он так коварно и так тщательно готовил, потребовал грубо и цинично: «Сожительствуй со мной!» Потребовал угрожая и запугивая. И только тогда открылись глаза у Наталии Федо­ровны. Это было для нее катастрофой. Так гибнет вера в че­ловека. А когда возмущенная до глубины души Наталия Фе­доровна отвергла циничное предложение Бердникова, он стал выживать ее с завода.

И чтобы подтвердить и эту часть своих показаний, На­талия Федоровна еще на следствии предъявила записку Бер­дникова. Ярость лишила его осторожности, он, разоблачая себя, написал: «В последний раз говорю, не хочешь добром, заставлю».

Все в показаниях Туркиной как будто убеждает, все как будто свидетельствует о вине Бердникова. И все же... В суде нет ничего опаснее полуправды. Ложь полная и законченная, ее нетрудно обнаружить. Полуправда неизмеримо труднее

59

разоблачается. В полуправду вкраплены фактик, другой, а то и третий, каждый из них чем-то подтвержден, - вот и возни­кает нечто вроде психологической экстраполяции. Часть фак­тов верна, значит, и другая верна. А это вовсе не так.

Судебное следствие, проведенное так, что в значительной мере была выполнена работа, которую надлежало проделать следователю, дает нам право утверждать: показания Туркиной есть та полуправда, что на самом деле является только оболоч­кой для лжи. Для оценки показаний Туркиной самым важным, как это нередко бывает, оказывается не то, что в них есть, а то, чего в них нет, то, о чем предпочла умолчать Туркина.

В апреле этого года вернулся к Туркиной ее законный суп­руг, Александр Туркин. До его приезда чистая и наивная На­талия Федоровна и не подозревала о злом умысле Берднико-ва. Запомним это. А запомнив, постараемся разобраться, по­чему Туркина рассказ о своих отношениях с Бердниковым начинает с октября прошлого года, то есть с того времени, когда она пришла на завод. Почему начинает с октября? Разве за­долго до начала ее работы на заводе не возникли, развились и окрепли ее отношения с Бердниковым? Об этих своих отно­шениях не только в трех своих показаниях на следствии, но и здесь, в суде, Туркина не промолвила ни слова до тех пор, пока в результате допроса у нее не была отнята возможность их отрицать. Что же было в этих отношениях такого, что побуж­дало Наталию Федоровну так старательно скрывать их?

Спрашивая так, не ставлю ли я, по известному присло­вью, телегу впереди коня? Не доказав еще, что были какие-то особые отношения, связывающие Бердникова и Туркину, я позволяю себе утверждать, что она их скрывает. Есть ли к тому доказательства?

Можно ли считать таким доказательством показания Бер­дникова? Он утверждал и утверждает, что Туркина с ним со­жительствовала задолго до ее поступления на завод, когда не могло быть и речи о какой бы то ни было служебной зависи­мости. Но Бердников - подсудимый и, конечно, понимает, что для его оправдания необходимо вызвать недоверие к показа­ниям Туркиной.

60

Есть еще одно обстоятельство, которое, на первый взгляд, ослабляет доказательственное значение показаний Берднико-ва. На вопрос следователя Бердников показал, что никаких доказательств, подтверждающих его заявление о близости с Туркиной, он представить не может.

Следователь счел его заявление клеветой, вызванной стремлением снять с себя ответственность.

Следователя можно было бы понять, если бы он, прежде чем решить вопрос, кому верить, Бердникову или Туркиной, сделал бы все необходимое, чтобы разобраться в подлинном облике их обоих. Но даже намека на такую попытку в деле не найдешь. Поэтому и пришлось нам в суде так много занимать­ся тем, что надлежало сделать на предварительном следствии.

Клевещет ли Бердников? Чтобы обоснованно ответить на это, нужно присмотреться, и внимательно, к Наталии Федо­ровне Туркиной.

По показаниям Туркиной, она немногим более года назад приехала из Пскова к своей матери. Что делала, где и как тру­дилась Наталия Федоровна в Пскове? На следствии она об этом умолчала. Но в суде Туркина все же была спрошена, на какие средства она жила в Пскове? Товарищи судьи, вы по­мните ее ответ: «Жила на средства мужа». Отвечая, Наталия Федоровна не знала или не помнила, что по запросу суда по­лучена копия приговора, которым осужден ее муж. Не буду упрекать ее за то, что она говорила неправду о муже. Свиде­тельница Варкушева показала, что Туркина ей жаловалась: муж ее, электромонтер, погиб на трудовом посту, в аварии. Так Туркина рассказывала пригорюнясь и свидетелю Прохорову. Наталию Федоровну можно по-человечески понять: не очень приятно разглашать, что муж отбывает наказание. Но есть одно обстоятельство, характеризующее Туркину значительно ост­рее, чем ложь о муже. Когда Туркину спросили, зачем она жи­вого мужа записывала в покойники, она без тени смущения, мгновенно найдясь, парировала обвинение во лжи: «Что из того, что он жив? Для меня он был мертв». Стыдно лгать, но проявлять такую «находчивость», когда уличена во лжи, по­жалуй, еще стыднее!

61

Итак, выяснилось, в Пскове супруги Туркины жили на средства главы семьи - Александра Туркина. Из приговора видно, что Туркин в течение полутора лет совершил 14 краж. Совершал он их аккуратно, осмотрительно, долго не попада­ясь, и совершал их вроде как по расписанию, примерно по одной краже в месяц. И любящие супруги, Наталия и Алек­сандр Туркины, жили на уворованное. Все это и называла Наталия Федоровна «жить на средства мужа». Жила, расходо­вала украденные деньги так, чтобы их хватило до следующей кражи, и ничего - не возражала.

Позволю себе выразить уверенность, что если бы следо­ватель знал то, что узнано на суде, то Наталии Федоровне не было бы оказано столь широкое доверие, и при решении воп­роса, кто из двоих говорит правду, она или Сергей Тимофее­вич Бердников, вопрос не был бы столь категорически решен в пользу Туркиной.

Но, может быть, в Пскове Наталия Федоровна была под тлетворным влиянием своего супруга, а приехав в Ленинг­рад, она сбросила груз прошлого и обновилась душой? Про­верим, что же она делала в Ленинграде.

Следователю она сообщила, не вдаваясь в излишние под­робности: сначала работала на конфетной фабрике, а затем пе­решла работать на завод, где трудился Бердников. Никакой про­веркой показаний Туркиной следователь и не стал занимать­ся: разве можно оскорблять ее недоверием?! А судом была запрошена справка с конфетной фабрики, и выяснилось: сно­ва сказала неправду Наталия Федоровна. Между ее работой на фабрике и поступлением на завод был перерыв в восемь месяцев, и эти восемь месяцев нигде не работала. На какие же средства жила она?

Теперь мы это уже знаем. Наталия Федоровна рассказала, что на кондитерской фабрике ее зарплата была невелика. Это Туркину не устраивало. Мать Наталии Федоровны, вспомнив, что знала жену Бердникова, умершую несколько лет назад, и надоумила дочь: Бердников живет один в двухкомнатной квар­тире, порядка ему, разумеется, в ней не навести, пусть Ната­лия сходит к нему, предложит убирать квартиру. Хоть неболь­шой, все же приработок. Как сказала старушка-мать, так и сде-

62

лала послушная дочка. Бердников сначала отказался от ее ус­луг, но затем согласился. Так стала Наталия Федоровна уби­рать квартиру одинокого Бердникова. Ничего больше! Только убирать. Работодатель и работница- все отношения. «И пусть будет стыдно тому, кто плохо думает», как говорят французы. И так убирала все те восемь месяцев, которые не работала, и платы за уборку квартиры хватало на жизнь Наталии Федо­ровне. Честным трудом зарабатывала на жизнь. Похвально. Почему же стала это скрывать?

Да, Бердников ответил на следствии, что он не может представить доказательств близости, возникшей между ним и Туркиной, но едва ли нужно было следователю удовольство­ваться этим ответом. Сергей Тимофеевич Бердников - пожи­лой человек, совершенно не искушенный в вопросах права, потрясенный позорным обвинением, на него возведенным, растерянный и вместе с тем полный понятной ярости, разве мог он без посторонней помощи разобраться в том, что мо­жет или не может служить доказательством? Ведь он и слы­хом не слыхивал, что существуют прямые и косвенные дока­зательства и что значение последних может быть не меньше, чем прямых.

Разве мог он знать, какие обстоятельства могут стать кос­венными доказательствами? Разве не было обязанностью сле­дователя, стремящегося к отысканию правды, помочь Берд-никову в спокойной и неторопливой, не омраченной недо­верчивостью беседе, именно беседе, а не допросе, выяснить, нет ли чего-либо такого, что Бердникову и не кажется доказа­тельством, а в самом деле доказывает правдивость заявления Бердникова о его отношениях с Туркиной? Выполни правиль­но свой долг следователь, и доказательства выявились бы, как выявились они в суде!

Выявились с такой убедительностью, что прокурор в обвинительной речи признал: да, в этой части Наталия Федо­ровна солгать изволила, она действительно была в интим­ных отношениях с Бердниковым задолго до ее поступления на завод. Прокурор признал доказанным, что Туркина остави­ла работу на конфетной фабрике, предпочитая жить, ничего не делая, за счет Бердникова. Не признать интимных связей

63

между Бердниковым и Туркиной, сколько бы она это ни отри­цала, было невозможно после показаний свидетельницы Ека­терининской, допрошенной впервые только в суде. Свидетель­ница владеет домом в Ольгино, это у нее в доме в августе прошлого года снимали на месяц комнату Бердников и Турки-на. Жили они в одной комнате, рекомендовались как муж и жена, вели общее хозяйство.

Ложь Туркиной, отрицавшей близкие отношения с Берд­никовым, была разоблачена.

Эти близкие отношения прокурор считал аморальными и в них в первую очередь винил Бердникова. Эти отношения действительно аморальны, но по чьей вине, к кому следует обратить упрек?

Да, верно, между Бердниковым и Туркиной большая раз­ница в возрасте: 54 года и 31. И нет в Бердникове ничего тако­го, что могло бы привлечь к нему молодую и миловидную женщину. Угрюм и мрачноват Сергей Тимофеевич. Да и как ему быть другим? Безрадостными были последние, перед встречей с Туркиной, годы его жизни. Еще семь лет тому на­зад все хорошо было у Бердникова. С женой жил душа в душу. Двумя своими сыновьями гордился. И внезапно, когда ничего не предвещало грозы, врачи обнаружили у жены Сергея Тимо­феевича неизлечимую и быстро развивающуюся опухоль в мозгу. Операция и смерть на операционном столе. Вскоре старший сын ушел в армию и остался на сверхсрочной. А млад­ший сын женился и перешел в семью жены. И стал дом Берд­никова домом Бердникова, опустевшим, затихшим и беспри­ютным. Остался Бердников один, и это в 47 лет. Сил еще мно­го, а они только тяготят. Одни люди борются с горем, не дают ему взять верх над собой. А другие без борьбы смиряются с ним. И горе хозяином расселяется в доме. И жизнь становится хмурой и тягостной. И чем дальше, тем все более хмурой и тягостной. Бердников, человек по натуре сильный, оказался немощным перед горем.

Вы слышали отзывы свидетелей Варкушевой, Сергеенко, Прохорова. Если где и жил Бердников, то только на работе. Но и там замечали, что он становится все более угрюмым, ушед-

64

шим в себя. Ровен, справедлив, но людей вроде как сторо­нился: не то не хотел их омрачать своим горем, не то опасал­ся, как бы не начали они проявлять к нему жалость.

Трудно так жить из года в год. Но ничего не делал Сергей Тимофеевич, чтобы изменить свою жизнь. Тащились медлен­но и безрадостно дни. И привык к этому, но и тяготился. Та­ким застала его Туркина.

В первых же своих показаниях она, верная своей манере оспаривать обвинение, которое еще никто не выдвигал, стала заверять: «Завлекать Бердникова - не завлекала».

Так ли это? Вспомним еще раз выдумку Наталии Федо­ровны о смерти своего мужа. Не спорю, не так уж проница­тельна и тонка Туркина, чтобы разобраться сразу же в душев­ном состоянии Бердникова, но в житейской хватке и смекалке супруге Александра Туркина не откажешь. Она сообразила, что если чем и можно пронять Бердникова, то только одним: со­чувствием к горю. Горю, схожему с тем, что выпало на его долю. Бердников всенепременно посочувствует, так сказать, «сестре по несчастью». И, не затрудняя себя разными мораль­ными запретами, «открылась» Бердникову: горе у нее горькое, молодого мужа схоронила, вдовствует, бедняжка!

«Завлекать - не завлекала», избави боже, но выдумать, что она вдова и во вдовстве своем в утешении нуждается, -выдумала!

Но разве это единственная, говоря мягко, выдумка Ната­лии Федоровны, сочиненная для того, чтобы растрогать Бер­дникова? А насквозь лживый рассказ о том, что ее мать боль­на, за ней нужен уход, и мечется бедная Наталия Федоровна: на фабрику пойдет - мать нельзя одну оставить, дома оста­нется - кормить мать не на что будет. А в судебном следствии установлено: мать здорова и непрерывно работала на «Крас­ном треугольнике».

Неплохо придумала Наталия Федоровна! И не только по­тому, что выдумка открывала для нее кошелек Бердникова. Неплохо придумала и потому, что женским чутьем своим уга­дала: крепче всего привяжет к себе Бердникова, если он по­чувствует себя нужным ей. Закостеневшему в своем одиноче-

65

стве Сергею Тимофеевичу было так внове и вместе с тем так радостно чувствовать себя кому-то нужным, сознавать, что может кого-то радовать, облегчать жизнь. Быть нужным Тур-киной стало для Бердникова потребностью, которая росла с каждым днем. Он-то считал, что необходим ей, а на самом деле мало-помалу Туркина делалась необходимой ему, как бы снова обретшему жизнь.

Говоря так, не забываю ли я, что Бердников почти вдвое старше Туркиной, что за его плечами большая жизнь? Неуже­ли можно допустить, что Туркина водила его вокруг пальца, а он так ничего и не замечал?

Ошибочно было бы думать, что существует прямая про­порция между возрастом и умением разбираться в людях, меж­ду возрастом и способностью распознать ложь и лицемерие, во что бы они ни рядились. Бердникова жизнь не баловала, но от встреч с дурными людьми долго оберегала. Он остался прямодушным и бесхитростным. А такие всегда доверчивы. Боюсь, что это прозвучит сентиментально, но ничего не по­делаешь, такова правда: в пожилом, много пережившем Берд-никове осталось немало наивного. Достаточно, чтобы под­даться обману.

Вот как случилось, что он поверил Туркиной. И больно, и горько, и унизительно было Бердникову здесь в суде расска­зывать, в какое нелепое и смешное положение попал он: на пороге старости он, как мальчишка, поверил в то, во что нельзя было поверить. Туркина, лукавя и хитря, плела небылицы, и он сочувствовал ей и от всего сердца стремился помочь. Она «поверяла» ему, как тяжело она переносит смерть мужа, и он верил ей. Она «поверяла» ему, что ей в ее состоянии больше всего нужна верная и надежная мужская рука, которая защи­тила бы от бед и напастей, и Бердников верил ей. Туркина стыдливо «призналась», что она стосковалась по покою, по уверенности в завтрашнем дне, по всему тому, что ей может дать только он один, Бердников, ее единственный друг и покровитель. Бердников и в это поверил.

Так постепенно вкралась Наталия Федоровна в доверие, а затем и в сердце Бердникова. И когда они стали близки, то

66

для Туркиной это была, как бы помягче сказать, деловая сдел­ка, а для Бердникова вновь обретенная семейная жизнь.

Нет, не было оснований у прокурора упрекать Бердни­кова в аморальности. Сергей Тимофеевич не «брал на содер­жание» Туркину. Сергей Тимофеевич не из тех людей, кото­рые легко привязываются. Он из тех, кто, почувствовав при­вязанность и тепло к человеку, распахнет сердце настежь. Иначе не умеет.

В какой-то мере это признается и в обвинительной речи. Но делается из этого неожиданный вывод: Бердников дей­ствительно испытывал привязанность к Туркиной. А когда она после приезда мужа прервала отношения с Бердниковым, то он, не желая с этим смириться, стал понуждать ее к сожитель­ству, используя служебную от него зависимость.

Как видите, обвинение значительно изменилось. Но и в изменившемся виде оно образует тот же состав преступления.

Но, проверяя обоснованность этого обвинения, мы не можем не признать, что значительно изменилось и наше отношение к источникам доказательств. Если раньше пока­зания Туркиной воспринимались обвинением как незыб­лемый оплот истины, как трубный глас правды, то сейчас основывать свои выводы на них было бы по меньшей мере неосторожно.

Мы можем и вправе, в полном соответствии с требова­ниями закона, придать доказательственное значение объясне­ниям Бердникова. И не в том только дело, что все то, что он показывал, нашло, как мы убедились, объективное подтверж­дение. Важно, крайне важно для Сергея Тимофеевича, чтобы он почувствовал, что ему верят, вопреки показаниям Турки­ной, верят, отвергая ее показания, верят ему, не доверяя ей. Такое доверие значит сейчас для Бердникова больше, чем даже вопрос о том, как решится его судьба. Зло, которое причинила ему Туркина, вовсе не исчерпывается тем, что она возвела на него ложное обвинение. Нет, самое большое зло, самую боль­шую обиду принесла ему Туркина до того, как возникло дело, когда о возведении обвинения она еще и не помышляла. И об этом зле, которое причинила Туркина, причинила расчетли-

67

во, сознавая размер зла и нисколько этим не смущаясь, я не имею права не сказать.

С октября прошлого года по апрель нынешнего были свет­лыми месяцы в жизни Бердникова: Наталия Туркина уступи­ла настояниям Бердникова и стала работать. Он не понимал, как может молодая, крепкая женщина нигде не работать. Это было для Сергея Тимофеевича тем более неприятно, что Турки­на, уже уверенная в своей власти над Бердниковым, переста­ла лгать о болезни матери. Туркина пошла навстречу желани­ям Бердникова и начала работать на заводе, значит, они будут почти неразлучны.

Туркина оказалась способной к работе и действительно, к чести Наталии Федоровны нужно сказать, увлеклась ею. Не нарадоваться Бердникову на Туркину. Все чаще заходит речь о том, что им нужно съехаться, и Туркина никак не воз­ражает, только то по одной, то по другой причине отклады­вает переезд. Словом, все безоблачно. 14-го апреля приез­жает Александр Туркин. Приезд его был неожиданностью. Я не имею никаких оснований брать под сомнение привязан­ность Туркиной к своему мужу, как нет у меня оснований отвергать его любовь к своей жене. Ведь явно неверно пред­ставлять себе, что если Туркин совершал кражи, то он не­способен на подлинное человеческое чувство. И естествен­но, что, любя свою жену, он не потерпел бы, чтобы она дли­ла связь с Бердниковым. Это было ясно и Туркиной. И она заметалась. Порвать нужно и сейчас же! Но как это сделать, никак не подготовив Бердникова? Трудное положение: нельзя правду открыть, но и скрывать ее невозможно. Очевидно, в самооправдание она и солгала мужу, что Бердников понуж­дал ее к сожительству. Солгала, убежденная, что дальше мужа это не пойдет. И, ломая голову, как уладить то, что она своей ложью так усложнила, Туркина решила несколько дней не ходить на работу, авось, что-нибудь за эти дни и придумает­ся. Это было худшим из решений. Бердников, ничего не зная, обеспокоенный ее отсутствием и тем, что никаких вестей о себе не подает, пришел к Туркиной.

Мы видели поведение Туркина на суде, как часто прихо­дилось призывать его к порядку. Можно без труда понять, как

вел он себя дома, чувствуя себя оскорбленным в лучших чув­ствах и видя перед собой оскорбителя.

Даже Туркина вынуждена была признать: «Сергей Тимо­феевич ничего мужу не отвечал, стоял и молчал, будто его мешком по голове стукнули». Нет, для Бердникова это было куда чудовищнее и страшнее. Внезапно, когда он менее всего этого ожидал, раскрылось: Туркина лгала, лгала все время, лгала про все. Лгала про мужа, лгала, что хочет связать свою жизнь с Бердниковым, лгала про свои чувства. Но не только бесстыд­но его обманывала. Она отдала его добрые чувства, его при­вязанность к ней, его доверчивость на посмеяние, на поруга­ние. Было от чего Бердникову прийти в отчаяние, и, словно для того, чтобы уже полностью залить душу Бердникова горе­чью, Туркина согласилась, только подумать, согласилась ис­полнить то, что говорил Александр Туркин: «Гони его, гони, чтобы я слышал», - требовал Туркин. И Туркина это сделала!

Рассказывать об этом и то очень тягостно. Что же должен был перечувствовать Сергей Тимофеевич! Какая боль, мука и стыд жгли его! И ни с кого не спросишь. Только с себя. И горь­кой, все обостряющейся мукой стали для него каждодневные встречи на заводе с Туркиной.

Уйти самому с завода? На нем он проработал всю жизнь. Работа - единственное, что у него осталось. Уйти с завода -на это у него не хватит сил. И он потребовал, да, потребовал, чтобы Туркина ушла с завода. И когда она не захотела уйти (не могу разобраться, почему Туркина держалась за работу на за­воде, но держалась), Бердников стал, нарушая в какой-то мере служебные права, выживать ее с завода. Тут есть нарушение служебных обязанностей, и если у кого хватит сердца поста­вить ему это в вину, пусть поставит.

Но прокурор видит в резком изменении отношения Берд­никова к Туркиной, видит в снижении ее заработка и ухудше­нии условий ее труда только одно: понуждение к сожительству.

