Смекни!
smekni.com

Основные философские направления и концепции науки. Итоги XX столетия, Канке В.А. (стр. 37 из 68)

По поводу феноменологической философии науки нам представляется существенной следующая историческая справка. Как известно, феноменологические штудии Гуссерля начались с его "Логических исследований". Длительное время его воспринимали как философа, заявившего феноменологическую программу, горизонты которой доходят разве что до логики и близкой ей по своему устройству математики, но не до физики, лидера естествознания в гуссерлевские времена. Однако выход в свет главного труда позднего Гуссерля "Кризис европейских наук" вынудил философов науки существенно скорректировать свое мнение. Гуссерль предстал философом, который дал весьма стройную интерпретацию всей нововременной науки, в том числе физики. Особенно впечатляющим был гуссерлианский анализ новаций Галилея, придания физике математической формы. Ныне Гуссерль с полным основанием признается одним из выдающихся философов науки XX века. [11-13].

Рассмотрим особенности философии науки Гуссерля на примере проведенного им анализа статуса геометрии. Для Гуссерля очевидно, что «... геометрическое существование не психично, это ведь не существование частного в частной сфере сознания, это существование объективно сущего для "каждого" ...» [14,с.214-215]. "Теорема Пифагора, вся геометрия существует лишь один раз, как бы часто и даже на каких бы языках ее не выражали" [14,с.215]. Но сама по себе, в форме пространственно-временной индивидуации в мире теорема Пифагора не существует. Сказанное справедливо по отношению ко всем геометрическим формам, всем научным построениям. Складывается довольно любопытная ситуация. Те геометрические формы, которые воплощает геометрия как наука и которые выражаются языком геометрии, существуют объективно, но не в виде отдельных предметов, а как идеальные предметности [14,с.216].

Идеальные предметности нельзя обнаружить в реальных телах на опыте, в том числе в эксперименте. Не обнаруживаются они и в практическом производстве, где имеют дело, например, с досками и полированными поверхностями; здесь совершенствуются образы плоскости, линий, точек, но и только, до идеальных сущностей, понятий дело так и не доходит [14,с.241-242]. Бросается в глаза, что язык является средством передачи информации об идеальных предметностях от одного человека к другому; к тому же язык позволяет внутрисубъективное сделать объективным [14,с.216-217]. Тем не менее идеальная предметность в языке и сама по себе – это разные вещи. Заключение: идеальные предметности обнаруживаются непосредственно только благодаря идеализирующей духовной деятельности, выделения инвариантного во всех мыслимых вариациях пространственных форм. Будучи выделенным, объективно-идеальное обладает безусловной всеобщностью для всех людей, воспроизводится в межсубъектном смысле [14,с.243].

Итак, научное познание по крайней мере двухслойно, ибо непременно предполагает уровень первоочевидностей (исходные впечатления от изучаемых объектов) и уровень идеальных оче-видностей. Если к этим двум уровням добавить еще язык и практику, то получится четырехслойная структура. Гуссерль глубоко осознавал факт взаимосоотнесенности слоев мира человека, в том числе пагубные последствия обособления их друг от друга. Отсутствие челночного движения между жизненным миром человека, миром первоочевидностей и миром идеальных сущностей знаменует собой, по Гуссерлю, кризис техногенной цивилизации. Не наука губит человека, а игнорирование ее подлинного статуса. Наука – это не только мир идеальных сущностей, но и пути их достижения и, что постоянно забывается, феноменологической реактивации. В отсутствие последней наука выступает в форме оголенной традиции математизации, формализации, технизации. Но такая наука несостоятельна, она существенно обезжизнена абстракцией от мира первоочевидностей.

Гуссерлю многократно приписывалась мысль о доминировании жизненного мира, мира звуков, цветов, знаков над наукой. Такого рода критика характеризует не Гуссерля, а самих критиков. Они понимают науку нефеноменологически, т.е. вопреки Гуссерлю. В таком случае наука оказывается антитипом жизненной; мира, и вроде бы становится актуальным вопрос, что более или менее важно – наука или жизненный мир. Но Гуссерль никогда не только не критиковал, а, наоборот, всячески возвеличивал феноменологически понятую науку. В рамках такого феноменологического понимания резкое противопоставление науки и жизни несостоятельно.