Да, все было: и снижение заработка, и ухудшение усло­вий работы. Но ведь это не все, что можно выдвинуть против Бердникова. Прокурору следовало бы сказать и о том, что бес­спорно установлено: Бердников выживал Туркину с завода, делал все, что мог и на что не имел права, чтобы она ушла с

69

работы. Почему об этом умолчал прокурор? Ведь это долж­но было вызвать наибольший гнев обвинителя: старательную работницу выживают с завода! Громите! Клеймите! Обрушь­те обвинение со всей силой! А обвинитель молчит. Впро­чем, молчание это не столь уж загадочно. Чем отчетливее выявляется стремление Бердникова к тому, чтобы Туркина ушла с завода, тем меньше остается оснований обвинять его в понуждении к сожительству, используя ее служебную за­висимость. Ведь с уходом Туркиной с завода исчезает ее слу­жебная зависимость, Бердников теряет единственный спо­соб воздействия на нее.

Признав, что Бердников выживает Туркину с завода - а не признать это невозможно, прокурор понимает, что это оз­начает признать установленным, что Бердников сознательно лишал себя средств понуждения.

А теперь становится понятным и смысл той записки, кото­рую пыталась выдать Туркина за способ понуждения.

Туркина оставалась на заводе, оставалась, зная, какую муку причиняет Бердникову. Боясь за себя, боясь, что, встретившись с Туркиной с глазу на глаз, он не совладает с собой, Бердников и написал: «В последний раз говорю, не хочешь добром, зас­тавлю». Он не дописал: «уходи с завода». Из записки, в самом деле, не видно, что он требует ее ухода с завода. Он-то счи­тал, что дьявольски хитро и осторожно написал свою запис­ку, а она едва не превратилась в опасную улику. Думается, те­перь можно сказать: обвинение против Сергея Тимофеевича Бердникова не выдержало судебной проверки.

Но остается ответить еще на последний вопрос: что же толкнуло Наталию Федоровну Туркину на возведение ложно­го обвинения?

Не хочу быть несправедливым к Туркиной. Думается: за­являя начальнику цеха о притеснениях, которым ее подвер­гал Бердников, о его домогательствах близости с ней, она и не предполагала, что это ее заявление поведет к возбужде­нию уголовного дела против Бердникова. Верю, что Турки­на не хотела зла Бердникову. Могло быть и так: Туркина опа­салась, что Бердников, возмущенный тем, что она сотворила,

70

с кем-нибудь поделится, и пойдет о ней худая слава, а вот если она заявит о том, что Бердников склоняет ее к сожи­тельству, а она не соглашается, то веры Бердникову не будет. У Туркиной могли быть разные мотивы: она, возможно, зая­вила и для того, чтобы начальник цеха помешал Бердникову притеснять ее.

Неожиданно для Туркиной начальник цеха дал официаль­ное движение ее заявлению, и она попала в плен собствен­ной лжи. Когда ее вызвали на первый допрос, Туркина оказа­лась перед выбором: или признать, что она оклеветала Берд-никова, не понуждал он ее к сожительству, и тогда ей, Туркиной, надлежит нести ответ за возведение ложного об­винения, или же подтвердить обвинение. Недолго колебалась Туркина. Так и возникло обвинение против Бердникова.

Верю, что Наталия Федоровна в глубине души хочет, что­бы вы ей не поверили, хотя прокурор ей и поверил, но, оче­видно, с какими-то оговорками, если просил об условном на­казании для Бердникова.

Но разве наказание страшит Бердникова!

Самым страшным и самым тяжким было бы для него, если бы вы поверили Туркиной. Лгать и оставаться неразоб­лаченной, обмануть доверие и быть признанной правдивой, надругаться над человеком и добиться, чтобы его признали виновным, что может быть страшнее!

Туркина сделала все, что могла, чтобы убить в Бердни-кове веру в правду, в справедливость, в чистоту и ясность чувств и отношений. Нужно исправить то зло, что причи­нила Туркина. А это можно сделать только оправдательным приговором. Приговор вернет веру Бердникова в то, что ложь рано или поздно, но обязательно разоблачается, а хитрость посрамляется1 .

1 Ивакина Н.Н. Основы судебного красноречия (риторика для юрис­тов): Учеб. пособие -М.: Юристъ, 1999.- 384с.

71

Приложение 5 РОССЕЛЬС В.Л. РЕчЬ В ЗАЩИТУ СЕМЕНОВЫХ

Товарищи судьи!

Старый рабочий, слесарь Семенов никогда не забудет тот холодный декабрьский день, когда он встретил давнишнего знакомого, почтенного, уважаемого и занимающего, с его точки зрения, высокое положение главного бухгалтера главка Лю-бомудрова.

Знакомство с Виктором Ивановичем Семенов ценил, оно казалось ему даже лестным.

Встречи этой ему не забыть.

Навсегда сохранится в памяти Семенова и просьба, с ко­торой обратился к нему Любомудров. «Гавриил Борисович, -сказал он, - машинистка наша перепечатала для учреждения не входящую в ее обязанности работу, а оплатить ей, штатной машинистке, сверх заработной платы тысячу рублей как-то неудобно. Не поможете ли? Да в чем сомневаетесь? Ведь это же совсем просто. Я выпишу по счету вашей жене деньги на ее имя, вы с ее доверенностью их получите, передадите мне, а я - машинистке. Вот как приходится обходить бюрократичес­кие формальности», - вздохнул он.

Екнуло, сильнее забилось сердце у Семенова: «Хорошо ли?» Но тут же одумался.

«В чем дело, в конце концов? Тысячу рублей получу, полностью отдам, и машинистка своего не потеряет. Что же тут плохого? Да и не кто-нибудь просит, а Виктор Ива­нович...»

Согласился...

Разговор этот, как на камне высеченный, из памяти его не изгладится.

Как обещал, так и сделал.

Полина Александровна по просьбе мужа написала счет и доверенность, а он, получив по изготовленной Любомудро-вым на имя его жены доверенности тысячу рублей, передал их Любомудрову.

72

«Спасибо, Гавриил Борисович». - «Да что вы, не за что, Виктор Иванович».

И только значительно позже, у следователя, Семенов уз­нал, что не было никакой работы, никакой машинистки, что старый знакомый, почтенный, уважаемый главный бухгалтер главка Виктор Иванович Любомудров обманул его и жену.

«Поверить не мог. Потемнело в глазах, подкосились ноги, стали как ватные», - вспоминал здесь об этом Семенов.

Все так, как было, рассказали Семеновы следователю, и он поверил и тому, что они обмануты Любомудровым, и их бескорыстию.

Да и как было не поверить Семеновым, которым проще было бы утверждать, что Полина Александровна действитель­но работала и за работу получила законно причитавшееся ей вознаграждение.

Но Семеновы говорят правду - никакой работы Полина Александровна не выполняла, да и не в состоянии была по объему своих знаний и компетенции выполнить работу, о ко­торой она и представления не имела.

Легко было проверить Семеновых еще и потому, что в аналогичном положении оказались и другие простые ду­шой люди, бескорыстие которых было выгодно использо­вать Любомудрову и которых он, как и Семеновых, убеж­дал, что они делают хотя по форме неправильное, но по существу доброе дело.

Поверил Семеновым следователь и, несмотря на это, внес их в список тех, кому суждено было разделить скамью подсу­димых с Любомудровым.

И вот они перед вами.

Такова горькая судьба этих неискушенных, слишком довер­чивых людей, прошедших весь свой долгий путь по прямым и светлым дорогам жизни, не ведая о кривых и темных ее пере­улках, о звериных ее тропах, по которым бродят хищники.

Мы слышали здесь прокурора.

И он поверил Семеновым, но... тем не менее предлага­ет осудить их как соучастников Любомудрова, обвиняемого в хищении.

73

И вот Семеновы, всю жизнь прожившие рука об руку и здесь сидящие рядом, поникшие и растерянные, с тоской вни­мают речи прокурора, искусно доказывающего, что обманув­ший Любомудров и обманутые им Семеновы связаны одним общим умыслом, направленным на хищение тысячи рублей, как будто у рыбака и трепещущей в его хитро сплетенной сети рыбы возможен общий умысел.

Можно ли согласиться с прокурором, утверждающим «ви­новны и должны быть осуждены», или прав защитник, гово­рящий «невиновны, должны быть оправданы!»

Вам придется решить, кто из нас прав.

Вы помните, товарищи судьи, что Семенов на вопрос, признает ли он себя виновным, ответил: «Тысячу рублей по­лучил и отдал их Любомудрову, в этом каюсь, но у меня и в помыслах не было содействовать ему в хищении».

В этих простых, бесхитростных словах заключено содер­жание, имеющее серьезное правовое значение. «И в помыс­лах не было» - это значит на языке права «не было умысла».

Хищение - преступление умышленное, и само собой ра­зумеется, что Семеновы могли бы быть осуждены за участие в этом преступлении только в том случае, если была бы уста­новлена их умышленная вина.

Однако наличие умышленной вины предполагает рань­ше всего сознание лицом фактических обстоятельств, образу­ющих соответствующий состав преступления.

Но ведь прокурор согласен, что здесь именно те факти­ческие обстоятельства, которые образуют состав хищения, и были скрыты от Семеновых.

Ведь в их представлении, в противоречии с действи­тельностью, существовали и машинистка, и работа, за вы­полнение которой ей законно причиталось получить тысячу рублей.

Но если в сознании Семеновых не создалось представле­ния о готовящемся Любомудровым хищении, то не может быть и речи об умышленной их вине.

Далее, у участников хищения должен быть общий, направ­ленный на совершение этого преступления умысел.

74

Однако и этого не отрицает прокурор, прямой умысел Любомудрова был направлен на хищение тысячи рублей, а умысел Семенова - на уплату этой суммы машинистке за про­изведенную ею работу.

И, наконец, эти соображения, устанавливающие отсут­ствие умышленной вины у Семеновых, подкрепляются и тем имеющим самое серьезное значение обстоятельством, против которого также не спорит прокурор, что Семеновы никакой корыстной или иной заинтересованности не имели.

Этот факт делает предположение о соучастии Семеновых в хищении государственного имущества совершенно необос­нованным, предположение это повисает в воздухе, лишен­ное почвы, на которой могло бы вырасти соучастие в тяжком, касающемся экономической основы государства преступлении, грозящем преступнику суровым наказанием.

Вот почему полагаю, что в споре с прокурором я прав. Обманутые Семеновы не могут быть осуждены за соучастие с Любомудровым в хищении государственного имущества.

Однако остается еще серьезный уголовно-правовой воп­рос. Семеновы без умысла, направленного на хищение, бес­корыстно передали Любомудрову тысячу рублей, но деньги эти они получили из кассы главка подложно, за работу, кото­рую они не делали.

Можно ли считать их действия безразличными с точки зрения закона?

Ответ находим в законе.

Подлог предусмотрен ст. 72 и 120 УК нашей республики. Обе эти статьи не предусматривают подлогов, бескорыстно совершенных частными лицами. Такой подлог не является преступлением и уголовно не наказуем.

Стало быть, Семеновы не участвовали ни в хищении, ни в совершении уголовно наказуемого подлога и должны быть судом оправданы.

Этим, казалось бы, я исчерпал свою непосредственную задачу защитника.

Но я не могу и не хочу уйти при оценке поведения Се­меновых от общественного долга защитника, обязывающего

75

меня ответить еще на один, настоятельно требующий разре­шения вопрос.

Можно ли считать соответствующим интересам госу­дарства и общества, справедливым, честным, заслужива­ющим уважения и одобрения поведение Семеновых, по­лучивших подложно из государственного учреждения не причитающиеся им деньги, хотя бы переданные впослед­ствии тому, кому, по их убеждению, они причитались? Конечно, нет.

Такие действия наше общество никогда не сочтет соответствующими нормам поведения советского человека. Семеновы не нарушили норм права, воплощенных в уголов­ном законе, но нарушили нормы морали, которые хотя и не поддерживаются силой государственного аппарата, но под­держиваются силой общественного мнения относительно того, что является правильным или неправильным, справедливым или несправедливым, хорошим или дурным.

Нормы социалистического права и нормы социалис­тической нравственности, отличаясь друг от друга источ­ником силы, принуждающей к их исполнению, связаны, как два ствола одного корня, общим происхождением, прони­кают друг в друга и, находясь между собой в неразрывном взаимодействии, служат одной и той же цели - построению коммунизма.

Эта их общность и тесная связь вытекают из самой при­роды нашего социалистического права и социалистической нравственности, между которыми нет пропасти и которые, наоборот, покоясь на одних и тех же принципах, граничат друг с другом.

Семеновы, несомненно, нарушили нормы нравственно­сти. Может ли защитник, «добру и злу внимая равнодушно», пройти мимо такого рода нарушения и не высказать слов мо­рального осуждения?

Конечно, нет. Не может этого сделать и суд...

Судебный зал - лаборатория, в которой формируется общественное сознание граждан, поэтому здесь громко долж­ны прозвучать слова осуждения неправильных, недопустимых

76

действий Семеновых. Но нарушение норм морали влечет мо­ральное, а не уголовно-правовое осуждение.

Моральную недопустимость своего поведения сейчас понимают и Семеновы.

Семенов сказал: «Виновным себя не признаю, но каюсь в том, что я сделал». Это значит: «Я не нарушал норм уголовно­го закона, а нарушил нормы социалистической морали и в этом раскаиваюсь».

Он и на этот раз, как всю жизнь, сказал правду.

В правде, в труде, в уважении, в любви друг к другу, к людям, к своему государству, не омраченная столкновениями с законом, протекала спокойная жизнь рабочего Гавриила Бо­рисовича Семенова и его жены, скромной служащей Полины Александровны.

И вдруг...

Нет, никогда не забыть им Любомудрова, никогда не из­жить им постигшего их на склоне лет разочарования, никогда не погаснут в их памяти эти тяжкие дни...

Они совершили, и они сознают это, противообществен­ный проступок, но они не совершали преступления. Мораль­ного осуждения они заслуживают, и они его уже получили. Но для их осуждения в уголовном порядке и применения к ним уголовного наказания нет законного основания. Я прошу их оправдать1 .

1 Ивакина Н.Н. Основы судебного красноречия (риторика для юрис­тов): Учеб. пособие -М.: Юристь, 1999. - 384 с.

77

Приложение 6

ГРОМНИЦКИЙ М.Ф. ОБВИНИТЕЛЬНАц РЕчЬ ПО ДЕЛУ О БЫВШЕМ СТУДЕНТЕ ДАНИЛОВЕ

Господа присяжные! Преднамеренное, с целью грабежа убийство отставного капитана Попова и его служанки Марии Нордман, мошенническое присвоение чужой собственности и наименование себя чужими фамилиями - вот совокупность тех преступлении, в которых обвиняется подсудимый и кото­рые подлежат вашему обсуждению. Так как убийство состав­ляет здесь неизмеримо важнейший пункт обвинения, то я нач­ну с этого пункта. Чтобы вы могли лучше судить о личности покойного Попова и дабы вам понятнее стала сама цель пре­ступления, я познакомлю вас с обстоятельствами, предшество­вавшими 1 января.

До 1865 года отставной капитан Попов проживал в Фин­ляндии, где у него были родные и недвижимое имение. В 1865 году он продает свое недвижимое имение и переселяется в Москву. За имение он выручил 23 тысячи рублей. В верности этой цифры удостоверяет и список банковских билетов, най­денный в квартире убитого, и такой же список, присланный его родными. Сами билеты не найдены. Были ли у него на­личные деньги, неизвестно. Но если и были, то немного. В сентябре 1865 года он переселился в Москву и 5 октября по­селился в квартире дома Шелягина. Из переписки с родными, найденной между бумагами убитого, видно, что Москва про­извела на него весьма хорошее впечатление. С удовольствием рассказывает он о московской жизни, о своей уютной квар­тирке; с восторгом отзывается о здешнем театре и, наконец, сообщает, что записался в библиотеку, откуда намерен брать книги для чтения. Вообще из этой переписки можно вывести то заключение, что Москва давно влекла его к себе воспоминаниями, которые он хранил о ней как о месте своего прежнего служения. Не могу не упомянуть также, что родные, до переезда его в Москву, предлагали ему отдать свои деньги под залог домов и земель. Но на это он отвечал им, что счита­ет достаточными для прожития проценты, получаемые им от своих банковых билетов, и отказывается от этого предложе-

78

ния; а потому родные удивляются слухам о том, что он стал заниматься отдачей денег под залог вещей, и полагают, что его кто-нибудь подбил на это не совсем почетное занятие. Из сведений, собранных по делу, можно утверждать положитель­но, что у него не было никаких знакомых в Москве. Если его кто действительно подбил к этому, то это, вероятно, была не кто иная, как кухарка его, Нордман. Ее личность отчасти так­же обрисовывается из переписки. Это была женщина чрез­вычайно домовитая и большая экономка. Попов описывает, как он накупил различные принадлежности хозяйства и в ка­ком она была от этого восторге. С этой женщиной, сорока че­тырех лет, жил Попов в совершенном уединении. И вот 14 января оба они найдены убитыми.

Вы слышали подробный медицинский осмотр, и я не ста­ну повторять памятные вам, без сомнения, подробности кро­вавого дела. Скажу только, что все находившееся в комнатах разбросано было в страшном беспорядке. Следы крови замет­ны были всюду до самой лестницы. Что убийство совершено с целью грабежа, доказывалось тем, что не найдено ни бан­ковских билетов, ни наличных денег. Таким образом, состав преступления был определен вполне. Для следователей пред­стояла трудная задача - открыть, кто совершил убийство. За­дача эта делалась труднее при той особенной обстановке, в которой жили покойные, при отсутствии малейшего указания на какую-либо связь с окружающей их средой. Следов убийца не оставил, кроме крови.

Мы знаем, что следователи преодолели все эти трудно­сти. Мы имеем перед собой образцовое следствие. Сначала же они могли только определить время совершения преступ­ления. Следователи смело определили, что оно совершено 12 января, и притом вечером. Мнение это обосновывалось, во-первых, на стенном календаре, который показывал число 12-е, во-вторых, на показании водовоза, что кухарка ежедневно брала у него ведро воды и что в последний раз она взяла у него воду 12-го, наконец, третьим показанием послужили часы в комнате Попова: эти часы остановились на 6 часах 43 мину­тах. Часы эти были такого устройства, как объяснили пригла­шенные часовые мастера, что их стоило толкнуть, чтобы они тотчас остановились. Таким образом, определен был не толь-

79

ко день, но даже час и сама минута совершения преступле­ния. Мы знаем, что это предположение следователей вполне подтвердилось впоследствии показанием самого подсудимо­го. Далее, следователи определили, что у убийцы непремен­но должна быть ранена левая рука. Вам известны основания этого предположения и насколько оно впоследствии тоже подтвердилось. Наконец, следователи не могли не обратить внимания на две записки, найденные тут, которые подписа­ны были Григорьевым. По книге, в которой записывались зак­лады, оказалось, что Григорьев заложил Попову перстень и билет за № 09828. В книге адресов адрес Григорьева был за­писан. Адрес этот, по справкам, оказался фальшивым. Кроме того, сделаны справки о самой личности Григорьева. Такой личности во всей Москве не оказалось. Все эти данные доз­воляли предположить, что убийца скрывается под именем Григорьева. Кроме того, найдено было письмо Попова к Фел-леру, которое указало на знакомство последнего с убитым, и у него-то добыты первые указания на таинственного обладате­ля перстня. Феллер и его приказчики, в особенности мальчик его, Шохин, заявили, что черты этого господина, которые они описали, врезались в их память. Кроме того, Феллер припом­нил, что это лицо называло себя Всеволожским. Здесь, на су­дебном следствии, подсудимый заподозрил это показание Феллера, утверждая, что этим именем не назывался. Но именно то, что Феллер не сразу припомнил эту фамилию, а лишь че­рез несколько дней, доказывает справедливость его показаний; иначе, кто же мешал ему назвать тотчас же первую, пришед­шую на ум, вымышленную фамилию и кто мог бы уличить его в этом? С тех пор как Феллер и его приказчики дали эти ука­зания и вплоть до 31 марта производились поиски - они про­должались два месяца, - и в это время было заподозрено много личностей, но подозрения оказались несостоятельными.

31 марта было Светлое воскресенье. Зная, что в дни боль­ших праздников больше всего бывает движения на московс­ких улицах, полиция поручила своим агентам и Шохину сле­дить особенно зорко за проезжими. Шохин подметил знако­мое ему лицо, проследил его до квартиры. Оказалось, что это студент Данилов. Он взят был в том самом пальто, в котором

80

был в магазине Феллера. Первоначально замечено было, что у Данилова находятся следы раны на левой руке. По обыску в его квартире ничего подозрительного не нашли, но захватили несколько бумаг, написанных рукой Данилова, для сличения его почерка. На первом допросе Данилов от всего отрекся: он показал, что никогда не знал Попова, никогда не бывал у Фел­лера, никакого перстня не закладывал и Григорьевым не на­зывался, весь день 12 января и вечер провел безвыходно дома. Но полицией собрано уже было тогда против него достаточ­но улик. Случайно узнали о его отношениях к закладчику Ра-миху, имя которого он шепнул своей матери при свидании. От Рамиха узнали, что он приносил оценивать к нему перстень и что у него был заложен билет № 09828. Билет этот, выкуплен­ный у него Даниловым 8 января и заложенный 11 января у Попова, тот самый билет, который оказался похищенным в числе других из квартиры Попова. Записки, подписанные Григорьевым, оказались писанными его рукой. Депутат от университета Должиков заявил следователям о записке, пе­реданной ему Даниловым, в которой он просил заготовить для него свидетелей насчет 12 января. Отец и мать передали о рассказе его насчет происхождения раны на руке. Студент Трусов подтвердил тот же рассказ и, кроме того, сообщил о пятнах на пальто и о том, как они продавали бриллианты. Девица Шваллингер и Малышев, на которых он сослался в подтверждение того, что он был дома, этого не подтвердили. Этого не подтвердили и его родные. Все это я перечислил с тем, чтобы показать вам, какое значение вообще имеют его показания и особенно то, которое он дал 6 апреля. Не подле­жит сомнению, что он был вынужден к этому показанию си­лой собранных против него улик. Ввиду таких улик молчать было невозможно и неблагоразумно. Ему оставалось или со­знаться, или выдумать какую-нибудь историю.

И вот он выдумывает фантастическую историю, в кото­рой сознается в укрывательстве преступления. Я прослежу эту историю шаг за шагом. В этой истории подсудимый говорит, что Феллер советовал ему назваться у Попова Григорьевым. Не говоря уже о том, что это показание совершенно голослов­но, я спрашиваю: с какой целью мог ему Феллер это посовето-

81

вать? Цели тут никакой и придумать нельзя. А между тем из­вестно, что он и прежде менял свое имя; естественнее, стало быть, предположить, что имя Григорьева он сам выдумал. Далее, он говорит, что Феллер знал его адрес. Но в таком слу­чае зачем же он скрывал его два месяца, тогда как мальчик его же магазина послужил главным агентом в долговременных поисках за подсудимым? Если Феллер, по предположению подсудимого, не мог этого сделать прямо, то неужели ему труд­но было в течение двух месяцев так или иначе намекнуть по­лиции на место жительства Данилова? Стало быть, и это его показание голословно и невероятно. Затем он говорит, что он оставил свой старый шарф у Феллера по предложению пос­леднего. Но из сведений, собранных следователями, извест­но, что подсудимый имел привычку оставлять старые вещи в магазине, где он покупал новые. Так, он в магазине «Амстер­дам» тоже оставил раз свой старый шарф, у сапожника он ос­тавил свои старые сапоги. Конечно, все это мелочи, но эти мелочи и важны, как указание на степень искренности его показаний. Перехожу к более важным его показаниям. 8 янва­ря он встретился с Феллером в клубе и просил будто бы его посредничества для пятипроцентного билета. Билет этот будто бы поручила ему выкупить у Рамиха Соковнина. Соковнина ему этого не поручала, но, как бы то ни было, билет у него был, и ему понадобилось заложить Попову. Спрашивается, зачем он показывал его Феллеру? Это уже не бриллиантовая вещь, которую тот мог оценить высоко к его выгоде. Попов знал курс билетов не хуже Феллера. К чему тут посредниче­ство Феллера? Мы знаем, что он и прежде бывал у Попова и был с ним знаком. В доказательство, что билет заложен Попо­ву не им, а Феллером, он указывает на то, что о залоге перстня он дал Попову расписку под именем Григорьева, а насчет би­лета никакой расписки не найдено. Но у Попова в книгах нет расписок ни одного из тех лиц, которые ему закладывали вещи: в его квартире только и найдена единственная расписка на­счет перстня. Попов все заклады записывал в особую книгу, и в этой книге под 11 января собственной рукой Попова запи­сано, что билет за № 09828 заложен ему Григорьевым. Далее, 11 января будто бы Феллер назначил ему быть 12 января у Попова. Но в книге клуба в числе гостей Феллер в этот день

82

не значится. Клубовская книга должна в этом случае служить для нас полным доказательством. Феллер в этот день в клубе не был; пусть подсудимый докажет мне противное! Для какой цели звал его Феллер к Попову на 12-е число и зачем он туда поехал, решительно неизвестно. Сам же он говорит, что Фел­лер вручил ему 100 рублей. Неужели Феллер только для того назначил ему приехать, чтобы он получил от Попова еще не­сколько рублей, следовавших по курсу? Остальные билеты, которые он намеревался будто бы тоже перезаложить от Ра-миха Попову, в руках его еще не были. Я решительно не вижу, зачем ему было отправляться 12 января к Попову, а между тем надобность ехать к Попову, по-видимому, настояла большая, так как он оставил даже сестру свою одну вечером на Кузнец­ком мосту, и она возвратилась домой одна. 12-го вечером он приехал, нашел дверь отворенной, ступил в комнату, увидел на полу труп женщины, и тут на него набросились убийцы и т.д. Не говоря уже о том, что немыслимо, чтобы убийца, со­вершая преступление, оставлял все двери отворенными, мы имеем неопровержимое доказательство, что убийца отпирал изнутри двери, когда выходил: об этом свидетельствуют крю­чок на внутренней стороне косяка наружной двери и ручка второй двери, обагренная кровью. Это первая несообразность. Вторая несообразность в его показании та, что он, вступив в комнату один шаг, тогда только заметил труп убитой женщи­ны. Ему доказали, что если дверь была отворена, как он гово­рит, то он не мог не заметить трупа, находясь еще на лестни­це. Я от себя могу удостоверить, что это действительно так. Я был в квартире Попова и убедился, что внутренность первой комнаты видна вся еще с лестницы, потому что голова чело­века, стоящего на шестой или седьмой ступени лестницы, сверху вниз, приходится в уровень с полом комнаты. Заметив и эту несообразность, подсудимый здесь, на судебном след­ствии, уже изменяет свое показание и говорит, что он не по­мнит, вошел ли он в комнату или нет, и что заметил только какую-то темную массу. Все эти изменения в каждой из под­робностей того чистосердечного показания, той «исповеди», как он сам выразился, на которую он решился наконец 6 апре­ля, сами по себе уже составляют сильную улику против под­судимого. Но он не ограничился упомянутыми изменениями.

83

Он показал, что, когда он вступил в комнату, из спальни выс­кочил человек и бросился на него с кинжалом, нанес ему рану в руку и затем он стремглав бросился вниз и выбежал на ули­цу. Ему было доказано, что если бы он сделал хотя бы один шаг в комнату, то человек, выскочивший из соседней комна­ты, тем уже отрезал бы ему всякое отступление. Заметив, что это невероятно, он изменил и это показание. При предвари­тельном следствии он сказал, что получил вторую рану, ко­торая пробила будто бы насквозь его руку, от убийцы, следо­вавшего за ним по пятам. Ему доказали, что это невозможно, что убийца, следовавший по пятам, намеренно или ненаме­ренно, мог нанести ему рану во всякую часть тела скорее, чем в руку. Он изменил эту подробность. Он сказал далее, что по­лучил удар кинжалом и в пальто, и указал место удара, впос­ледствии будто бы им зашитое. При тщательном осмотре паль­то никакого зашитого места не оказалось. Он сказал, что бе­жал вниз стремглав, придерживаясь раненой рукой за стену. Ему доказали, что в двух местах на лестнице он должен был остановиться, что доказывается большим количеством крови, найденным в этих местах. Этот пункт он оставил без разъяс­нения. Он выбежал на улицу, пробежал пространство в 75 шагов и во все это время не кричал и не звал на помощь, хотя был всего девятый час вечера, сел на извозчика и уехал до­мой. Теперь он говорит, что, может быть, и кричал. Новое из­менение того чистосердечного показания, которого он дер­жался несколько месяцев. Что значит восклицание: «А, это вы!», которым будто бы встретил его неизвестный убийца? Стало быть, его ожидали у Попова? Какая связь между Попо­вым и Даниловым, чтобы убийцы знали наперед, что он бу­дет? Если же его нарочно туда послали, как хочет намекнуть подсудимый, то я опять спрашиваю: для какой цели? Неужели для того только, чтобы иметь свидетеля убийства? А если убий­цы не знали, что он должен прийти, то как оказались отво­ренными двери и что в таком случае означают слова: «А, это вы!», обращенные, по-видимому, к знакомому человеку? На­конец, как мог он убежать от убийц, которым помешал в их деле и которые никак не могли надеяться, что он выбежит молча на улицу, сядет на извозчика и уедет спокойно домой? Но самое трудное объяснение предстояло подсудимому отно-

84

сительно билета. Вам известно, что билет этот, выкупленный им 8 января у Рамиха, был им заложен 11 января у Попова и им же 15 января снова заложен у Юнкера.

Ему не оставалось ничего более, как выдумать новую ис­торию, и он сочинил историю невероятную, немыслимую. Здесь он отказывается от этой истории, а он не раз напирал в своем чистосердечном показании именно на этот рассказ об анонимных письмах. Таких писем, утверждает он теперь, он не получал, а билет получил в запечатанном конверте днем, на улице, от неизвестного человека, который на вопрос его, что это такое, отвечал: «Увидите». На предварительном следствии он не так рассказывал, там неизвестный быстро пробежал мимо него, сунул ему конверт и исчез, не говоря ни слова. Распечатав конверт, рассказывает далее подсудимый, и найдя в нем свой пятипроцентный билет, он ужасно смутился. Но в чем же вы­разилось это смущение? В том, что он в тот же день заложил билет у Юнкера... Данилова спросили, носил ли он перчатки. Он сказал, что носил постоянно, 12 января на левой руке его надета была перчатка и что, вероятно, она спала с руки во дво­ре. Но, во-первых, невероятно, чтобы перчатка спала с руки его от нанесения в нее раны, а во-вторых, перчатка эта ни в квартире Попова, ни во дворе не найдена. Я полагаю, господа присяжные, что я опровергнул во всех частях то чистосердеч­ное показание Данилова, которым он старался отстранить от себя обвинение в убийстве, хотя и сознавался в его укрыва­тельстве. Теперь я исчислю более положительные доказатель­ства того, что убийца именно он, и никто другой.

Прежде всего уликой против него является его карандаш­ная записка, подписанная именем Григорьева, которая найде­на у Попова. Подсудимый отказывается от этой записки, по­нимая всю важность этой улики. Но после показаний экспер­тов и товарища его, Трусова, для вас, господа присяжные, не может быть никакого сомнения в том, что записка эта писана им. Почему он так упорно отказывается от нее? Очень просто: ему хочется доказать, что он всего три раза был у Попова и что, стало быть, никаких особенных отношений у него к По­пову не было. Записка прямо уличает его в противном и, кро­ме того, уличает его еще во лжи перед Поповым насчет поез­дки в Тулу, которая для чего-нибудь да понадобилась же ему.

85

Что кроется под лживым содержанием этой записки, нам не­известно. Можно только заключить, что она писана незадол­го до убийства Попова, иначе она затерялась бы. На более близкие отношения к Попову и более частые посещения его указывает и то, что тот же Григорьев заложил Попову еще ка­кую-то пару серег, серьги эти также не оказались между веща­ми Попова. Стало быть, одно из двух: или убийца похитил вместе с перстнем и серьги, или мнимый Григорьев их выку­пил прежде; значит, он был у Попова еще лишний раз. Это первая положительная улика. Второй уликой я считаю запи­рательство подсудимого до 6 апреля и то, что он изменял свой почерк. 6 апреля он дал наконец свое «чистосердечное» пока­зание, которое я разобрал перед вами. Если Данилов виновен только в укрывательстве, то почему же его показание до такой степени опровергается в мельчайших подробностях? Я пони­маю, что виновный в укрывательстве может долго не доно­сить о нем, не доносить до тех пор, пока главные преступни­ки не открыты и он сам не уличен в укрывательстве. Но, раз сознавшись в укрывательстве, виновный в нем, из собствен­ного интереса, постарается раскрыть преступление во всей его целости, чтобы тем облегчить меру следующего ему наказа­ния. То ли сделал Данилов? Вот почему я смело выставляю его показание 6 апреля как третью улику против него. Далее, уликой служит рана на левой руке Данилова. 18 января следо­ватели сделали заключение, что у убийцы должна быть ране­на левая рука. Через два с половиной месяца подсудимый аре­стован, и на левой руке оказались явственные следы двух ран. Сверх того у него найдены царапины на правой руке; вы слы­шали объяснение, данное Даниловым насчет происхождения этих царапин, а также и то, как эксперты оценили достовер­ность его объяснений. 15 апреля делали сличение, и шрам на ладони его левой руки пришелся как раз против пятна на руч­ке двери. Между вещами Попова не оказалось только тех ве­щей, которые были заложены Григорьевым, да еще перстня Беловзора. Понятно, что убийца не взял прочих вещей, пото­му что похищенные вещи могут всегда навести на след похи­тителя. Но мы знаем, что Данилов продал два бриллиантика. Сначала я думал, что эти бриллиантики из перстня Соковни-ной, теперь, судя по описанию этих бриллиантиков, я скло-

86

нен думать, что они из перстня Беловзора. Как ни любопыт­но объяснение происхождения этих бриллиантиков, куплен­ных будто бы у неизвестного мальчика на Театральной пло­щади, еще любопытнее то, что будто бы он, купив их, тут же про них забыл и вспомнил, только когда Трусов просил по­мочь ему заложить вещи. Данилов, вечно нуждавшийся в день­гах, вечно закладывавший свои собственные и чужие вещи, вдруг забыл про такое выгодное приобретение! Известно, что Данилов накупил разных вещей у Феллера рублей на 25. Че­рез три месяца ни одной из этих вещей, кроме шарфа, не ока­залось. Это наводит на мысль, подтверждаемую показаниями Трусова относительно шарфа, что вещи эти уничтожены, что­бы скрыть все знаки его сношений с Феллером. Не могу не указать и на то, что с января Данилов стал тратить больше денег. Правда, эти траты не были очень велики. Но они и не могли быть велики. Я уже сказал вам, что весь капитал Попо­ва заключается в билетах на 23 тысячи, билеты эти были по­хищены, но разменять их было опасно, потому что номера их были тотчас сообщены во все конторы банка. Наличных де­нег у Попова не могло быть много, потому что известно, что, как только он стал отдавать деньги под заклады, он разменял два билета на 600 рублей. Самое большее, что было в квар­тире Попова кредитными билетами, - это 200, много 300 руб­лей, да и то только в таком случае, если перед этим были вы­куплены у него какие-либо из заложенных вещей. Надо пола­гать, что кредитные билеты были у Попова в одной пачке. Об этом заставляет догадываться и окровавленная пятирублевая бумажка, которая, вероятно, была верхней в пачке, и убийца ее бросил. Одним ли совершено убийство или несколькими? Я, со своей стороны, полагаю, что одним. Я думаю так пото­му, что убийство Попова и Нордман совершено в разное вре­мя. Основываясь на драгоценном указании часов, можно с достоверностью сказать, что убийство Попова совершилось в 7 часов, а в 7 часов, как известно, Нордман находилась в апте­ке Кронгельма. А если убийство совершено в разное время, то нет основания предполагать, что его совершил не один. Далее спрашивают, возможно ли, чтобы Данилов, будучи еще так молод, совершил такое зверское преступление. Но мы име­ем ясные доказательства, что он созрел вполне, как умствен-

87

но, так и физически. Мы знаем его уже как жениха, знаем так­же, что с 17 лет он жил жизнью самостоятельной, сам зараба­тывал деньги. Что же касается его нравственности и душев­ной теплоты, свойственной молодости, то какие имеем мы на этот счет указания? У него счастливая наружность и недю­жинный ум. А между тем, где его друзья? Мы знаем только, что в семействе Соковниных он был как жених Алябьевой; он пользовался доверием г-жи Соковниной. Но мы знаем также, как воспользовался он этой доверчивостью. Этот один факт может служить меркой его нравственности.

Господа присяжные! Мое обвинение окончено. Вы, ве­роятно, ждете моего мнения насчет смягчающих обстоятельств. Но не подумайте, что я, как обвинитель, считаю себя обязан­ным говорить лишь о том, что клонится к обвинению. Обви­нение, по моему глубокому убеждению, должно быть прежде всего искренним и добросовестным, а можно ли назвать доб­росовестным обвинение, когда обвинитель сознательно обхо­дит факты, говорящие в пользу подсудимого? Если я умолчал о смягчающих обстоятельствах, то это потому, что их нет в настоящем деле. Правда, подсудимый молод, но я не привожу этого обстоятельства, потому что молодость послужит к смяг­чению его наказания в силу самого закона. С понятием моло­дости мы соединяем обыкновенно искренность и раскаяние, а разве мы замечаем хоть что-нибудь подобное в подсудимом? Вспомните, как совершено убийство, количество ран, нане­сенных убитым, вспомните цель преступления и то, как он вышел к Попову под видом хорошего знакомого; вспомните наконец, как вел он себя на предварительном и здесь, на су­дебном следствии! До тех пор, пока не укажут смягчающих обстоятельств, я буду утверждать, что подсудимый не заслу­живает вашего снисхождения. Я обвиняю его в предумыш­ленном убийстве Попова и Марии Нордман, в мошенничес­ком присвоении денег, принадлежавших г-же Соковниной, и в наименовании себя фальшивыми фамилиями1 .

1 Ивакина Н.Н. Основы судебного красноречия (риторика для юрис­тов): Учеб. пособие -М.: Юристъ, 1999. - 384 с. (237-245).

Приложение 7 УРУСОВ А.И. РЕчЬ В ЗАЩИТУ ВОЛОХОВОЙ

Господа судьи! Господа присяжные! Вашего приговора ожидает подсудимая, обвиняемая в самом тяжком преступле­нии, которое только можно себе представить. Я в своем воз­ражении пойду шаг за шагом вслед за товарищем прокурора. Мы, удостоверясь в существенном значении улик, взвесим их значение, как того требует интерес правды, и преимущественно остановимся не на предположении, а на доказательствах. Ис­кусная в высшей степени речь товарища прокурора, основанная преимущественно на предположениях...

Председательствующий: Господин защитник, я прошу вас воздерживаться, по возможности, от всяких выражений одобрения или порицания противной стороны.

Защитник: Господин товарищ прокурора в своей речи сгруппировал факты таким образом, что все сомнения дела­ются как бы доказательствами. Он озарил таким кровавым отблеском все улики, что мне приходится сознаться, что вы, господа присяжные, должны были склониться несколько на его сторону. Вспомните, господа, что мы два дня находимся под довольно тяжелым впечатлением. Наслоение впе­чатлений, накопившихся в продолжение этих двух дней, не дает нам возможности сохранить ту долю самообладания, ко­торая дала бы возможность строго взвесить все улики и скеп­тически отнестись к тому, что не выдерживает строгого ана­лиза. Господин товарищ прокурора опирается преимуществен­но на косвенные улики. Первой уликой он представляет народную молву. Господин товарищ прокурора говорит, что народный голос редко ошибается; я думаю наоборот. Народ­ный голос есть воплощенное подозрение, которое нередко вредит крестьянину. Почему в настоящем деле народный го­лос является против подсудимой? Труп найден в погребе дома Волохова. Волохов жил несогласно со своей женой, после это­го следует немедленное заключение - она виновна. Почему? Больше некому. Вот народная логика.

Для того чтобы нагляднее понять, что такое народный голос в настоящем случае, необходимо вспомнить существен-

89

ные черты характера действующих лиц. Каков человек был Алексей Волохов? Он был пьяница, во хмелю буянил, бил стек­ла (по осмотру оказалось, что в его доме было разбито до 40 стекол); когда он возвращался пьяным домой, он шумел, но при этом, как показали все свидетели, он стоял крепко на но­гах. Эта индивидуальная черта его имеет весьма важное зна­чение. Замечательно, что никто из свидетелей не подтвердил главного обстоятельства, никто не сказал, вернулся ли Алек­сей Волохов 17 августа домой ночевать, тогда как в два или три часа его видели на улице пьяным. Мы знаем, что он был в этот день несколько раз в трактире. Никита Волохов видел, как он шел по улице с каким-то мужиком пьяный, но он не сказал, что видел его, как он вошел в дом. Если бы было дока­зано, что он ночевал в этот день дома, то это было бы доволь­но сильной уликой против подсудимой, между тем почти по­ложительно можно утверждать, что он не ночевал дома, так как его ближайшие соседи, Никита и Семен Волоховы, непре­менно должны были слышать его возвращение. Член суда, производивший осмотр, удостоверяет, что из половины Се­мена слышен был даже обыкновенный разговор в половине Алексея, а тем более должны были быть слышны шум и кри­ки, без которых невозможно было совершить убийство. Гос­подин товарищ прокурора делает предположение, что Воло­хов был убит сонным, но я полагаю, что делать предположе­ния в таких важных делах мы не имеем никакого права. По мнению эксперта Доброва, подтеки на руках убитого могли произойти от сильного захвата рукой; если допускать пред­положение, то в этом случае возникает сильное сомнение о самом обстоятельстве дела. Относительно показания мальчи­ка Григория я должен заметить, что оно носит на себе явный след искусственности. Вы слышали, господа присяжные, что мальчик признавался, что он действовал по научению дяди; если предположить, что мальчик действовал сознательно, то чем объяснить то обстоятельство, что он от 17 до 22 августа никому ничего не говорил, он бегает свободно по улицам, иг­рает с мальчиками и мать его свободно отпускает.