На наш взгляд, самое сокровенное в гуссерлевской феноменологической Философии науки – это феноменологически-универсальная индукция, восхождение от переживаний к эйдосам и постоянная ее реактивация. Гуссерль признает все возможные формы феноменологической индукции, их варьирование представляет собой главное содержание научного творчества. От того, каким образом будет проведена феноменологическая индукция, зависит достигнутый ею горизонт научности. В одних случаях дело ограничивается эмпирическими (описательными) науками. В других случаях, когда достигнут уровень эйдосов, налицо эйдетические науки. Среди эйдетических наук можно выделить формальные и трансцендентальные науки. Формальные эйдетические науки определяют всего лишь внешнюю форму научного знания (такова, например, формальная логика). Феноменологическая очевидность формальных эйдетических наук достигается в трансцендентальных науках, представляющих собой высший уровень рефлексии над эйдосами.

Феноменологическая индукция, конструирование актов сознания не сводится к простой переработке чувственных впечатлений от объектов, в частности она предполагает и абстрагирование. Так, в интуитивном созерцании чисел, что имеет фундаментальное значение в деле обоснования математики, центральной является идея временной последовательности актов сознания, от особенностей которых абстрагируются [15,с.378-379]. Не обходится без абстрагирования и при исследованиях логики.

Гуссерль был достаточно силен, чтобы применить феноменологическую философию науки к философии, логике, математике и ньютоновской физике. Но как чувствует себя феноменологическая философия науки вдали от логико-математического и физического познания – в области гуманитарных дисциплин? Достаточно уверенной в своих силах. Это ярче других показали Макс Шелер и Альфред Шюц.

Шелера при жизни называли феноменологом № 2. Главный его труд – "Формализм в этике и материальная этика ценностей", к нему примыкает прекрасное эссе "Ordo Amoris" (порядок любви.– В.К.). С феноменологической точки зрения идея Шелера едва ли не самоочевидна: наряду с логическими актуальны и ценностные сущности, задача в том, чтобы их узреть и за счет этого обогатить свою собственную жизнь. «И эмоциональная составляющая духа, т.е. чувства, предпочтения, любовь, ненависть и воля имеют изначальное априорное содержание, которое у них нет нужды одалживать у "мышления" и которое этика должна раскрыть совершенно независимо от логики» [16,с.282]. Но не убивает ли, например, выделение порядка любви саму любовь? Достаточно почитать Шелера, чтобы рассеять сомнения на этот счет. Материальная этика ценностей – это эйдетическая материальная наука (материальная в том смысле, что исследуются вполне реальные жизненные эмоции), находящаяся в полном соответствии с каноном феноменологической философии науки. Кантовская этика в силу феноменологической непроясненности ее оснований зачисляется в разряд формальных наук. Заметим также, что феноменологический метод был не без успеха применен в эстетике Романом Ингарденом и др. [17].

Шюц – основатель феноменологической социологии и так называемой феноменологии повседневности. Он занят поиском оснований социальных наук. Этот поиск он ведет не в слепую, а четко ориентируясь на феноменологический метод. Задача все та же – сущностное почерпнуть в пред-данном [18, с. 79]. По крайней мере, относительный успех работы Шюца [19] свидетельствует о научной состоятельности феноменологической концепции науки.

Как видим, феноменологическая философия науки – это программа, которая достаточно эффективно реализуется в самых различных науках от логики и математики до этики и эстетики. Вряд ли найдется хотя бы одна наука, относительно которой можно было бы утверждать, что феноменологическая философия к ней полностью неприменима. Феноменология противостоит позитивизму и не успокаивается простым описанием эмпирических фактов, она "пропускает их через голову". Что касается универсальности феноменологического метода, то она не только радует, но и настораживает: не проходят ли мимо своеобразия наук? На этот вопрос у феноменолога всегда найдется ответ: не упрощайте феноменологический метод, дополняйте его творческими и игровыми моментами, от вас самих зависит, в какой степени вы учтете своеобразие изучаемой реальности.

Феноменологов многократно обвиняли в забвении исторического аспекта науки, в метафизической приверженности к абсолютным истинам. Однако обвинение может быть отвергнуто. Для этого достаточно признать многообразие феноменологических индукций и интуиций, а также их устремленность в бесконечность. В одном случае интуиция приводит к евклидовой геометрии, в другом – к неевклидовой; как математические системы геометрии безупречны, соответствие их новым первоочевидностям устанавливается в феноменологическом опыте. Строго говоря, феноменолог настаивает на законченности феноменологической индукции только там, где она действительно закончена. В принципе не исключается незавершенность феноменологической работы, постоянная необходимость ее коррекции.

Основная сила и одновременно слабость феноменологической философии науки заключена в ее установке на проведение всесторонней феноменологической работы с актами сознания. Там, где речь идет о работе сознания, феноменологи чувствуют себя в родной стихии и, вроде бы, не имеют себе равных. В отличие от феноменологов аналитики связывают построение моделей науки не с работой сознания, а с функционированием языка. Но как же сила главной установки феноменологической философии науки может быть ее слабостью?