Остановимся на минуту на предположении, что убийство совершено ею и мальчик видел это, то неужели бы она отпус-

90

тила его на улицу, где каждый мог бы его спросить от отце? Впрочем, остановимся на его показании: он говорит, что ви­дел, как мать его ручкой топора без железа била его отца; по­том он говорит, что видел отца в погребе; ясно, что мальчик смешивает время, он легко мог видеть, как отец его пьяный спал и у него из носу текла кровь, после же он слышал, что отец его найден в погребе. Мальчик явно перемешал собы­тия; выдумкой в его рассказе является только показание его о топоре. Я не могу допустить мысли, чтобы мальчик до такой степени отдавал себе отчет о своих впечатлениях, чтобы так долго помнить о таком событии. Далее, в числе улик товарищ прокурора приводит то обстоятельство, что подсудимая 17 августа ходила ночевать к Прохоровым; он объясняет это ее боязнью оставаться ночевать в том доме, в котором она толь­ко что совершила убийство; но эта улика достаточно опровер­гнута следствием, так как свидетели показали, что она и преж­де ночевала у соседей, когда муж ее возвращался домой пья­ный. 17 августа, видя, что муж долго не возвращается, и думая, что он возвратится пьяный, она уходит ночевать к соседям. Господин товарищ прокурора не допускает того, чтобы она, уйдя из дома, не заперла ворот, но я должен заметить, во-пер­вых, что ей незачем и нечего было запирать,так как у нее в доме ничего не было; во-вторых, раз вышедши из ворот, запе­реть их изнутри невозможно. Вы слышали, что Мавра Егоро­ва ушла ночевать к Прохоровым, дом оставался пустой. Ники­та, бывший в то время ночным сторожем и живший рядом, не мог не знать этого. Никита говорит, что он не помнит, карау­лил ли он 17 августа. Он отрицает драку свою в тот день с Алексеем Волоховым, отрицает даже, что был в тот день в трактире, но мы должны в этом случае более доверять показа­нию трактирщика. Я считал излишним загромождать судеб­ное следствие вызовом трактирщика и других, видевших Ни­киту в трактире. Я не имею права составлять новый обвини­тельный акт, но странным является отрицание Никиты о бытности его в трактире с Алексеем Волоховым.

Затем я должен остановиться на осмотре следов крови, найденной в верхней части дома. Пол в комнате был найден замытым на три квадратных аршина, в пазах пола были най-

91

дены небольшие сгустки крови. Я говорю «небольшие» на том основании, что если бы куски были большие, то они были бы перед вами в числе вещественных доказательств, вместо этих забрызганных кровью щепок, которые лежат перед вами. Из медицинского осмотра мы видим, что у Алексея Волохо-ва вскрыта была полая вена, из которой должно было быть обильное кровотечение; кроме того, Алексей Волохов был человек с сырой, разжиженной кровью, следовательно, кровь должна была вытечь из его тела в огромном количестве; дол­жны были быть крупные фунтовые сгустки крови и тогда не­зачем было бы соскабливать маленькие кровяные пятныш­ки, чтобы представлять их к судебному следствию; тогда нуж­но было бы представить эти большие сгустки. Между тем мы их не видим. Так как наука не в состоянии доказать, какая кровь найдена была в верхней комнате, то не было бы при­чины подозревать непременно, что это кровь человеческая, но, заметьте, что подсудимая сама не отрицает того, что это была кровь Алексея Волохова, и объясняет это кровотечени­ем из носу. Мы не имеем причины не доверять ей в этом случае, тем более, что фельдшер подтвердил, что он ставил банки Алексею Волохову, который жаловался на приливы крови в голове.

Правда, общественное мнение склоняется не в пользу подсудимой. Оно говорит, что подсудимая была злого и сер­дитого характера, но не надо забывать того, что это мнение было высказано тогда, когда в народе уже сложилось убежде­ние в виновности подсудимой, и потому доверять ему впол­не нельзя.

Далее. И товарищ прокурора в числе улик выставляет нравственные качества подсудимой. Признаюсь, я не ожидал, чтобы нравственные качества человека можно было поста­вить ему в вину. Я должен прибавить, что эта женщина де­сять лет была замужем. Имея пьяного мужа, который пьяный буянил, она часто уходила ночевать к соседям. Мудрено ли было в этом случае молодой женщине увлечься, а между тем из показаний свидетелей и из повального обыска мы видим, что она никогда не нарушала долга жены. В доказательство ее нравственных качеств я должен прибавить, что она на поваль-

92

ном обыске никого не отвела от свидетельства о ее поведе­нии. Здесь, на судебном следствии, она требовала, чтобы все свидетели были спрошены под присягой, хотя я накануне за­седания объяснял ей, что свидетелям, спрошенным без при­сяги, дается менее вероятия, но она отвечала мне: «Авось они оглянутся и покажут правду», так твердо она была уверена в своей невиновности. Товарищ прокурора находит, что у Алек­сея Волохова не было врагов, не было причины враждовать против него, но судебное следствие показывает нам, что мог­ли быть причины вражды: он нанимался не раз в рекруты и не исполнял обещания. Кроме того, я должен сказать, что жена Никиты судилась как-то с одним мужиком по вопросу об из­насиловании, что могло подать повод к насмешкам со сторо­ны подсудимой и тем возбудить против нее вражду. Кроме того, для братьев покойного Алексея мог служить предметом зависти дом его. Я не хочу сказать, чтобы для братьев его мог быть интерес убить Алексея, этот интерес мог и не существо­вать, но зато мог быть интерес скрыть преступника. В числе других улик, выставленных господином товарищем прокурора, он указал на то, что Мавра Егорова часто ругала своего мужа, называла его жуликом, мошенником и каторжником. Но кому не известно, что в народе употребляются более резкие руга­тельства, и они не могут давать повода к подозрению соверше­ния преступления. Да и могла ли Мавра Егорова равнодушно смотреть на развратный вид пьяного мужа, который действи­тельно выглядел арестантом. Далее, товарищ прокурора гово­рит, что убийца всегда старается бежать от трупа. Совершенно соглашаясь в этом с товарищем прокурора, я должен заметить, что Мавра Егорова не страшилась быть на погребе, она солила там огурцы и лазила даже в погреб. Если допустить, что Мавра Егорова совершила преступление, то ее нужно признать за ка­кое-то исключение из всех людей. Между тем, если допустить, что убийство совершено было посторонним лицом, то проще допустить, что убийца бросил труп в погреб Волохова. Дом был совершенно пустой, погреб от улицы был в семи шагах - все это очень хорошо мог знать ночной сторож.

Товарищ прокурора замечает, что трудно предположить, чтобы посторонний убийца сходил за мешком, в который по-

93

дожил Волохова. Я согласен, что это трудно, но еще труднее предположить, чтобы был отыскан мешок там, где его не было, а мы знаем, что Мавра Егорова не имела мешка, она даже бра­ла мешок у соседей, когда ей нужно было солить огурцы. Если допустить, что подсудимая, совершив убийство, уничтожила все следы преступления, замыла кровь на полу в верхней ком­нате, то почему же она не замыла пятен крови, оказавшихся на окнах и стенах?

Кроме того, из медицинского осмотра видно, что раны были нанесены тремя родами орудий. Не говоря уже о том, что одному человеку нужно было употреблять три различ­ных орудия для того, чтобы совершить убийство, я замечу, что в доме Волоховых ни ножа, ни шила не было найдено. Что подозрения на подсудимую могли быть, об этом не мо­жет быть и спора, но закон говорит, что для того, чтобы преступление было наказано, оно должно быть несомнен­но, а всякое сомнение должно толковаться в пользу подсу­димой и никак не во вред ей. В настоящем же случае я пола­гаю, что убеждение в виновности подсудимой ни в каком случае не могло у вас сложиться. Тому показанию свидете­лей, что Мавра Егорова не часто ночевала у соседей, я ни в каком случае не могу доверять. Они показывают так потому, что боятся, чтобы не навлечь почему-либо в этом случае на себя подозрения, и показывают так для того, чтобы оконча­тельно отстранить себя от всяких подозрений. Далее, това­рищ прокурора говорит, что подсудимая постоянно клеве­щет на свидетелей; клевещет ли она, я предоставляю судить об этом вам, господа присяжные; я со своей стороны думаю, что большей искренности со стороны подсудимой и желать нельзя. Если вы недостаточно убедились моими доводами, то я должен заявить вам, что случаи судебных ошибок не­редки в уголовной практике. Нужно надеяться, что эти ошиб­ки будут реже и реже. Тем не менее, я не могу допустить, чтобы суд присяжных мог допускать такие ошибки. Вы, гос­пода присяжные, должны постановить свой приговор, ос­новывая его на убеждениях логических, а не формальных.

Господа присяжные, настоящее преступление соверше­но было среди белого дня, между тем Семен Волохов говорит,

94

что он, вернувшись вечером домой, никакого шума в кварти­ре Алексея не слыхал.

Показание Прохорова об ужасе подсудимой, когда она пришла к нему ночевать, ничем не подтвердилось. Я с изум­лением замечаю, что товарищ прокурора в числе улик при­знает слова ее, сказанные Никите, что если ее притянут к суду, то он будет стоять с ней на одной доске. Если прида­вать этим словам значение, то странно, почему же Никита не был привлечен к суду. Я объясняю слова ее так: она хотела этим выразить, что если ее, против которой нет никаких улик, привлекут к суду, то тем более должны привлечь к суду Ни­киту, который был сторожем в деревне и должен знать, кто совершил убийство.

В заключение я должен упомянуть о краже 150 рублей. Мавру Егорову постоянно попрекает сноха тем, что она ни­щая, что муж ее все у нее пропил. Она из досады похищает у снохи деньги, но совесть ее мучит, и она открывается в этом священнику. Она никогда не обвиняла мужа, она прямо гово­рит перед священником, что она, а не муж ее, украла деньги. Тот берет клятву с Семена и его жены в том, что те никому не расскажут о происшедшем. Что же происходит? Вот, господа присяжные, насколько нравственными личностями являются Семен Волохов и его жена. Только что поклявшись перед об­разом, они через полчаса нарушают эту клятву. Предоставляю вам судить, насколько можно доверять этим личностям в их показаниях.

Господа присяжные, я ожидаю от вас строгой правды, строгого анализа. Перед вами женщина, шесть месяцев томив­шаяся под тяжелым обвинением. Девять лет в горе прожила она с мужем, еще худший конец ожидает эту нравственную личность. Невольно преклоняешься перед таким горем1 .

1 Ивакина Н.Н. Основы судебного красноречия (риторика для юрис­тов): Учеб.пособие -М.:Юристъ, 1999.- 384с.(314-318).

95

Приложение 8 ДЕРВИЗ О.В. РЕчЬ В ЗАЩИТУ ВАСИЛЬЕВОЙ

Товарищи судьи!

Моей подзащитной Васильевой предъявлено обвинение в совершении весьма тяжкого преступления - причинении тяжких телесных повреждений, повлекших смерть. Закон пре­дусматривает наказание за совершение таких действий в виде лишения свободы на срок до 12 лет. Если добавить к этому, что покойный Волков - отец подсудимой, то обвинение Ва­сильевой становится еще более страшным.

Именно поэтому задача защиты по данному делу трудна и ответственна, ибо ни в законе, ни в нашем нравственном чувстве нет и не может быть оправдания для отцеубийцы.

Однако я исполняю сегодня свой профессиональный долг с глубоким убеждением в правильности моей правовой и мо­ральной оценки действий Васильевой. Защита не согласна с предложенной обвинением юридической квалификацией со­вершенного ею преступления.

Чтобы вы, товарищи судьи, могли правильно оценить действия моей подзащитной и назначить справедливое нака­зание, необходимо тщательно и непредвзято проанализиро­вать все обстоятельства дела, проследить развитие событий в семье Васильевой, приведших 11-го февраля к трагической развязке. Материалы дела дают нам возможность сделать это с достаточной полнотой.

Мы с Вами выслушали показания подсудимой, рассмот­рели заключения экспертиз, характеристики и другие докумен­ты. Сухое и лаконичное изложение событий в обвинитель­ном заключении дополнилось живыми и непосредственны­ми впечатлениями очевидцев, людей, повседневно соприкасавшихся с семьей Волкова. Перед нами возникла чрез­вычайно яркая картина происшедшего.

Зоя Васильева - молодая тридцатилетняя женщина - была брошена мужем и год тому назад приехала с трехлетним сы­ном в дом к отцу. Она поступила на работу санитаркой в боль­ницу, помогала мачехе вести хозяйство, воспитывала сына. Свой заработок Зоя вкладывала в общий семейный бюджет.

96

Мачеха хорошо относилась к ней, жалела ее. Все было бы нормально в их жизни, если бы не отношение отца. Он был недоволен пребыванием дочери в его доме, считал ее нахлеб­ницей. Часто он упрекал Зою в том, что она не сумела «удер­жать» мужа. Не радовался Волков и внуку, никогда не ласкал его, был с ним хмур и неприветлив.

Волков злоупотреблял спиртным, часто являлся домой пьяный и затевал скандалы с женой и дочерью. Он приди­рался к любому пустяку, требовал полного подчинения себе как «хозяину».

Вы хорошо знаете, товарищи судьи, какое огромное соци­альное зло алкоголизм. Большинство уголовных дел, которые вы здесь рассматриваете, так или иначе возникли на почве пьянства. Многие разводы, выселения из-за невозможного по­ведения в квартирах, прогулы и другие нарушения трудовой дисциплины на работе, мелкое хулиганство - вот что порож­дает алкоголь.

Из скольких семей ушло счастье, сколько детей лишились отцов, сколько людей потеряли человеческий облик из-за не­умеренного употребления спиртного.

Я берусь утверждать, что и сегодняшнее дело возникло на той же ядовитой почве, только подсудимая и потерпевший поменялись местами. Именно поведение покойного Волкова создало ненормальную обстановку в семье, породило то пси­хологическое напряжение, в состоянии которого ежедневно находились Васильева и ее мачеха. Они жили в постоянном страхе, ожидании того, что должно случиться что-то непоп­равимое. Часто бывало, что, желая оградить себя от пьяных выходок Волкова, женщины с ребенком уходили из дома, но­чевали у соседей. Им было хорошо известно, что лучше не попадаться Волкову под горячую руку. Не раз и не два им при­ходилось стыдливо скрывать от сослуживцев и соседей полу­ченные синяки. А ведь иногда дело доходило и до более серь­езных вещей - Волков брался за топор и лопату... Женщины терпели - все-таки Волков - муж, все-таки отец. Но в них рос­ло чувство отчаяния, а это чувство опасное - оно не всегда бессильно, иногда оно заставляет браться за оружие!

Трагедия, происшедшая 11-го февраля, была подготовле­на поведением Волкова в течение длительного времени. Если

97

бы он вел себя по-другому, вероятно, реакция Васильевой была бы не такой острой. Она боялась отца, знала, что от него мож­но ждать чего угодно, была психологически подготовлена к насилию. Насилие породило насилие!

Вечером в этот день Волков пришел домой в состоянии сильного опьянения. Он затеял скандал с женой и дочерью, занимавшимися на кухне хозяйственными делами. Он выска­зал недовольство тем, что жена готовила корм для скотины, а на него не обращала внимания. Криком и руганью он сам взвинчивал себя, стал бросать на пол разные предметы. Жена сказала Волкову, что он пьян, мешает им заниматься делом, пусть идет в комнату и ложится. Ах, он, хозяин, мешает, ну, тогда держись... Волков схватил с плиты ведерный бидон с кипятком. К счастью, жене удалось отскочить, и на ее лицо и руки попали только брызги кипятка. От боли она закричала. Бидон остался в руках у Волкова.

Васильева не знала, осталась ли еще вода в бидоне, не знала, войдет ли на кухню привлеченный шумом и криком ее маленький сын. Она видела бидон в руках отца, она слышала крик ошпаренной мачехи, она знала, что отец может продол­жать буйствовать. Ее охватил страх за своих близких, за себя. Она должна была защищаться, защищать других. Она, по ее собственным словам, не помнила себя.

Вот в каком состоянии находилась Васильева, когда схва­тила стоявшую у плиты кочергу и нанесла ей отцу два удара по голове.

По существу, товарищи судьи, все рассказанное мною сей­час о событиях, приведших Васильеву к совершению преступ­ления, не отрицает и представитель государственного обви­нения. Вы помните, что, обосновывая свою просьбу об опре­делении подсудимой минимального наказания по части второй ст. 108-й УК РСФСР - 5 лет лишения свободы, говоря о смягчающих ответственность обстоятельствах, прокурор ссы­лается на эти же факты.

Обвинение считает, говорил вам прокурор, что своим поведением покойный Волков убил в дочери естественное чувство любви и лишился ее уважения. Но эти чувства, по­лагает обвинитель, вытеснила ненависть, которая только жда-

98

ла удобного момента, чтобы открыто проявиться, которая, по его образному выражению, «шла рука об руку с местью».

Из этого делается вывод, что Васильева подняла руку на отца с радостью, что представился случай. Не было якобы ре­альной угрозы жизни и здоровью подсудимой, ее близким, поскольку Волков сразу выплеснул весь кипяток и стал после этого вполне безопасен. Его не бить надо было, а успокаи­вать, уговаривать.

Во всяком случае, утверждает обвинитель, если еще мож­но как-то объяснить нанесение первого удара кочергой, то уж во втором не было никакой необходимости. Именно этот вто­рой удар свидетельствует об умысле Васильевой.

Я уверен, товарищи судьи, что говорить так - значит не понимать психологического состояния подсудимой в момент нанесения ударов, более того, значит не понимать психологи­ческого механизма внезапного возникновения сильного душев­ного волнения, вызванного насилием или тяжким оскорбле­нием со стороны потерпевшего. Да, вопрос о возникновении такого состояния, именуемого медицинской наукой физиоло­гическим аффектом, один из сложнейших в теории и практике уголовного права, здесь возможны ошибки. И я полагаю, что прокурор призывает вас совершить ошибку, закрыть глаза на явные признаки аффективного состояния Васильевой.

Обвинение утверждает, что Волков сразу выплеснул весь кипяток и не представлял поэтому больше опасности для на­ходившихся на кухне женщин. Этим обосновывается вывод, что Васильева действовала из мести, что необходимости в за­щите не было. С этим невозможно согласиться. Я допускаю, что, испугавшись содеянного им, испугавшись крика жены, покойный прекратил бы буйство. Сейчас трудно ответить на этот вопрос. Но могло быть и по-другому, он вполне мог про­должать свои действия, как неоднократно это делал во время пьяных дебошей. Для этого были все возможности - на кухне находилось много предметов, подходящих вполне для учине-ния расправы над женщинами. В руках у него был горячий бидон - тоже достаточно грозное оружие, а то, что он уже успел сделать, давало основания считать, что пьяному буй­ству нет предела. Именно так думала Васильева, и ее нельзя

99

не понять. Не могла она в то время знать, что в бидоне не осталось больше кипятка.

Перед вами, товарищи судьи, столкнулись две точки зре­ния на события 11-го февраля, две оценки их. От того, какую из этих оценок вы признаете правильной, зависит юридичес­кая квалификация совершенного Васильевой преступления. Если вы согласитесь с обвинением, что Васильева действова­ла умышленно, значит, предложенная органами предваритель­ного следствия квалификация содеянного по части второй ст. 108-й УК РСФСР правильна.

Я же убежден в истинности своей точки зрения и прошу вас согласиться с ней. Я считаю, что поведение Волкова на протяжении всех последних месяцев, его издевательства и насилия над домочадцами подготовили психику Зои Василь­евой к происшедшему вечером 11-го февраля взрыву. Испы­танные ею в тот день страх, гнев и возмущение действиями отца вызвали сильнейший психологический «разряд» - аффект.

Нельзя, как это делает обвинение, искусственно разрывать действия, следовавшие одно за другим практически мгновен­но; нельзя объяснять нанесение первого удара страхом и вол­нением, а второй объявлять умышленным. Находясь в состоя­нии сильного душевного волнения, человек не может точно соразмерить свои поступки с объективной необходимостью. Именно поэтому наш закон выделяет преступления, совершен­ные в состоянии аффекта, и предусматривает за них значитель­но более мягкие наказания, чем за совершенные умышленно. Содеянное Васильевой подлежит квалификации по ст. 110-й УК РСФСР, устанавливающей ответственность за нанесение тяжкого телесного повреждения в состоянии сильного душев­ного волнения, внезапно возникшего и вызванного насилием или оскорблением со стороны потерпевшего.

Наш уголовный закон, товарищи судьи, будучи выраже­нием социалистического гуманизма, требует от вас учета всех смягчающих обстоятельств. В этом деле я вижу целый ряд та­ких обстоятельств.

Ст. 38-я УК РСФСР предусматривает в качестве одного из наиболее существенных смягчающих ответственность виновного обстоятельств совершение преступления при защите от обще-

100

ственно опасного посягательства, хотя и с превышением преде­лов необходимой обороны. Нет сомнения, что в данном случае налицо это смягчающее обстоятельство. Действия Волкова были общественно опасны, защищаться было необходимо.

Огромное значение для определения степени обществен­ной опасности лица, совершившего преступление, имеет его поведение во время следствия и суда, его отношение к соде­янному. Изворачивается человек, лжет, пытается уйти от на­казания - одно, раскаивается, правдиво обо всем рассказыва­ет - совсем другое. Это всегда учитывается судом.

Я хочу обратить внимание на предельную искренность моей подзащитной, ее чистосердечное раскаяние и готовность понести наказание за совершенное преступление. Вы, конеч­но, помните, что мачеха Васильевой, желая спасти ее от от­ветственности, показала на первом допросе неправду. Она рассказала, что муж ее в пьяном виде упал на плиту и разбил голову об ее угол. Васильева не пыталась воспользоваться этой ложью - она с самого начала говорила только правду, не пы­талась ничего скрыть. Подсудимая тяжело переживает случив­шееся, глубоко подавлена совершенным ею преступлением. Ей очень жалко отца, но на вопрос, могла бы она вновь посту­пить так же, если бы все повторилось, она откровенно отве­чает, что, вероятно, могла бы. Такая правдивость подкупает. Остается только пожелать, чтобы жизнь не ставила больше мою подзащитную в такое тяжелое положение.

Вы тщательно исследовали сегодня, товарищи судьи, жизненный путь Васильевой. Мало было в нем радостных событий, жизнь не баловала ее. Она выросла в трудных усло­виях военных и первых послевоенных лет, не получила дос­таточного образования, обманулась в муже, не видела сочув­ствия со стороны единственного близкого человека - отца. Но она не озлобилась, осталась простой и скромной жен­щиной, о которой никто не мог сказать ни одного худого сло­ва. Васильева никогда в жизни не преступала закон. В харак­теристике из больницы отмечается, что работала Васильева исключительно добросовестно, ровно и ласково относилась к больным. Соседи говорят о ней как о труженице, приветли­вой и спокойной женщине, хорошей матери. Какое потрясе-

101

ние должна была испытать она, как должна была бояться отца, чтобы осмелиться поднять на него руку!

Есть в событиях этого дела еще одно обстоятельство, о котором я не имею нрава умолчать. Тягостное, неправдопо­добное, но, увы, имевшее место. Я имею в виду отношение медицинских работников станции «скорой помощи» к выпол­нению своего профессионального долга.

Вечером 11 -го февраля к Волкову вызвали «скорую помощь». Приезжала машина, врач осмотрел раненого. Да, он был пьян, да, он ругал медиков и мешал им исследовать повреждения, утверждая, что ничего с ним особенного не случилось. Все это так... но проглядеть проникающую рану костей черепа врач не имел права. Не имел права оставлять без помощи тяжело ра­ненного человека, не имел права предлагать ему самому явить­ся утром на осмотр. Врач ввел в заблуждение родственников Волкова, создав у них впечатление, что потерпевший действи­тельно никаких опасных повреждений не получил.

Судебно-медицинская экспертиза, отвечая на вопрос о шансах на жизнь Волкова при условии оказания ему своевре­менной помощи, ответила, что, хотя благополучный исход при травмах такого типа гарантировать нельзя, были все основа­ния надеяться на выздоровление потерпевшего.

Таким образом, ответственность за трагический исход ло­жится в определенной степени и на представителя самой гуман­ной в мире профессии! Я считаю, что необходимо вынести час­тное определение по этому вопросу, мимо этого пройти нельзя.

Заканчивая свою речь, я хочу выразить уверенность в справедливости того приговора, который вы вынесете моей подзащитной. Она должна быть на свободе, она должна забо­титься о своем малолетнем сыне, воспитывать его. Мера ее вины не столь значительна, чтобы была необходимость на­правлять ее в исправительную колонию. Я прошу вас, това­рищи судьи, определить Васильевой по ст. 110-й У К РСФСР наказание, не связанное с лишением свободы1 .

1 Ивакина Н.Н. Основы судебного красноречия (риторика для юрис­тов): Учеб. пособие -М.:Юристъ, 1999.- 384с. (331-336)

102

Приложение 9

ОБНИНСКИЙ П.Н. ОБВИНИТЕЛЬНАц РЕчЬ ПОДЕЛУКАчКИ

Господа присяжные заседатели! 15 марта 1879 года, ве­чером, в меблированных комнатах Квирина на Басманной был убит выстрелом из револьвера бывший студент Медико-хи­рургической академии дворянин Бронислав Байрашевский. Убийство совершено в номере студента Гортынского в то вре­мя, когда у него собирались товарищи и знакомые; между ними находилась девица Прасковья Качка, тут же сознавшаяся в этом убийстве, но объяснившая, что открыть причину убийства она не желает.

Предварительным следствием было между прочим обна­ружено, что Качка и Байрашевский познакомились в Москве еще в 1878 году. Почти одинаковый возраст, общая цель -подготовить себя к предстоящей деятельности научным об­разованием, наконец, совместное жительство на общей квар­тире - все это не могло не способствовать к сближению мо­лодых людей. Научные занятия шли без всякого руководства, без достаточной к тому подготовки и потому, вместо желае­мой цели, привели к совершенно иному результату; моло­дые люди полюбили друг друга.

Зародившись в дружбе, любовь эта скоро, в Качке по край­ней мере, перешла в страсть: обещание Байрашевского женить­ся на Качке давало полный простор такому чувству. По отзы­вам свидетелей, Качка перестала заниматься, появились пере­мены в характере, привычках, и она, видимо, находилась под гнетом какого-то страстного беспокойного влечения, с резки­ми переходами от беспредельной веселости к мрачному настро­ению, как это часто случается у влюбленных. Байрашевский, напротив того, начал заметно охладевать к Качке, избегал даже встречаться с ней, откладывал свадьбу и т.п. - и это уже после того, когда взаимные отношения их достигли того предела, за которым подозревалась возможность сделаться матерью.

В этом периоде их взаимных отношений, когда страстное чувство Качки достигло своего высшего напряжения, Байра-

103

шевский изменяет ей и становится женихом другой девушки, ее же подруги - Ольги Пресецкой, которая также одновремен­но жила и занималась с ними в общей квартире.

Сначала только подозревая измену, но вскоре затем убе­дившись в этом, Качка начинает жестоко страдать, ищет вы­хода в мысли о самоубийстве, решает покончить и с Байра-шевским, покупает револьвер, но еще колеблется в своем ре­шении. Через неделю, именно 15 марта, узнав о приезде из Петербурга Ольги Пресецкой, с тем чтобы ехать с Байрашевс-ким к родителям его и обвенчаться там, Качка вечером того же дня убивает Байрашевского в то время, когда все окружаю­щие наслаждались ее пением.

Вот и вся история несчастной любви Качки и того траги­ческого исхода, который привел ее сегодня на скамью подсу­димых. Уже из моего короткого рассказа, основанного на бес­спорных фактах судебного следствия, вы, господа присяжные заседатели, могли убедиться, что дело идет об одном из обык­новенных убийств, с обыкновеннейшим мотивом - ревнос­тью, т.е. о деянии хотя и несомненно преступном, но вызван­ном и обусловленном логическим ходом событий, по­следовательным развитием страстей, присущих каждому и умственно здоровому человеку, а стало быть - о деянии пси­хически нормальном.

Не столь ясным и простым представлялось дело преж­де, в начале предварительного следствия: в высшей степе­ни самолюбивая, все еще любящая убитого ею жениха, Кач­ка долгое время не хотела раскрыть причину убийства, ей тяжело было обнаружить поведение покойного, бросить на него тень, сделать ему упрек... Еще тяжелее было ей при­знать, что она, отдавшаяся своему жениху, забыта ради дру­гой, забыта и поругана; ей было больно даже и подумать об этом; понятно, что на первых порах она должна была мол­чать о причине. Это сообщило загадочность делу; подозре­вался болезненный аффект, появились слухи о политичес­кой цели убийства. Следствию удалось, однако, доказать как полнейшую несостоятельность этих обоих предположений, так и раскрыть истинную причину убийства. На это, между прочим, потребовалось много времени, и вот почему мы

104

только сегодня приступаем к судебному разрешению собы­тия, совершившегося ровно год тому назад, - события, столько несложного по своим внешним очертаниям и, кро­ме того, засвидетельствованного собственным сознанием обвиняемой. Зато факт, сначала загадочный, низведен был в область понятных для каждого, того искренне желающе­го, и самых обыкновенных явлений. Доказать это после­днее положение составляет в нашем деле главнейшую пре­обладающую задачу обвинения, так как сама подсудимая и ее защита, как это видно по оконченному судебному след­ствию, стараются, совершенно для меня неожиданно, вер­нуть дело снова в ту туманную сферу, из которой оно пер­воначально возникло.

Для уразумения того, является ли известное деяние сво­бодным продуктом злой воли или совершено оно под гнетом душевной болезни, весьма важно знать повод, вследствие ко­торого возникло первое сомнение относительно умственной состоятельности и свободной воли обвиняемого. Важно это потому, что если повод такой обусловлен каким-нибудь субъек­тивным явлением, обнаруженным в поведении самого обви­няемого, то, естественно, к предположению о его не­нормальном состоянии мы должны отнестись более или ме­нее доверчиво; если же, наоборот, повод этот стоит вне сферы личных явлений из жизни и натуры обвиняемого и возник по чьему-либо стороннему указанию или по излишней, хотя и весьма почтенной в этом случае, мнительности следователей, то такое обстоятельство может иметь значение только тогда, когда возбужденной по такому поводу врачебной экспертизой подозрения эти в чем-либо подтвердятся. Применяя эти об­щие положения к рассматриваемому случаю, мы видим, что повод, благодаря которому возникло сомнение в умственном здоровье девицы Качки, должен быть отнесен не к первой, а ко второй категории; он пришел к нам, так сказать снаружи. Первое сомнение было возбуждено братом подсудимой, зая­вившим следователю о беременности сестры и о развившем­ся вследствие этого ее душевном расстройстве; сомнение под­креплялось долгим и упорным молчанием подсудимой об ис­тинной причине убийства. Но когда стараниями следователя

105

была обнаружена эта причина, когда произведена была вра­чебная экспертиза, то стало несомненным: первое, что заяв­ление о беременности было внушено исключительно чувством братской любви и не имело под собой никакой фактической основы, и второе, что мотивом убийства была не душевная болезнь, а просто ревность. Итак, повод к сомнению, заро­дившись извне, не получил при обследовании никакого подтверждения.

Результатом освидетельствования явилось заключение врачей о полном умственном здоровье и, следовательно, пол­ной способности к вменению. Единственным диссонансом в таком гармоническом соглашении представляется мнение врача Державина. Мнение это, основанное не только на крат­ком, а, можно сказать, на мимолетном наблюдении, поло­жительно опровергается как заключением врача Булыгинс-кого, наблюдавшего ее более месяца и, стало быть, изучив­шего ее природу несравненно основательнее, так и конечным заключением коллегии врачей-экспертов гг. Кетчера, Добро-ва и Гилярова, свидетельствовавших Качку в судебном засе­дании. Оба эти акта были прочитаны на суде, и вы могли убедиться в основательности, всесторонности и вниматель­ности, с которыми отнеслись эксперты эти к своей трудной и сложной задаче. Далеко не таково заключение Державина. Державин в своем заключении совершенно игнорирует фак­тические обстоятельства и говорит лишь о субъективных свойствах обвиняемой, дознанных им из ее же слов; дей­ствительно, если закрыть глаза на отношения Качки к Бай-рашевскому и Пресецкой, на поведение Байрашевского, на его измену, на силу любви Качки и т.д., тогда, пожалуй, мож­но приписать убийство душевной болезни, но уж никак не той raptusmelancolicus, которую нашел Державин. Основные признаки этой болезни, как определяют их Маудсли и Крафт-Эбинг, таковы: «Наступлению помешательства с наклоннос­тью к убийству или самоубийству предшествует обыкновен­но мрачное состояние духа с бредом или без бреда, убийство совершается под влиянием угнетения, вызванного ложны­ми убеждениями, вдруг, при каком-нибудь незначительном поводе; больной впадает в бешенство, совершенно не знает,

106

что делает в это время, и приходит в ужас, когда впослед­ствии узнает об этом» (Маудсли, доктор и профессор. Ответ­ственность при душевных болезнях,стр. 241).

«Аффект появляется столь внезапно и с такой напряжен­ностью, что во время припадка утрачивается не только созна­ние и рассудительность, но даже и память. Образ действий при raptusmelancolicusимеет особый механизм, с которым необхо­димо познакомиться, чтобы не смешивать его с другими состо­яниями: больной никогда не стремится к достижению какой-либо объективной цели, а лишь к внешнему выражению того, что тяготит его сознание; в образе действий такого больного никогда не бывает плана, целесообразности, а, напротив, боль­ной действует как слепой, как бы конвульсивно; он не довольст­вуется, например, убийством своей жертвы, а калечит ее са­мым жестоким отвратительным способом; иногда больной пре­достерегает окружающих; если же приступ быстр, то за ним следует слепое, бессознательное неистовство» (Крафт-Эбинг, доктор. Начала уголовной психологии, стр. 63-64).

Ничего подобного никто - ни врачи, ни свидетели убий­ства - в Качке не наблюдали; поступок ее, как это мы видели, далеко не бесцельный; убийство совершено без всяких жесто-костей, память и самосознание полнейшие, неистовства по совершении убийства никакого и т.д.

Насколько Качка обладала сознанием в момент убийства и чутко относилась даже к мелочным событиям, видно из двух доказанных следствием явлений, из которых одно пред­шествовало убийству, а другое за ним следовало: за два часа до выстрела Качка вручает свидетелю Малышеву прочитан­ную на суде записку свою о брате и домашних своих распо­ряжениях, а тотчас после убийства, по поводу чьего-то сме­ха, иронически замечает, что она доставила своим поступ­ком кому-то удовольствие.

Мысль об убийстве зрела и развивалась в долгом, хотя и мучительном, процессе нравственного страдания обвиняемой; она зародилась в измене Байрашевского, а не в каких-нибудь «ложных убеждениях» и разрешилась 15 марта, когда приеха­ла его новая невеста Пресецкая и когда Качка, в последний раз перед разлукой навеки, видела своего бывшего жениха; в

107

этих последних обстоятельствах, пожалуй, можно допустить внешний толчок, ускоривший развязку, но разве это может лишить факт его осмысленной причины, сознательного сти­мула, логически подготовленного рядом событий мира дей­ствительного, помимо всякой деятельности воображения, миража «ложных убеждений», аффекта и т.п. Где же тут raptusmelancolicus? Что касается указаний Державина на пьянство отца Качки, о чем говорит и ее мать в своем показании, то и отсюда невозможно вывести какого-либо заключения о нрав­ственной болезненности дочери их Прасковьи Качки, так как у тех же родителей, кроме нее, были дети: Александр, Влади­мир, Анна и Елизавета; все они умственно совершенно здо­ровы; отчего же пьянство отца отразилось бы только на од­ной Прасковье Качке?

На предложенный мною по этому поводу вопрос эксперт Державин мог возразить только то, что в семействе Качки за­пой отца отразился, кроме Прасковьи Качки, и на сестре ее Анне физическим уродством; но вы помните, господа при­сяжные заседатели, что об этом уродстве показывала мать ее, г-жа Битмид, и причину его объяснила случайным обстоятель­ством - падением или ушибом.

Врач Левенштейн вовсе не наблюдал Качку, и поэтому его заключение уже чисто теоретического свойства. Чтобы дока­зать вам всю его несостоятельность в этом отношении, а так­же чтобы помочь вам в уяснении психической стороны дела и того значения, какое может иметь для суда врачебная экс­пертиза вообще, мне необходимо привести, хотя и в выдерж­ках, мнения нескольких научных авторитетов в занимающем нас вопросе.

«Ни в одном из случаев, требующих вмешательства су­дебного врача, - говорит Шайнштейн (см.: Руководство к изу­чению судебной медицины, пер. Чацкина, стр. 663—664), -для него не бывает так близка возможность преступить черту своей компетентности, как при исследовании умственного состояния с целью определить, находится ли данное лицо в здравом уме или нет; ибо, высказывая свое мнение, он тем самым высказывает и свое личное суждение о том, можно ли этому лицу вменить данное действие его как свободное и со-

108

знательное. А между тем решение этого последнего вопроса, как по здравой логике, так и по точному смыслу большей час­ти законодательств, принадлежит не врачу, а судье. Ни в од­ном отделе судебной медицины не было поэтому более бес­плодных теоретических рассуждении и ни к чему не ведущей полемики, как в судебной психиатрии. Задача врача душев­ных болезней ограничена представлением судье возможно полной картины физического и нравственного состояния об­виняемого и объяснением, какое влияние то или другое могло иметь на его образ действий вообще. Дальнейшую же оценку этих фактов врач представляет судье; притом к сфере компетентности врача относится только часть тех душевных состояний, которыми исключается вменяемость, - именно одни душевные болезни; все же другие условия, как-то: недо­статочное воспитание, заблуждение, страсти и нравственные потрясения в качестве общепонятных психологических момен­тов, подлежат оценке судьи».

«Решение вопроса о вменяемости, - говорит Миттер-майер, - принадлежит исключительно судье или присяж­ным, а врачи должны доставить им только сведения, даю­щие возможность решить этот вопрос или облегчающие это решение».

«Не всякое видоизменение умственной деятельности, происшедшее вследствие болезненного состояния, возможно бывает признать душевной болезнью; болезненное расстрой­ство умственной деятельности в конкретном случае еще не безусловно влечет за собой признание того, что действия боль­ного находились под влиянием такого расстройства, исклю­чающего свободное определение воли, и несомненно, что не все действия душевнобольных носят отпечаток душевных их страданий» (Скржечка, доктор и профессор. Душевные болез­ни по отношению к учению о вменении).

«Нет ни одного симптома расстройства умственной дея­тельности, который бы исключительно был свойством душев­ной болезни и не встречался бы в нормальном состоянии. Отдельные лица в умственном отношении бесконечно разно­образны, и нет типа, который мог бы служить нормой умствен­но-душевного здоровья. Судебная антропология вращается

109

исключительно на почве врачебного опыта и наблюдения и не должна ни разрешать вопроса о способности ко вменению, как понятии чисто юридическом, ни теряться в метафизичес­ки спекулятивном исследовании абстрактной свободы воли. Абсолютной свободы воли, в смысле философов, вероятно, не было и не будет; требования же, предъявляемые государ­ством к индивидуальной воле, всегда ограничиваются отно­сительной ее свободой; государство требует от частного лица лишь способности производить сравнительную оценку пред­ставлений и до известной, установленной обществом нормы поступаться чувственными эгоистическими побуждениями в пользу разумных представлений, соответствующих требова­ниям нравственности и государственным законам. Относи­тельно вопроса о том, насколько для судьи обязательно зак­лючение врача, можно положительно сказать, что судье при­надлежит право оценки заключения и он может отвергнуть его. Ввиду столь многих плохих заключений, предъявляемых по настоящее время в судах, было бы весьма неудобно не признавать этого права за судом, но оно должно распростра­няться лишь на формальную правильность, точность и тща­тельность его, а никак не на научную компетентность выво­дов, сделанных врачом» (Крафт-Эбинг, доктор. Начала уголов­ной психологии).

Все только что приведенные мной отзывы известнейших представителей науки сводятся к такому общему выводу, име­ющему прямое отношение к рассматриваемому сегодня делу: судебная психиатрия изобилует бесплодными теоретически­ми рассуждениями; неосновательные заключения врачей очень часто предъявляются в судах; врачебная экспертиза по­этому служит для суда только пособием, пользоваться кото­рым можно лишь с величайшей осторожностью; решение воп­роса о вменении и оценка фактов, послуживших поводом к экспертизе, всецело принадлежат суду, ибо это вопросы исключительно юридического свойства. Условия воспитания, страсти и нравственные потребности (т.е. единственные дви­гатели в убийстве Байрашевского) отнюдь нельзя смешивать с душевными болезнями. Бывают случаи, когда и одержимые такими болезнями могут обладать свободной волей, и потому

ПО

тогда и они даже подлежат вменению за совершенные ими деяния. Вообще для вменения достаточно и относительной свободы воли, так как безусловной не существует. Применяя эти общие выводы к нашему делу, мы получаем конечный и до очевидности простой итог: там, где мнения врачей расхо­дятся, надо отдать предпочтение тому, которое более согласу­ется с выводами из фактов.

Правда, некоторые психиатры допускают возможность болезни и в человеке, действующем, по-видимому, целесо­образно и разумно, т.е. с мотивом, предумышленном, даже скрытностью и т.п., но для этого необходимо, чтобы на та­кую болезнь имелись какие-нибудь указания в жизни и по­ведении субъекта вне совершенного им преступного дея­ния сомнительной вменяемости; таких указаний в биогра­фии Качки, очень подробно и именно с этой целью обследованной, мы не находим. С другой стороны, в этом отношении следует иметь в виду, что все иностранные ко­дексы, на которые обыкновенно такие врачи ссылаются, допускают «неполную вменяемость», а некоторые врачи и юристы просто указывают на сомнительные психические страдания как на обстоятельства, смягчающие вину, и в та­ком случае роль подобных внутренних влияний делается совершенно тождественной с тем значением, какое имеют иногда внешние обстоятельства, например, повод к раздра­жению, вовлечение другим, несовершеннолетие, вынужденность и т.п. обстоятельства, при наличности ко­торых смягчается наказание.

Наконец, существуют мнения, доводящие подобный взгляд до крайних пределов: по мнению некоторых врачей, сумасшедший человек может действовать совершенно так же, как и умственно здоровый; существует так называемая «боль­ная логика», «судорожное сознание»; границ нет, по край­ней мере для современной психиатрии они неуловимы. Что же это значит? Это значит, что и экспериментальное знание имеет свои границы, за которыми вся сумма его сводится к нулю. Но, господа присяжные заседатели, человек обладает свойством более высшего источника, свойством, ему при­рожденным, - разумом, здравым смыслом. Область его на-

111

чинается как раз там, где экспериментальный вывод дает в результате такой нуль.

Итак, обратимся к этой нашей способности и последу­ем ее указаниям, тем более что такое право в данном случае признают за нами, юристами, и приведенные мной меди­цинские авторитеты. Мы видели, что преступление было сознательное, больше - оно совершено лицом, способным, как оказалось по показаниям и переписке его, к тонкому и глубокому анализу личных ощущений и к чуткой воспри­имчивости явлений внешнего мира; мотив, бесспорно до­казанный, - ревность; цель узкая, себялюбивая, выражен­ная формулой: «Если не мне, так никому!»; раскаяние, уг­рызения совести, ясные следы которых мы видели в последующем поведении подсудимой: она мучается, про­сит себе кары, покушается отравиться; наконец, колебания (записка в жандармское управление) и т.п. - вот те несом­ненные очертания, в каких предстает нашему умственному взору страшная, как и всегда, картина убийства, совершен­ного Качкой; очертания эти стройны и гармоничны, они останутся теми же, откуда бы ни вздумалось освещать их, и только близорукому наблюдателю может в них мерещиться нечто иное, чем то, что они изображают в действительно­сти. Преступление в данном случае не представляется яв­лением, стоящим особняком, явлением, как бы выхвачен­ным из окружающей его сферы предшествовавших и следу­ющих за ним событий, чем-то совершенно им чуждым, как это бывает у сумасшедших. Напротив того, убийство здесь тесно, органически связано со всем тем, что ему предше­ствовало и что за ним следовало. Оно - необходимое звено в этой прочно составленной цепи; разорвать такую живую цепь не в силах никакая экспертиза; прежде чем уверовать в противное, надо отречься от своего собственного разума или умышленно закрыть глаза перед очевидными каждому, победоносно убедительными фактами.

Таким образом, по вопросу о вменении, главнейшему в рассматриваемом процессе, судебное и предварительное след­ствия дают нам такие общие итоги: с одной стороны, предпо­ложение о душевной болезни обвиняемой, возникшее по оши-

112

бочному заявлению брата Качки и затем поддержанное вра­чом Державиным с не менее очевидными для каждого ошиб­ками, разрушается теоретически коллективным заключением врачей-экспертов; с другой стороны, фактические обстоя­тельства, доказанные следствием, - обманутая любовь, рев­ность, разрыв и т.п. - складываются в таком бессомненном для вывода сочетании, что совокупностью своей образуют вполне естественный, для каждого понятный мотив преступ­ления. Оба эти различными, совершенно самостоятельными путями достигнутые итога ведут к третьему убеждению в пол­ном умственном здравии подсудимой, а следовательно, и в полной способности ее ко вменению. Так высказалось боль­шинство экспертов, так говорят все до единого обстоятель­ства дела, наконец, так говорит и сама подсудимая; так, сле­довательно, должны сказать и вы, господа присяжные, в сво­их ответах по этому вопросу.

Покончив с психологической стороной процесса, перехо­жу к рассмотрению другого, особо от этой стороны стоящего взгляда, который я рискую встретить в возражениях защиты или в некоторых впечатлениях, вынесенных лицами, призванны­ми участвовать в разрешении дела; взгляд этот, возводимый иногда в теорию, уже не раз проявлялся в известных судебных процессах, и потому мне нельзя оставить его без внимания.

Качка вызывает к себе сострадание: это далеко не зауряд­ная подсудимая; для многих она окружена ореолом романти­ческого трагизма; убийство совершено под гнетом тяжелым, осложняющимся страстной натурой обвиняемой, едва ли не обезумевшей от любви и ревности. Байрашевский вырвал из ее рук счастье, которое она, доверчивая и влюбленная, купила дорогой ценой - ценой своей девственности! Она получила право на месть!

Все это с известной точки зрения так, все это еще под­робнее скажет вам защита... Но вдали от всего этого, в гроз­ном безмолвии смерти одиноко стоит перед вами образ уби­того юноши... Родственники Качки пришли сюда, чтобы вмес­те с моим талантливым противником своими речами и показаниями облегчить участь подсудимой; за Байрашевского никто не явился: его нечего спасать, его никто не подымет из

113

гроба! Мы не видим здесь безутешного горя его родителей, на старости лет потерявших единственного сына; мы не слышим здесь отчаянного плача его невесты, у которой убили жениха чуть не накануне свадьбы! Я один здесь, который говорю от его имени; на мне одном лежит обязанность защищать перед вами его святое право на осуждение убийцы... Он умер с дет­ски беззаботной улыбкой на устах, застывший отблеск кото­рой сохранился на предъявленной Вам фотографии с трупа. Вряд ли у человека с черным прошедшим можно подметить в момент смерти такую улыбку.

Не спорю, Байрашевский виноват перед Качкой. Я пер­вый принял это во внимание при определении степени уго­ловной ответственности в своем обвинительном акте; но разве за такие вины казнят смертью? Если государство в таких слу­чаях не считает себя вправе на такую казнь, то может ли за­щищаться таким правом частное лицо? За что в самом деле погиб Байрашевский? Он изменил своей возлюбленной - в этом виновато его молодое сердце; корыстного мотива изме­ны, мотива, который сделал бы ее отвратительной, здесь не было; было просто сердечное увлечение, с которым 20-лет­ний юноша, быть может, был не в силах и бороться. И вот за это смертная казнь, казнь беспощадная, исполненная публич­но, как бы в назидание окружающим! Вот что сказал бы нам убитый Байрашевский, если бы мог находиться здесь.

К этому я должен прибавить еще следующее: уголовное правосудие преследует двойственную задачу. Кроме наказа­ния преступнику, всякий приговор по каждому делу вообще, а по такому, как сегодняшнее, в особенности имеет воспитатель­ное значение: есть люди, которые прислушиваются к решени­ям гласного суда, сообразуют с ними поведение свое в тех или иных случаях, и если суд представителей общественной сове­сти торжественно и всенародно объявляет, что частное лицо может безнаказанно мстить за обиду даже лишением жизни, то вслед за оправданным преступником всегда готова двинуть­ся целая вереница последователей, рассчитывающих на безнаказанность, - и тогда где и в чем найдется гарантия лич­ной свободы и безопасности? Чем оградится естественное

114

право каждого живущего на продолжение своей жизни? Все это - вопросы высшего порядка, вопросы, перед которыми должна в вашем приговоре склониться и личность подсуди­мой, сколько бы ни вызывала она к себе превратной симпа­тии и малодушного в этом случае сострадания.

Полагая поэтому, что Качка не будет оправдана ни ради ошибочно подозреваемого в ней душевного расстройства, ни ради только что рассмотренных мной столь же ошибочных и еще более опасных социологических соображений, я могу за­няться теперь определением тех границ, в которых считаю справедливым предъявить вам свое обвинение. В этом отно­шении я обязан особенно осмотрительностью ввиду тех после­дних слов, которые записала Качка в протоколе предъявлен­ного ей следственного производства: «Преступно мое про­шлое, бесполезно настоящее - судите беспощадно!»

Я ищу только справедливости и только с этой целью ставлю себе вопрос. К какому именно из предусматривае­мых нашим уложением видов убийства следует отнести со­вершенное Качкой преступление? С первого взгляда казалось бы, что оно является плодом «заранее обдуманного намере­ния», т.е. при обстоятельстве, особенно отягчающем вину. Действительно, мысль об убийстве рождается и зреет в го­лове подсудимой. Задолго до его совершения она покупает револьвер, заряжает его, держит его при себе в вечер убий­ства. Но при внимательном сопоставлении и тщательной оценке всех фактов, рисующих нам внутренний мир подсу­димой незадолго до убийства и в самый момент его совер­шения, нельзя сказать с полной уверенностью, чтобы тут дей­ствовало заранее обдуманное намерение в том смысле, как это понимает наш уголовный закон. Револьвер Качка поку­пает, чтобы застрелить себя. Это объяснение ее не опровер­гается по следствию, и потому мы не имеем основания за­подозрить его искренность. Затем Качка в момент преступ­ления настолько еще, по собственному ее показанию, любила и вместе с тем ненавидела своего бывшего жениха, настоль­ко еще страдала недавней изменой, что намерение убить его могло, скорее, явиться внезапно под влиянием особо угнета-

115

ющих или особо раздражающих нервную восприимчивость условий. Такими условиями в данном случае были: во-пер­вых, известие, полученное за два часа до убийства, о приез­де из Петербурга невесты Байрашевского и о предстоящем отъезде ее со своим женихом. Качка поэтому знала, что ви­дит Байрашевского свободным уже в последний раз; он уез­жает, чтобы соединиться с другой навсегда; теперь, в этот ужасный вечер, рушится ее последняя надежда, и затем -разлука навеки! Во-вторых, пение. Песни Качки, по словам собеседников, отличались на этот раз особенно мрачным и вместе с тем особенно чарующим характером; они были так близко по содержанию к ее собственному тогдашнему душев­ному настроению, были так обаятельны даже для посторон­них слушателей. Очевидно, сама Качка, любящая музыку и глубоко ее чувствующая, не могла не проникнуться такими песнями: «голос ее дрожал и обрывался, в нем слышались рыдания», говорят свидетели; явилось нервное возбужде­ние... револьвер был в руках; Байрашевский сидел почти ря­дом, мечтая о своей новой невесте; Качка пела про несчаст­ную любовь и в то же время на лице его мучительно наблю­дала ту улыбку чужого нарождающегося счастья, какую он унес с собой и в могилу... И Качка не устояла: раздался выст­рел и разбил это ненавистное счастье!

Не приезжай в этот день Пресецкая, не будь этого раздра­жающего пения, может быть, решимость Качки, с которой она боролась (это доказано письмом ее в жандармское управле­ние), не достигла бы своего ужасного осуществления. Да и сама эта решимость, как выразилась Качка в одном из своих показаний, «как-то не оформливалась»; мысли - то об убий­стве Байрашевского, то о самоубийстве, то об исполнении того и другого зараз, - очевидно, возникали в уме и проносились мимо. Так по ясному когда-то небу проносятся перед грозой облака, но кто угадает, из которого впервые сверкнет молния и загремит гром? То было представление, искушение, идея, отчаяние, все, что хотите, но только не «намерение», и при­том «заранее обдуманное».

Вот почему, господа присяжные заседатели, я не реша­юсь возвышать свое обвинение, настаивая на этом признаке,

116

хотя в некоторых взятых в отдельности фактах и можно было бы подыскать для того известное основание.

Я предпочитаю приурочить деяние Качки к ст. 455 уло­жений, т.е. той, которая выставлена в утвержденном судеб­ной палатой обвинительном акте и которая говорит об убий­стве без заранее обдуманного намерения, в запальчивости или раздражении, но не случайном, а умышленном, т.е. сознатель­ном. Если не было «запальчивости», то могло быть «раздра­жение», вызванное, с одной стороны, суммой всех тех психи­ческих, но совершенно нормальных явлений, о которых так много было говорено вчера, и с другой - той обстановкой са­мого преступления, о которой я только что упомянул.

В конце концов, от вас, господа присяжные заседатели, будет зависеть, признать в деянии Качки наличность «раздра­жения» или отвергнуть этот признак; все сказанное мной в этом отношении внушено лишь целью представить вам свои соображения и тем облегчить разрешение этого частного, вто­ростепенного в обвинении вопроса. Что же касается осталь­ных признаков преследуемого приведенной ст. 455 преступ­ления - не случайности и сознания, - то в том, что эти при­знаки были налицо, ни в ком не может возникнуть и сомнения: стреляя из ею же самой заряженного револьвера в лоб, чуть не в упор, Качка не могла не сознавать, что посягает на жизнь другого, и поэтому действовала умышленно, а поступая так, не могла, конечно, застрелить Байрашевского «случайно».

Приговор ваш в тех скромных пределах обвинения, какие я установил в своей речи, будет справедлив. Вы можете при­знать смягчающие обстоятельства, но не оставите подсуди­мую без наказания, которого одинаково требуют как ее соб­ственная возмущенная совесть, так и совесть общественная, представителями которой являетесь вы на суде1 .

1 Ивакина Н.Н. Основы судебного красноречия (риторика для юрис­тов): Учеб. пособие -М.: Юристъ, 1999. - 384 с. (279-291).

117

Приложение 10 ПЛЕВАКО Ф.Н. РЕчЬ В ЗАЩИТУ КАчКИ1

Господа присяжные! Накануне, при допросе экспертов, господин председатель обратился к одному из них с вопро­сом: по-вашему, выходит, что вся душевная жизнь обусловли­вается состоянием мозга? Вопросом этим брошено было по­дозрение, что психиатрия в ее последних словах есть наука материалистическая и что, склонившись к выводам психиат­ров, мы дадим на суде место «материалистическому» миро-объяснению. Нельзя не признать уместность вопроса, ибо правосудие не имело бы места там, где царило бы подобное учение, но вместе с тем надеюсь, что вы не разделите того обвинения против науки, которое сделано во вчерашнем воп­росе господина председателя. В области мысли действитель­но существуют то последовательно, то рядом два диаметраль­ных объяснения человеческой жизни - материалистическое и спиритуалистическое. Первое хочет всю нашу духовную жизнь свести к животному, плотскому процессу. По нему, наши пороки и добродетели - результат умственного здоровья или расстрой­ства органов. По второму воззрению, душа, воплощаясь в тело, могуча и независима от состояния своего носителя.

Ссылаясь на примеры мучеников, героев и т.п., защитни­ки этой последней теории совершенно разрывают связь души и тела. Но если против первой теории возмущается совесть и ее отвергает ваше нравственное чувство, то и второе не усто­ит перед голосом вашего опытом богатого здравого смысла. Допуская взаимодействие двух начал, но не уничтожая одно в другом, вы не впадете в противоречие с самым высшим из нравственных учений, христианским. Это возвысившее дух человеческий на подобающую высоту учение само дает осно­вания для третьего, среднего между крайностями, воззрения. Психиатрия, заподозренная в материалистическом методе,

1 Текст речи приводится так, как он дан в кн.: Суд присяжных в Рос­сии/Сост. С.М.Казанцев.-Л., 1991.

118

главным образом, стояла за наследственность душевных бо­лезней и за слабость душевных сил при расстройстве орга­низма прирожденными и приобретенными болезнями.

В библейских примерах (Ханаан, Вавилон и т.п.) защита доказывала, что наследственность признавалась уже тогда широким учением о милосердии, о филантропии путем мате­риальной помощи, проповедуемой Евангелием; защита утвер­ждала то положение, что заботой о материальном довольстве страждущих и неимущих признается, что лишения и недостат­ки мешают росту человеческого духа: ведь это учение с последовательностью, достойной всеведения учителя, всю жизнь человеческую регулировало с точки зрения единствен­но ценной цели, цели духа и вечности.

Те же воззрения о наследственности сил души и ее дос­татков и недостатков признавались и историческим опытом народа. Защитник припомнил наше древнерусское предубеж­дение к Ольговичам и расположение к Мономаховичам, оп­равдывающееся фактом: рачитель и сберегатель мира Моно­мах воскрешался в роде его потомков, а беспокойные Олего­вичи отражали хищнический инстинкт своего прародича. Защитник опытами жизни доказывал, что вся наша практи­ческая мудрость, наши вероятные предположения созданы под влиянием двух аксиом житейской философии: влияния наслед­ственности и материальных плотских условий в значитель­ной дозе на физиономию и характер души и ее деятельности. Установив точку зрения на вопрос, защитник прочел присяж­ным страницы из Каспара, Шюлэ, Гольцендорфа и других, доказывающих то же положение, которое утверждалось и выз­ванными психиатрами. Особенное впечатление производи­ли страницы из книги доктора Шюлэ из Илленау (Курс пси­хиатрии.) о детях-наследственниках. Казалось, что это не из книги автора, ничего не знающего про Прасковью Качку, а лист, вырванный из истории ее детства.

Затем началось изложение фактов судебного следствия, доказывающих, что Прасковья Качка именно такова, какой ее представляли эксперты в период от зачатия до оставления ею домашнего очага.

119

Само возникновение ее на свет было омерзительно. Это не благословенная чета предавалась естественным наслаж­дениям супругов. В период запоя, в чаду вина и вызванной им плотской сладострастной похоти, ей дана жизнь. Ее но­сила мать, постоянно волнуемая сценами домашнего буйства и страхом за своего грубо разгульного мужа. Вместо колы­бельных песен до ее младенческого слуха долетали лишь кри­ки ужаса и брани да сцены кутежа и попоек. Она потеряла отца будучи шести лет. Но жизнь от того не исправилась. Мать ее, может быть, надломленная прежней жизнью, захо­тела пожить, подышать на воле; но она очень скоро вся от­далась погоне за своим личным счастьем, а детей бросила на произвол судьбы. Ее замужество за бывшего гувернера ее детей, ныне высланного из России, г. Битмида, который мо­ложе ее чуть не на 10 лет; ее дальнейшее поглощение свои­ми новыми чувствами и предоставление детей воле судеб; заброшенное, неряшливое воспитание; полный разрыв чув­ственной женщины и иностранца-мужа с русской жизнью, с русской верой, с различными поверьями, дающими столько светлых, чарующих детство радостей; словом, семя жизни Прасковьи Качки было брошено не в плодоносный тук, а в гнилую почву. Каким-то чудом оно дало - и зачем дало? -росток, но к этому ростку не было приложено забот и люб­ви: его вскормили и взлелеяли ветры буйные, суровые вью­ги и беспорядочные смены стихий. В этом семействе, кото­рое, собственно говоря, не было семейством, а механичес­ким соединением нескольких отдельных лиц, полагали, что сходить в церковь, заставить пропеть над собой брачные молитвы, значит совершить брак. Нет, от первого поцелуя супругов до той минуты, когда наши дети, окрепшие духом и телом, нас оставляют для новых, самостоятельных союзов, брак не перестает быть священной тайной, высокой обязан­ностью мужа и жены, отца и матери, нравственно ответ­ственных за рост души и тела, за направление и чистоту ума и воли тех, кого вызвала к жизни супружеская любовь.

Воспитание было действительно странное. Фундамента не было, а между тем в присутствии детей, и особенно в при-

120

сутствии Паши, любимицы отчима, не стесняясь говорили о вещах выше ее понимания: осмеивали и осуждали существу­ющие явления, а взамен ничего не давали. Таким образом, вос­питание доразрушило то, чего не могло разрушить физическое нездоровье. О влиянии воспитания нечего и говорить. Не все ли мы теперь плачемся, видя, как много бед у нас от нераде­ния семейств к этой величайшей обязанности отцов?

В дальнейшем ходе речи были изложены по фактам след­ствия события от 13 до 16 лет жизни Качки.

Стареющая мать, чувствуя охлаждение мужа, вступила в борьбу с этим обстоятельством. При постоянных переездах с места на место, из деревни то в Петербург, то в Москву, то в Тулу, ребенок нигде не может остаться, освоиться, а супруги между тем поминутно в перебранках из-за чувства. Сцены ревности начинают наполнять жизнь господ Битмидов. Мать доходит до подозрений к дочери и, бросив мужа, а с ним и всех детей от первого брака, уезжает в Варшаву. Проходят дни и годы, а она даже и не подумает о судьбе детей, не поинтере­суется ими.

В одиночестве, около выросшей в девушку Паши, Битмид-отчим действительно стал мечтать о других отношениях. Но когда он стал высказывать их, в девушке заговорил нравствен­ный инстинкт. Ей страшно стало от предложения и невозмож­но долее оставаться у отчима. Ласки, которые она считала за отцовские, оказались ласками мужчины-искателя; дом, кото­рый она принимала за родной, стал чужим. Нить порвалась. Мать далеко... Бездомная сирота ушла из дому. Но куда, к кому? Вот вопрос.

В Москве была подруга по школе. Она - к ней. Там ее приютили и ввели в кружок, доселе ею невиданный. Целая кучка молодежи живут не ссорясь; читают, учатся. Ни сцен ее бывшего очага, ни плотоядных инстинктов она не видит. Ее потянуло сюда. Здесь на нее ласково взглянул Байрашевский, выдававшийся над прочими знанием, обстоятельностью. Без­домное существо, зверек, у которого нет пристанища, дорого ценит привет. Она привязалась к нему со всем жаром первого увлечения. Но он выше ее: другие его понимают, а она нет.

121

Начинается догонка, бег; как и всякий бег - скачками. На фун­даменте недоделанного и превратного воспитания увлекаю­щаяся юность, увидевшая в ней умную и развитую девушку, начинает строить беспорядочное здание: плохо владеющая, может быть, первыми началами арифметики садится за слож­ные формулы новейших социологов; девушка, не работавшая ни разу в жизни за вознаграждение, обсуживает по Марксу отношения труда и капитала; не умеющая перечислить горо­дов родного края, не знающая порядком беглого очерка судеб прошлого человечества, читает мыслителей, мечтающих о новых межах для будущего. Понятно, что звуки доносились до уха, но мысль убегала. Да и читалось это не для цели знания: читать то, что он читает, понимать то, что его интересует, жить им - стало девизом девушки. Он едет в Питер. Она - туда. Здесь роман пошел к развязке. Юноша приласкал девушку, может быть, сам увлекаясь, сам себе веря, что она ему по душе пришлась. Началось счастье. Но оно было кратковременно. Легко загоревшаяся страсть легко и потухла у Байрашевского. Другая женщина приглянулась, другую стало жаль, другое со­стояние он смешал с любовью, и легко, без борьбы, он пошел на новое наслаждение.

Она почувствовала горе, она узнала его. В словах, кото­рые воспроизвести мы теперь не можем, было изложено, ка­ким ударом было для покинутой ее горе. Кратковременное счастье только больнее, жгучее сделало для нее ее пустую, бес­приютную, одинокую долю. Будущее с того шага, как захлоп­нется навсегда дверь в покой ее друга, представлялось тем­ным, далеким, не озаренным ни на одну минуту, неизвест­ным. И она услыхала первые приступы мысли об уничтожении. Кого? Себя или его - она сама не знала. Жить и не видеть его, знать, что он есть, и не мочь подойти к нему -это какой-то неестественный факт, невозможность. И вот, любя его и ненавидя, она борется с этими чувствами и не может дать преобладание одному над другим.

Он поехал в Москву, она, как ягненок за маткой, за ним, не размышляя, не соображая. Здесь ее не узнали. Все в ней было перерождено: привычки, характер. Она вела себя стран-

122

но; непривычные к психиатрическим наблюдениям лица и те узнали в ней ненормальность, увидав в душе гнетущую ее про­тив воли, свыше воли тоску. Она собирается убить себя. Ее берегут, остаются с ней, убирают у нее револьвер. Порыв убить себя сменяется порывом убить милого. В одной и той же душе идет трагическая борьба: одна и та же рука заряжает пистолет и пишет на саму себя донос в жандармское управление, прося арестовать опасную пропагандистку Прасковью Качку, очевид­но, желая, чтобы посторонняя сила связала ее больную волю и помешала идее перейти в дело. Но доносу, как и следовало, не поверили.

Наступил последний день. К чему-то страшному она го­товилась. Она отдала первой встречной все свои вещи. Ви­димо, мысль самоубийства охватила ее. Но ей еще раз захо­телось взглянуть на Байрашевского. Она пошла. Точно злой дух шепнул ему новым ударом поразить грудь полуребенка, страдалицы: он сказал ей, что приехала та, которую он лю­бит, что он встретил ее, был с ней; может быть, огнем горе­ли его глаза, когда он говорил, не щадя чужой муки, о часах своей радости. И представилось ей вразрез с ее горем, ее покинутой и осмеянной любовью, молодое чужое счастье. Как в вине и разгуле пытается иной забыть горе, попыталась она в песнях размыкать свое, но песни или не давались ей, или будили в ней воспоминания прошлого утраченного сча­стья и надрывали душу. Она пела как никогда; голос ее был, по выражению юноши Малышева, страшен. В нем звучали такие ноты, что он - мужчина молодой, крепкий - волно­вался и плакал. На беду попросили запеть ее любимую пес­ню из Некрасова: «Еду ли ночью по улице темной». Кто не знает могучих сил этого певца страданий, кто не находил в его звучных аккордах отражения своего собственного горя, своих собственных невзгод? И она запела... и каждая строка поднимала перед ней ее прошлое со всем его безобразием и со всем гнетом, надломившим молодую жизнь. «Друг безза­щитный, больной и бездомный, вдруг предо мной промель­кнет твоя тень», - пелось в песне, а перед воображением бедняжки рисовалась сжимающая сердце картина одиноче-

123

ства. «С детства тебя невзлюбила судьба; суров был отец твой угрюмый», - лепетал язык, а память подымала из прошлого образы страшнее, чем говорилось в песне. «Да не на радость сошлась и со мной...» - поспевала песня за новой волной представлений, воспроизводивших ее московскую жизнь, минутное счастье и безграничное горе, сменившее короткие минуты света. Душа ее надрывалась, а песня не щадила, ри­суя и гроб, и падение, и проклятие толпы. И под финальные слова: «Или пошла ты дорогой обычной и роковая сверши­лась судьба» - преступление было сделано.

Сцена за убийством, поцелуй мертвого, плач и хохот, констатированное всеми свидетелями истерическое состоя­ние, видение Байрашевского... все это свидетельствует, что здесь не было расчета, умысла, а было то, что на душу, ода­ренную силой в один талант, насело горе, какого не выдер­жит и пятиталантная сила, и она задавлена им, задавлена не легко, не без борьбы. Больная боролась, сама с собой боро­лась. В решительную минуту, судя по записке, переданной Малышеву для передачи будто бы Зине, она еще себя хотела покончить, но по какой-то неведомой для нас причине одна волна, что несла убийство, переиграла другую, несшую само­убийство, и разрешилась злом, унесшим сразу две жизни, ибо и в ней убито все, все надломлено, все сожжено упреками неумирающей совести и сознанием греха.

Я знаю, что преступление должно быть наказано и что злой должен быть уничтожен в своем зле силой карающего суда. Но присмотритесь к этой, тогда 18-летней женщине и скажите мне, что она? Зараза, которую нужно уничтожить, или зараженная, которую надо пощадить? Не вся ли жизнь ее отвечает, что она последняя? Нравственно гнилы были те, кто дал ей жизнь. Росла она как будто бы между своими, но у нее были родственники, а не было родных, были производители, но не было родителей. Все, что ей дало бы­тие и форму, заразило то, что дано. На взгляд практических людей - она труп смердящий. Но правда людей, коли она хочет быть отражением правды Божьей, не должна так легко делать дело суда. Правда должна в душу ее войти и прислу-

124

шаться, как велики были дары, унаследованные, и не переборола ли их демоническая сила среды, болезни и стра­даний? Не с ненавистью, а с любовью судите, если хотите правды. Пусть, по счастливому выражению псалмопевца, правда и милость встретятся в вашем решении, истина и любовь облобызаются. И если эти светлые свойства правды подскажут вам, что ее «я» не заражено злом, а отвертывается от него, содрогается и мучится, не бойтесь этому кажущему­ся мертвецу сказать то же, что вопреки холодному расчету и юдольной правде книжников и фарисеев сказано было ве­ликой и любвеобильной Правдой четверодневному Лазарю: «гряди вон».

Пусть воскреснет она, пусть зло, навеянное на нее из­вне, как пелена гробовая, спадет с нее, пусть правда и ныне, как и прежде, живит и чудодействует! И она оживет. Сегод­ня для нее великий день. Бездомная скиталица, безродная, -ибо разве родная ее мать, не подумавшая, живя целые годы где-то, спросить: а что-то поделывает моя бедная девочка, -безродная скиталица впервые нашла свою мать-родину, Русь, сидящую перед ней в образе представителей общественной совести. Раскройте ваши объятья, я отдаю ее вам. Делайте, что совесть вам укажет. Если ваше отеческое чувство возму­щено грехом детища, сожмите гневно объятия, пусть с кри­ком отчаяния сокрушится это слабое создание и исчезнет. Но если ваше сердце подскажет вам, что в ней, изломанной дру­гими, искалеченной без собственной вины, нет места тому злу, орудием которого она была; если ваше сердце поверит ей, что она, веруя в Бога и в совесть, мучениями и слезами омыла грех бессилия и помраченной болезнью воли, - вос­кресите ее, и пусть ваш приговор будет новым рождением ее на лучшую, страданиями умудренную жизнь.

125

Приложение 11

ПЛЕВАКО Ф.Н. РЕчЬ ПО ДЕЛУ РАБОчИХ КОНШИНСКОЙ ФАБРИКИ1

Как старший по возрасту между говорившими в защиту подсудимых товарищами, я осторожнее всех. Моя недлинная речь будет посвящена просьбе о снисходительном отношении к обвиняемым, если вы не разделите доводов, оспаривающих правильность законной оценки предполагаемых событий. К этому прибавлю и просьбу, вызываемую особенными черта­ми этого дела.

Время, которое вы отдадите вниманию к моему слову, -это лучшее употребление его.

Когда на скамье сидят 40 человек, для которых сегодня поставлен роковой вопрос: быть ли и чувствовать себя завтра свободными, окруженными своими близкими, или утро встре­тит их картинами тюремной жизни, представлениями о без­людных пустынях и, может быть, о зараженном миазмами воздухе отдаленных стран ссылки - лишний потраченный час судейского времени - ваш долг, даже если бы слово мое оказа­лось излишним и несодержательным.

Пусть, если не суждено им избавиться от тяжелых кар, они уйдут с сознанием, что здесь их считают не за заражен­ный гурт, с которым расправляются средствами, рекомендуе­мыми ветеринарией и санитарами, а за людей, во имя кото­рых здесь собрано это почтенное судилище, в защиту которых здесь велением закона допущено и слушается представитель­ство защиты.

Особенный состав присутствия, установленный законом для данных дел, внушает мне смелую мысль воспользоваться благами, из того истекающими.

Простите, что хочу я внести не мир, а меч в сердце кол­легии в минуту, когда она должна будет обсуждать дело. Я

1 Текст речи приводится так, как он дан в кн.: Суд присяжных в Рос­сии/Сост. С.М.Казанцев.-Л., 1991.

126

хочу говорить о тех условиях, которым должны быть верны представители сословий, когда начинается высказывание мнений по делу.

У вас, господа коронные судьи, масса опыта, - не к вам слово мое: не напоминать вам, а учиться у вас должны мы, млад­шие служители правосудия. Вы выработали для себя строго установленные приемы, точно колеи на широкой дороге, по которой гладко и ровно идет к цели судейское мышление.

Но законодатель ввел в состав ваш общественный эле­мент, конечно, не для подсчета голосов и внешнего декорума.

Вносится слово живой действительности, не исключен­ной в отвлеченный термин. Вносит непосредственность бы­товых отношений, составляющих самую душу изучаемого дела.

И вот я прошу носителей этого непосредственного миропонимания не выезжать колесами в соблазняющие сво­ей прямолинейностью колеи судейского опыта, а всеми сила­ми отстаивать житейское значение фактов дела.

Есть у настоящего дела громадный недочет, - люди жиз­ни его понимают.

Совершено деяние беззаконное и нетерпимое, - преступ­ником была толпа.

А судят не толпу, а несколько десятков лиц, замеченных в толпе. Это тоже своего рода толпа, но уже другая, малень­кая: ту образовали массовые инстинкты, эту - следователи, обвинители.

Заразительность толпы продолжает действовать. Помня, что проступки совершены толпой, мы и здесь мало говорим об отдельных лицах, а все сказуемые, наиболее хлестко выри­совывающие буйство и движения массы, - приписываем тол­пе, скопищу, а не отдельным лицам.

А судим отдельных лиц: толпа как толпа, - ушла. Поду­майте над этим явлением.

Толпа - это фактически существующее юридическое лицо. Гражданские законы не дают ей никаких прав, но 14 и 15-й томы делают ей честь, внося ее имя на свои страницы.

В первом - толпе советуется расходиться по приглаше­нию городовых и чинно, держась правой стороны, чтобы не

127

мешать друг другу, идти к своим домам (ст. ИЗ, т. 14 Свода Законов).

Второй - грозит толпе карами закона.

Толпа - стихия, ничего общего не имеющая с отдельны­ми лицами, в нее вошедшими.

Толпа - здание, лица - кирпичи. Из одних и тех же кир­пичей создается и храм богу, и тюрьма - жилище отвержен­ных. Пред первым вы склоняете колена, от второй бежите с ужасом.

Но разрушьте тюрьму, и кирпичи, оставшиеся целыми от разрушения, могут пойти на храмоздательство, не отражая отталкивающих черт их прошлого назначения...

Как ни тяжело, но с толпой мыслимо одно правосудие -воздействие силой, пока она не рассеется. С толпой говорят залпами и любезничают штыком и нагайкой: против стихии нет другого средства.

Толпа само чудовище. Она не говорит и не плачет, а гал­дит и мычит. Она страшна, даже когда одушевлена добром. Она задавит не останавливаясь, идет ли разрушать или спе­шит встретить святыню народного почитания.

Так живое страшилище, спасая, внушит страх, когда оно, по-своему нежничая, звуками и движениями сзывает к себе своих детенышей.

Быть в толпе еще не значит быть носителем ее инстинк­тов. В толпе богомольцев всегда ютятся и карманники. При­меняя земные методы обвинения находящихся в толпе, вы впустите в рай вместе с пилигримами воров по профессии.

Толпа заражает, лица, в нее входящие, заражаются. Бить их - это все равно, что бороться с эпидемией, бичуя больных.

Только рассмотрением улик, выясняющих намерения и поступки отдельных участников толпы, вы выполните требо­вание закона, и кара ваша обрушится на лиц не за бытие в толпе, а за ношение в себе первичных, заразных миазм, пре­вратившихся в эпидемию по законам, подмеченным изучаю­щими психологию масс.

Здесь вам доказывали, что не было стачки.

А если была?

128

Тогда выступает вопрос о целях стачки.

Доказано, что часть требований была законна и удовлет­ворена. Доказывали, что и все требования были законны, в том числе и спорный вопрос о прекращении работ перед праз­дниками ко времени церковного богослужения.

Я же допускаю, что последнее требование не было за­конно. Я допускаю, что базарные инстинкты взяли верх над духовными, и уже давно заповедь о посвящении субботы богу (хотя бы со всенощного бдения) отменена другой, гласящей, что суббота - время чистки машин на фабриках.

Спорить не будем против законности господствующе­го инстинкта, но не откажем виноватым в снисхождении за увлечение святыми, но отживающими в сознании хозя­ев идеалами.

Скажем только, что они жестоко ошибаются, урывая вре­мя у осатаневшего от недельного труда рабочего.

Церковь - это место подъема духа у забитого жизнью, возрождение нравственных заповедей, самосознания и люб­ви. Там он слышит, что и он человек, что перед богом несть эллин или иудей, что перед ним царь и раб в равном досто­инстве, что церковь не делит людей на ранги и сословия, а знает лишь сокрушенных и смиренных, алчущих и жаждущих правды, труждающихся и озлобленных, всех вкупе помощи божьей требующих.

Входя туда озлобленным, труженик выходит освеженным умом и сердцем.

Хотите сделать из народа зверей - не напоминайте ему про божью правду; хотите видеть работника-человека - не разлучайте его с великою школой Христовой.

Обвинение вменяет в вину изобличенным подсудимым их тоску по церкви. В надежде, что вы в этой тоске найдете осно­вание к снисхождению, я перехожу к другому моменту дела.

Отгоняемые от церкви, они, преданные страсти, раз­бивают кабаки. И за кабак их влекут к еще строжайшему ответу.

Остановимся.

Буйство было. Но относить это буйство к беспорядкам

129

скопищем, направленным против порядка управления, -несогласно с требованием закона. Вам это доказывали, и я вычеркнул из моей памяти все, что хотел сказать по этому предмету.

Добавлю одно: закон, ст. 269 Уложения, - закон новый, но мотивы к нему выяснены весьма подробно. Закон этот це­ликом взят из нового Уложения.

Вам, вероятно, присланы, как высшему суду местности, для заключений работы комиссии по Уложению. Там, во 2-ом томе, под ст.ст. 8г, 8з вы найдете исчерпывающую вопрос ар­гументацию за наказуемость скопищ особливыми карами лишь в исключительных, статьей перечисленных случаях; там при­ведено ценное мнение светила французской юриспруденции Ней о границах общеопасного и просто буйного массового беспорядка. Прочитайте эти страницы.

Вас поразит дерзость буянов, вторгающихся в чужие по­мещения, и хозяйничанье их за чужим вином.

Да, перед чужою дверью чувство деликатности и врож­денное признание святости чужого очага сдерживают всяко­го человека с непреступно направленной или неиспорченной совестью. Но в том-то и беда, что здесь для этого чувства не было места.

Разбивались кабаки, ютящиеся около той же фабрики, где жили обвиняемые. А что такое кабак в жизни большинства наших фабричных?

Это его клуб, его кабинет. Здесь он оставляет весь свой заработок, остающийся от необходимых домашних затрат. Ка­бацкая выручка - это склад, где сложены и трудовые деньги, и здоровье, и свободное время рабочего.

Кабак построен около фабрики, чтобы своим видом, за­пахом смущать и напоминать о себе рабочему. Кабаку нуж­ны не трезвые и сдержанные: его друзья - буйные и без­вольные гуляки. Для этих последних он не чужой дом, а самое настоящее пребывание, свой угол, свой правовой до-мицилиум, где ищет рабочего, уклонившегося от работы, надзиратель, где сыщут его и власти, находящие нужным задержать его.

130

А если так, то не вмените в особый признак злостнос­ти буйство пьяного рабочего в кабаке, где все, от чайной чашки до последней капли одуряющего спирта, есть крис­таллизация его беспросветного невежества и его непосиль­ного труда.

Судя этих людей, вы должны, по требованию закона и справедливости, принять во внимание нравственные качества их, как ту силу, которая противостоит преступным соблазнам всякого рода.

Посмотрим же, какова эта сила и среди каких условий возникает и растет она.

Вечный визг махового колеса, адский шум машины и пыхтение паровика, передающего свою силу десятку тысяч станков, около которых ютятся как мало значащие винтики рабочие люди...

Титаническая сила - машина блестит чистотой и изяще­ством своих частей, к ней прикованы забота и любовь домо-владыки; и только они, легко заменимые в случае порчи, вин­тики, чужды любви и внимания.

Это ли условие подъема личности?

Выйдем из фабрики...

Кое-где виднеется церковь, одна-две школы, а ближе и дальше - десятки кабаков и притонов разгула.

Это ли здоровое условие нравственного роста?

Есть кое-где шкаф с книгами, а фабрика окружена десятка­ми подвалов с хмельным, все заботы утоляющим вином.

Это ли классический путь к душевному оздоровлению рабочего, надорванного всеми внутренностями от бесконеч­но однообразного служения машине?

Пожалеем его. Не будем прилагать к нему не ради прав­ды, а ради соображений неправового свойства мерку, удоб­ную для наших сил.

Нас воспитывают с пеленок в понятии добра, нас блюдут свободные от повседневного труда зоркие очи родителей, к нам приставлены пестуны. Вся наша жизненная дорога, не­смотря на запас сил и умение различать вещи, обставлена ба­рьерами за счет нашего достатка, благодаря которым мы и сон-

131

ные не свалимся в пучину и рассеянные идем автоматически по прямой и торной дороге.

А у них не то.

Обессиленные физическим трудом, с обмершими от без­действия духовными силами, они, тем не менее, сами долж­ны искать путь и находить признаки правового и неправово­го направления.

Справедливо ли требовать от них той выдержки, какую мы носим в наших грудях?..

Чудные часы предстоит пережить вам, господа судьи. Вы можете при свете милосердия и закона избавить от кар непо­винного и ослабить узы несчастных, виноватых не столько злой волей, сколько нерадостными условиями своей жизни.

Будьте снисходительны!

Правда, не велика разница для рабочего между неволей по закону и неволей нужды, приковывающей всю его жизнь, все его духовные интересы к станку, бесстрастно трепещуще­му перед его глазами. Но все же эти люди, куда бы вы ни по­слали их, - к станку или в тюрьмы и ссылку, - услышав в ва­шем приговоре голос, осторожный в признании вины и сво­бодный в приложении милости, исполнятся чувства нравственного удовлетворения.

Они увидят, что великое благо страны - суд равный для всех - коснулось и их, пасынков природы; что и им, воздавая по заслугам, судейская совесть сотворила написанное народу милосердие, внушенное русскому правосудию с высоты пер-вовластия.

И пусть из их груди, чуткой ко всякой правде, им дарован­ной, дорожащей всякою крупицей внимания со стороны ва­шей, вырвутся благодарные клики, обращенные к тому, чьим именем творится суд на Руси, клики, какие, правда, по иным побуждениям вырывались из груди гладиаторов Рима:

132

Приложение 12 СПАСОВИч В.Д. РЕчЬ В ЗАЩИТУ ДЕМЕНТЬЕВА

Господа судьи! Хотя судьба, а может быть, и жизнь трех людей висит на конце пера, которым суд подпишет свой при­говор, защита не станет обращаться к чувству судей, играть на нервах, как на струнах. Она считает себя не вправе при­бегнуть к такого рода приему, потому что настоящее дело похоже на палку, которая имеет два конца. Один только ко­нец рассматривается теперь, другой еще впереди. В этом деле так слились два элемента: то, что сделал солдат, и то, что сделал офицер, что разделить их можно только мысленно, а в действительности оно и неразделимо: насколько смягчит­ся участь солдата, настолько отягчится участь офицера, на­сколько палка опустится для одного, настолько она подни­мется для другого. Подсудимый находится в очень трудном положении, вследствие особенностей военного судопроиз­водства, вследствие примечания к статье 769, в силу кото­рого ввиду соображений высшего порядка поручик Дагаев не может быть вызван в суд. Его отсутствие чрезвычайно затрудняет работу разоблачения истины, разбирания, кто го­ворит правду, кто говорит неправду. Если бы Дагаев был на суде, если бы он мог живым словом передать подробности происшествия, то как человек молодой, образованный, мо­жет быть, он и изменил бы отчасти показания, данные им на предварительном следствии, и, может быть, участь под­судимого была бы смягчена. Но если даже он и не изменил своих показаний, то из слов его, из образа действий на суде сквозила бы та истина, до которой приходится теперь до­бираться путем весьма трудным, окольным путем соображе­ний, сопоставлений, сравнений, заключений. Путь этот тре­бует большого хладнокровия, нужно приступить к делу со скальпелем в руках, с весами, как для химического анализа, и только таким образом, сказав сердцу, чтобы оно молчало, обуздав чувство, установить факт. Раз установив факт, мож­но будет дать чувству разыграться против того, кто окажется виновным, дать место состраданию к тому и другому, пото-

133

му, что обе стороны одинаково нуждаются в нем, потому что офицер, если не оклеветал, то ввел в искушение своим обра­зом действий солдата и виновен в том, что ему грозит те­перь тяжкое наказание. Тогда можно будет руководствовать­ся соображениями, почерпнутыми из сферы военного быта, из сознания глубокой необходимости строгой дисциплины. Но до установления самого факта нельзя руководствоваться этими соображениями; до установления факта для суда не существует офицера и нижнего чина, а существует только Дагаев и Дементьев.

Приступая к установлению факта, защита не может дер­жаться того порядка, которого держалась обвинительная власть, которая начала с конца. Все дело развивалось весьма логически с первого шага; с первого шага события, логически развивавшиеся, довели до последнего результата.

Следует начать сначала с Даниловой и ее собаки.

На улице Малой Дворянской есть большой дом, занимае­мый внизу простонародьем; бельэтаж занимает Данилова и другие жильцы, затем в мезонине живет Дементьев с женой и дочерью. У Даниловой есть собака, большая и злая. Из при­говора мирового судьи видно, что она бросалась на детей и пугала их. 5 апреля настоящего года эта собака ужаснейшим образом испугала малолетнюю дочь Дементьева, которую отец страстно любит, ради которой он променял свою свобо­ду на военную дисциплину. Девочка шла с лестницы по пору­чению родителей; собака напала на нее, стала хватать ее за пятки. Малолетка испугалась, закусила губу в кровь и с кри­ком бросилась бежать. На крик дочери отец выбежал в чем был, в рубашке, в панталонах, в сапогах, не было только сюр­тука. Он простой человек, он нижний чин, ему часто случа­лось ходить таким образом и на дворе, и в лавочку. А тут рас­суждать некогда, собака могла быть бешеная. Собаку втаски­вают в квартиру, он идет за ней, входит в переднюю и заявляет: «Как вам не стыдно держать такую собаку». Чтобы он сказал что-нибудь оскорбительное, из дела не видно; Данилова на это не жаловалась. Все неприличие заключалось в том, что он вошел без сюртука, в рубашке и с палкой; Данилова говорит,

134

что он ударил собаку, он говорит, что собака сама на него лая­ла и бросилась. Насчет неприличия существуют понятия весь­ма различные. К человеку своего круга относишься иначе, чем к человеку низшего круга. Если человек своего круга войдет в гостиную без сюртука, на него можно обидеться. Но Демен­тьев, хотя и кандидат, нижний чин, он знал свое место в доме вдовы надворного советника и не пошел дальше передней. Данилова оскорбилась тем, что простой человек вошел в ее переднюю без сюртука, и это неудовольствие увеличилось до того, что из-за него ее пригласили к мировому судье. С дама­ми пожилыми, воспитанными в старых понятиях, чрезвычай­но трудно бывает рассуждать об обстоятельствах, касающихся их лично. Дама, может быть, очень благородная, очень сер­добольная, но ей трудно втолковать, что право, что не право, трудно заставить ее стать на объективную точку зрения по личному вопросу, трудно дать почувствовать, что то, что не больно ей, другим может быть больно. В семействе Данило­вой сложились, вероятно, такого рода представления: собака нас не кусает, на нас не лает; невероятно, чтобы она могла кусаться и пугать кого-нибудь. Собака невинна, а люди, кото­рые возводят все это на нее, кляузники. Данилова никого не зовет к мировому судье, почему же ее зовут? Это кровная оби­да. По всей вероятности, тут и образовалось такое представ­ление, что не жильцы - жертвы собаки, а сама владелица ее -жертва людской злобы, она, надворная советница, страдает от какого-то нижнего чина, от солдата! Все эти соображения, конечно, были переданы Дагаеву, когда он пришел 7 числа с тещей, служанкой и женой. Жена передавала, что они страда­ют от нахала, жильца мезонина. По всей вероятности, тут яви­лись внушения такого рода: «Ведь это солдат, ведь вы офицер, покажите, что вы офицер, проявите свою власть, призовите, распеките солдата, ему нужно дать острастку». Нужно извест­ного рода мужество, известного рода твердость характера, чтобы противостоять этим внушениям, когда внушают люди весьма близкие, весьма любимые. Должно явиться сильное желание показаться героем. Вот почему Дагаев, не рассуждая, поверив вполне тому, что ему передавали, приказал позвать к

135

себе солдата. Это была с его стороны чрезвычайно важная ошибка, которая положила основание всему делу. Он не имел ни малейшего права звать к себе кандидата. Скорее, между Дементьевым и Даниловой был спор гражданский, который должен был разрешить мировой судья. Всякий офицер мо­жет требовать от нижнего чина почтения не только для себя, но и для своего семейства, когда солдат знает, что это семей­ство офицера, и образом своих действий относительно это­го семейства сознательно оскорбляет офицера. Но Дементь­ев даже не знал о существовании Даниловой до 5 апреля; что в семье были офицеры, он узнал только 7 числа, когда его стали звать к офицеру. При таких обстоятельствах заяв­лять превосходство своего офицерского звания над челове­ком, который связан по рукам и по ногам военной дисцип­линой, звать его по этому частному делу в квартиру Данило­вой было действием совершенно неправильным. Дементьев не пошел, и вследствие этого его обвиняют по статье 113 за неисполнение приказания начальника. Применить эту ста­тью к человеку в положении Дементьева, на взгляд защиты, чрезвычайно трудно. Было ли здесь приказание начальни­ка? Нет, потому что Дагаев не командовал в той команде, в которой состоял подсудимый. По статье 110 оскорбление нижним чином всякого офицера приравнивается к оскор­блению начальника. Но это дело совершенно другого рода, оно основано на других соображениях. В законе есть целый ряд преступлений: неповиновение, неисполнение требова­ний и т.п. Кто бы ни был нижний чин и кто бы ни был офи­цер, если нижний чин оскорбил его, то он наказывается как оскорбивший начальника. Но статья ИЗ говорит только о неповиновении начальнику, о неисполнении приказания подчиненным. Давать ей более широкое толкование значи­ло бы ставить всех солдат в такую страшную зависимость от всех офицеров, которая едва ли согласна с пользами и требо­ваниями дисциплины. Затем самое слово приказание очень неопределенно в законе. При сравнении этой статьи закона с подобными же статьями в других законодательствах ока­зывается, что в прусском, например, употреблен термин «слу-

136

жебное приказание», и это весьма понятно. Точно так же и у нас нельзя понимать это слово в неограниченном смысле, подразумевать под ним всякое приказание. В самом законе есть постановление, что если нижний чин совершит по тре­бованию начальника деяние явно преступное, то он все-таки отвечает. Следовательно, из общего понятия о приказании исключаются приказания явно преступные. То же самое мож­но сказать и о приказаниях явно безнравственных, как если бы, например, офицер, приказал солдату привести к себе его жену или дочь. Вообще законность или незаконность прика­зания имеют гораздо более значения, чем предполагает пред­ставитель обвинительной власти. По прусскому кодексу, ко­торый считается лучшим, нижний чин, получивший неза­конное приказание, может сделать представление начальнику, он должен исполнить приказание, но имеет право жаловать­ся, и во всяком случае эта незаконность приказания значи­тельно ослабляет и смягчает его вину. Поэтому никак нельзя подводить действие Дементьева, то, что, он не отправился в квартиру Даниловой, под неповиновение. Если же суд, вопреки доводам защиты, признает подсудимого виновным в неповиновении, то он должен будет в весьма значитель­ной степени смягчить размер ответственности Дементьева, потому что приказание было незаконное, и если бы оно было исполнено, бог знает, в каком положении был бы теперь подсудимый. Его зовут в дом, где против него вооружены и где нет ни одной души, которая могла бы свидетельствовать за него. Если на улице его чуть не зарубили, то то же могло произойти и в квартире. На улице, по крайней мере, нашлись свидетели, которые подтверждают, что и того и этого не было. Дементьев боялся столкновения с офицером, он предвидел сцену, в которой ему, человеку почти равному, который к пас­хе, может быть, получит производство в офицеры, грозит, что его могут съездить по физиономии, он боялся этого и потому не пошел.

С двух часов квартира Дементьева была почти постоян­но в осаде до шестого часу, когда произошла катастрофа. В продолжение трех часов Дагаев, решившись вызвать Демен-

137

тьева и распечь, употребляет все меры, чтобы поставить на своем, причем каждая неудачная попытка увеличивает его раздражение, усиливает его гнев.

Напомнив показание самого Дагаева о посылке сначала кухарки, затем двух городовых, наконец, дворника, принес­шего ответ, что «если офицеру угодно выйти, то я готов с ним объясниться», ответ, вследствие которого, по словам Дагаева, у него явилась мысль жаловаться по начальству на солдата, почему он и вышел из квартиры Даниловой.

Чтобы жаловаться начальнику, нужно знать, кто этот на­чальник; Дагаев этого не знал; ему известно было только, что Дементьев кандидат; для того чтобы узнать, кому жало­ваться, он послал дворника за домовой книгой; но дворник еще не возвращался, когда Дагаев вышел из квартиры Дани­ловой. Значит, офицер пошел совсем не для того, чтобы жа­ловаться начальнику Дементьева. Это можно доказать и дру­гим путем. По словам самого Дагаева, прошло пять-шесть минут между тем временем, как он сошел, и тем временем, как вышел Дементьев; по показанию Даниловой, прошло четверть часа между его уходом и возвращением. Если при­нять, что все последующее совершилось чрезвычайно быст­ро, почти мгновенно, то следует предположить, что не ме­нее двенадцати минут прошло между тем временем, когда Дагаев вышел от Даниловой, и тем временем, когда совер­шилась катастрофа. Что же он делал это время? Шел к на­чальнику Дементьева? Начальник Дементьева живет в кре­пости, и за это время можно было бы дойти почти до Тро­ицкого моста. Итак, он не шел, он поджидал Дементьева, который, как ему было известно, часто выходит из дому. Можно себе представить, насколько разгорячило это ожида­ние его гнев. Наконец, Дементьев вышел, катастрофа про­изошла. В этой катастрофе есть множество существенных вопросов, которых не выяснило следствие, как, например, вопрос о шинели, о ссадине на подбородке Дементьева, об оторвании его уса. Дементьев не помнит, когда он потерял этот ус, как быстро шли события. Но как ни быстро они шли, их можно разделить на два момента: один - до обнажения

138

сабли офицером и другой - после обнажения. До обнажения сабли происходил только крупный разговор у подъезда на улице. Увидев офицера, Дементьев делает ему под козырек; при этом движении, так как шинель его была в накидку, Да-гаев не мог не увидеть нашивок, которые находятся у него на рукаве и которые должны бы были установить некоторое отличие между Дементьевым и простым, нижним чином; он не мог не увидеть георгиевского креста, который так уважа­ется всеми военными людьми. Но Дагаев говорит, что орде­нов не было. Откуда же взялись ордена, лежавшие на земле, которые видели в первую минуту схватки два свидетеля: мальчик Лопатин и Круглов? Не могли же они быть подбро­шены до события, когда неизвестно было, чем оно разре­шится; не могли они быть подброшены и после, потому что в то время, когда катастрофа еще не была окончена, в кори­дор вошли люди и видели эти ордена лежащими.

Начинается разговор; по мнению представителя обвини­тельной власти, вопрос относительно этого разговора может быть разрешен только безусловным принятием одного из двух показаний: показания офицера или подсудимого. Но защита полагает, что в этом деле весьма важно показание свидетеля, в котором не сомневается сам прокурор, мальчика Лопатина. Мальчик рассказал вещи весьма ценные: о шинели, о волосах и пр. Это все такие обстоятельства, которые приходилось слы­шать в первый раз. Из показаний мальчика видно, что офице­ру не было нанесено оскорбление солдатом. Но если даже не дать веры показанию мальчика, то из простого сопоставле­ния двух рассказов - рассказа офицера и рассказа солдата -для всякого непредупрежденного человека станет ясно, что правда находится не на стороне Дагаева.

Если принимать за достоверное показание офицерское только потому, что оно офицерское, независимо от всяких дру­гих причин, то защищать Дементьева невозможно. Но стран­но, что это офицерское показание находится в несомненном, решительном противоречии с тремя генеральскими отзыва­ми, которые заслуживают внимания. Есть люди, о которых, не зная, как они поступили в данном случае, можно сказать

139

наверное: «Я знаю этого человека, он честен; он не мог ук­расть». То же самое можно сказать относительно Дементьева: если по отзывам одного из генералов, Осипова, он характера тихого, смирного, если по отзыву генерала Платова, он строго исполняет свои служебные обязанности, если по отзыву ге­нерала Фриде - это такой человек, в котором военная дис­циплина въелась до мозга костей, то решительно невероятно, как такой человек мог совершить то, что ему приписывают. Это идет вразрез со всем его прошедшим.

Дементьев, сходя, держит руку под козырек; сам офицер признает это, он говорит только, что он то поднимал руку, то дерзко опускал. Если он решился явно грубить, то ему неза­чем было держать руку под козырек. Прокурор ставит в вину подсудимому, что после первого столкновения он бежал в дом, а не на улицу, где легче мог укрыться. Но Дементьев не знал, что его будут рубить, он знал только, что с ним грубо обращаются, что офицер его может ударить в лицо, и потому движение его назад весьма характерно; оно может быть объяснено только стыдливостью, нежеланием, чтобы люди видели, как с ним обращается офицер. Ввиду всех этих сооб­ражений защита считает совершенно доказанным, что рас­сказ солдата верен и что оскорбления словами офицера со стороны Дементьева не было.

Затем является обнажение сабли. Тут, в этой сцене в коридоре, есть два вопроса довольно загадочные: первый вопрос о шинели; была ли она застегнута или нет, и когда она была сброшена; второй - о ссадине на подбородке и об отсутствии правого уса. От сабли раны имеют форму ли­нейную, а эта ссадина имеет вид кругловатый, следо­вательно, она произошла не от сабли; точно так же не саб­лей мог быть отрезан ус, она слишком тупа для этого. Что­бы вырвать ус, нужно было выдернуть его рукою. Чтобы объяснить факт исчезновения этого уса, нужно обратиться к тому порядку, в котором были нанесены раны, и по ним проследить ход событий. Первая рана, которую Дементьев получил еще на лестнице, была рана на правом глазу, пересекающая верхнее веко правого глаза, идущая через

140

висок и теряющаяся в волосах. Если допустить, что эта рана была нанесена в то время, когда офицер с солдатом стояли лицом к лицу, то, значит, офицер держал свою правую руку наискосок, так что конец шпаги задел сначала веко правого глаза и, разрезав кожу, прошел через висок. Другая рана -на макушке головы, следующая к левому уху; это опять рана, которая должна была быть нанесена наискосок от полови­ны головы и затем скользнула по голове. Затем есть две сса­дины на внутренней поверхности левого предплечья у кон­ца локтевой кости. По этим ссадинам можно заключить, что Дементьев защищал себя локтем, а не руками, как показы­вали свидетели. Вот порядок ран по рассказам свидетелей и даже по рассказу самого Дагаева.

Спрашивается, к какому же моменту следует отнести сры­вание погон, самый важный, самый существенный вопрос в деле. По словам Дагаева, он вынул шпагу еще на улице и на улице ударил Дементьева в спину. Удар по плечу в шинели мог быть не почувствован солдатом, но, вероятно, этот удар и согнул шпагу. Затем, говорит Дагаев, когда они уже были в коридоре, «я хотел нанести, а может быть, и нанес удар сол­дату, когда он вцепился в мои погоны и оторвал их». Значит, по показанию самого Дагаева, срывание погон произошло после того, как он стегнул Дементьева шпагой по глазу и эта шпага произвела тот рубец, который проходил до волос. Если принять в соображение показание мальчика, который видел, как офицер сталкивал солдата с лестницы, то легко предста­вить, что офицер сначала сбросил шинель и левой рукой схва­тился за ус, а правой нанес удар, после чего, по его словам, солдат вцепился в его погоны. Можно ли допустить нечто подобное со стороны Дементьева? Такой сильный удар по глазу, рассекающий веко, удар, от которого не могло не забо­леть яблоко глаза, должен был на 30, 40 секунд совершенно лишить человека способности относиться сознательно к тому, что происходит вокруг него; у него движения могли быть только рефлекторные. Обыкновенно между получаемым впе­чатлением и движением человека становится целая область размышлений, соображений, привычек, то, что составляет

141

характер человека. Но здесь этого быть не могло, здесь был такой беспромежуточный переход от удара к рефлексу, что если бы в ту минуту, как Дементьев получил этот удар, он раздробил офицеру голову, ударил его в лицо, он должен бы быть признан сделавшим это в бессознательном состоянии. Прокурор доказывал, что суд не вправе признать бессозна­тельности, потому что не было экспертизы. Экспертиза нуж­на только для определения болезненного состояния; но, кроме болезни, есть еще целая громадная область того, что называ­ется аффектами, сильными душевными волнениями, вызван­ными внезапным событием. Всякому известно, какое силь­ное впечатление производит испуг на организм не только людей, но и животных. Известно, что делается с медведем, когда он чего-нибудь испугается. Для такого рода явлений нет экспертов. Следовательно, есть основание допустить у Дементьева после полученного им удара такое бессознатель­ное состояние, при котором ему не может быть вменено в вину, что бы он ни сделал.

Но если даже допустить, что он не лишился сознания, защита не понимает, почему прокурор отрицает, что было со­стояние необходимой обороны. При всей строгости воинско­го устава, ограничивающего необходимую оборону, он все-таки допускает ее в отношении начальника, если действия этого начальника угрожают подчиненному явной опасностью. А тут разве не было явной опасности? Ведь смертью могло угро­жать нападение на человека безоружного, которому наносят удары в голову, а бежать некуда. Он хотел бежать к себе в квартиру, но его стащили вниз, мало того, оторвали ус. Опас­ность была неминуемая, неотвратимая.

Но, несмотря на такую возможность защищать подсу­димого на основании состояния необходимой обороны, за­щита не прибегла к ней вследствие глубокого убеждения, что не Дементьев сорвал погоны с офицера. В каком бы по­ложении человек ни был, у него не может быть двух идей в одно и то же время. Очевидно, что в ту минуту, когда Де­ментьеву нанесли удар по глазу, в нем прежде всего должно было заговорить чувство самосохранения и не было места

142

другим размышлениям. Между тем предполагают, что в ту минуту, когда Дементьев получил удар, за которым грозили последовать другие, он совершил в уме следующий ряд сил­логизмов: «Офицер меня обидел, надо отомстить офицеру. Как ему отомстить почувствительнее? Что у полка знамя, то у офицера эполет, погоны - символ чести. Сорвать пого­ны - самое чувствительное оскорбление; дай-ка я сорву с него погоны, а потом подумаю, как спастись, если до того времени меня не зарубит мой противник, который может искрошить меня, как кочан капусты». Вот какие соображе­ния должны бы были быть у него, если бы он решился со­рвать погоны и привел в исполнение свое намерение. Но это психологическая невозможность. Если бы элемент ме­сти примешивался к чувству самосохранения, то он попы­тался бы ударить по той руке, которая наносила удары, выр­вать шпагу, нанести удар в лицо, сделать, одним словом, что-нибудь, чтобы защититься. Между тем ничего этого не было. Мало того, есть еще другие обстоятельства, которые наводят на мысль, что обвинять Дементьева в срывании погонов с Дагаева невозможно. Одно из таких важных об­стоятельств - это тот погон, с которым Дементьев пошел к начальству. Если бы Дементьев проделал в сознательном состоянии то, что ему приписывают, сорвал погоны, что­бы отомстить, то это движение должно было оставить след в его сознании и первым его делом, когда ему подсовывали этот погон, было бы отбросить его, чтобы не установить никакой связи между собой и этим погоном. Он же, напро­тив, берет его самым наивным образом и заявляет, что вот по этому погону можно узнать офицера, и в участке только узнаёт, что его обвиняют в срывании погон.

Но, спрашивается, кто же сорвал эти погоны? Кто-нибудь должен же был их сорвать. Если не Дементьев, то необходи­мо предположить, что Дагаев. Защита могла бы не касаться этого предположения, с нее довольно, если суд будет внут­ренне убежден, что Дементьев не мог совершить этого сры­вания; но чтобы досказать свою мысль до конца, она должна сознаться, что выйти из дилеммы нельзя иначе, как пред-

143

положив, что погоны сорваны офицером. Для этого нет необходимости делать обводного предположения, которое было высказано прокурором, что офицер, видя, что увлекся, понимая, что ему грозит большая ответственность, хотел под­готовить средство к защите, хотя защита не может согласиться с опровержением, представленным на это предположение прокурором, а именно, что Дагаев был в состоянии сильно­го гнева, при котором невозможен такой холодный расчет. Нужно отличать гнев как аффект от гнева как страсти. Гнев, который разжигался в течение трех последовательных часов, был уже не аффектом, а страстью, под влиянием которой че­ловек может действовать с полным сознанием последствий. Но во всяком случае нет надобности в этом предположении, возможно и другое. Очень может быть, что Дагаев не был в таком хладнокровном состоянии, когда влетел со шпагой в руке в коридор. Он, кажется, из тифлисских дворян, он уро­женец юга, где люди раздражаются скорее, чувствуют жи­вее, чем люди северного климата, более сдержанные, более флегматичные. Очень может быть, что такой человек, придя в ярость, теряет сознание, готов сам себя бить, способен сам себя ранить. Он мог сорвать один погон, когда сбрасывал шинель, другой после и забыть об этом. Против этого при­водят то, что он сейчас же заявил о срывании погона. Но в том-то и дело, что первый человек, которого он увидел пос­ле этого события, была Данилова, и ей он ничего об этом не сказал. Он заявил о срывании у него погонов в первый раз в участке, через четверть часа или двадцать минут после того, как виделся с Даниловой. Этого времени было совершенно достаточно, чтобы пораздумать, сообразить, не зная, как он потерял погоны, он мог прийти к заключению, что, вероят­но, их сорвал солдат и занес об этом обстоятельстве в про­токол, видя в нем средство защиты себя. Самое показание Дагаева подтверждает мысль, что он мог сорвать погоны с себя и не заметить этого. В этом показании Дагаев отрицает такие факты, которые были совершены при многочисленной публике. Так, он говорит, что не бил на улице Дементьева, когда люди видели, что он бил; говорит, что не вынимал

144

шпаги, когда люди видели, что он вынимал ее. Поэтому мож­но утверждать, что он был в таком же разгоряченном состо­янии, как Дементьев, хотя стал в него по доброй воле, и что он мог действительно многого не помнить.

Подводя итоги всему сказанному, я не могу прийти к другому заключению, как то, что Дементьев не виновен, и прошу его оправдать, оправдать вполне еще и потому, что это событие особого рода, это такая палка, которая действи­тельно должна кого-нибудь поразить. Его она поражает не­справедливо. Она должна обратиться на кого-нибудь дру­гого. Я полагаю, что к военной дисциплине совершенно применимо то, что говорили средневековые мыслители о справедливости: «.........» - основа царства есть правосу­дие. Я полагаю, что правосудие есть основание всякого ус­тройства, будет ли то политическое общество, будет ли то строй военный. Дисциплина, если брать это слово в эти­мологическом значении, есть выправка, обучение началь­ников их правам, подчиненных - их обязанностям. Дис­циплина нарушается одинаково, когда подчиненные бунту­ют и волнуются, и совершенно в равной степени, когда начальник совершает то, что ему не подобает, когда челове­ку заслуженному приходится труднее в мирное время пе­ред офицером своей же армии, нежели под выстрелами турок, когда георгиевскому кавалеру, который изъят по за­кону от телесного наказания, наносят оскорбление по лицу, отрывают ус, когда лицо его покрывается бесславными руб­цами. Я вас прошу о правосудии.

145

ОТКРЫТЬ САМ ДОКУМЕНТ В НОВОМ ОКНЕ

Комментариев на модерации: 1.

ДОБАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ [можно без регистрации]

Ваше имя:

Комментарий