Смекни!
smekni.com

Жизнь и приключения чудака (стр. 22 из 25)

Так мы пришли в его класс, где и произошел этот ужасный случай, о котором я никак не могу забыть.

Значит, втащил я его в класс и громовым голосом, полным упоенного самодовольства, крикнул:

- Ребята, - и толкнул вперед Петьку, - он украл нашу собаку!

Поднялся, конечно, невообразимый шум, потому что никто из них еще никогда в жизни живого вора не видел!

- Где вор, кто вор?! - понеслось со всех сторон. - Петька?!

А Петька, не обращая внимания на все эти шумы и крики, подошел к своей парте, достал из портфеля аккуратно сложенный лист и протянул мне.

Я развернул лист и прочел: "Паспорт собаки по кличке "Рэда". Хозяин - П.Я.Смирнов. Породы чау-чау".

Пока я это читал и передо мной вырисовывалась действительная картина событий, нас окружили плотным кольцом Петькины одноклассники, стараясь заглянуть в бумагу.

- А кто же это П.Я.Смирнов? - спросил я.

- Это я, - ответил Петька. - Петр Яковлевич Смирнов.

- Точно! - крикнул кто-то из ребят. - Это он!

- А может, ты переименовал Малыша в Рэду, - противно не сдавался я, - чтобы замести следы.

- Чудак, - без всякой злости сказал Петька. - Малыш - мальчик, а Рэда ведь девочка!

И тогда все стали почему-то хохотать, а я повернулся, чтобы скрыться.

- А кто будет извиняться за оскорбление? - настиг меня мальчишеский голос.

- Извини, если можешь, - сказал я и исчез, не оглядываясь.

Народ теперь пошел! Спуска не даст!

Петьку я познакомил с Наташкой, он теперь ее лучший друг. И дядя Шура проникся к нему таким расположением, что научил своим фокусам. А Надежда Васильевна вошла с ним в тайный сговор. Оказывается, они ждут от Рэды потомства, но тщательно это скрывают, чтобы сделать Наташке сюрприз. И тетя Оля сразу распознала в нем благородного человека.

Только Кольке-графологу он не понравился. Тот заставил его написать на бумажке несколько слов, потом выхватил ее, долго изучал, можно сказать проел глазами, повернулся ко мне, будто Петьки здесь не было, и снисходительно поставил диагноз: "Слишком прост и наивен. Не сильная личность".

Зато тетя Оля, когда услышала про графолога, сказала: "Он Наполеон какой-то... Бонапарт. Приведи его ко мне. Я камня на камне не оставлю от этой сильной личности".

Правда, на этот раз у тети Оли ничего не вышло. Во время их единственной беседы она пыталась, как она говорит, проникнуть во внутренний мир Кольки-графолога, чтобы понять, зачем ему необходимо стать сильной личностью. Она в течение двух часов рассказывала нам про свою жизнь, надеясь вызвать Кольку на ответную откровенность, угощала чаем с вареньем, жареной хрустящей картошкой. Она так старалась, что ей стало плохо с сердцем, и она украдкой пила в соседней комнате капли.

Но Колька-графолог остался непроницаем. Он только после этого изменил свою тактику. Вместо молчаливого одиночества он "изобрел" систему завоевания авторитета.

"Людей надо покорять и завоевывать, чтобы стать первым среди них, - сказал он как-то мне. - Скоро весь класс будет у моих ног".

Для этого он научился играть на гитаре и петь, стал усиленно заниматься математикой и физикой. Однажды даже вступил в математический спор с учительницей и победил ее. Его милое птичье лицо неизвестно каким образом приобрело жесткость. Он усох еще больше и вытянулся (у него есть своя система вытягивания роста, но он ее скрывает). Снял очки и сказал, что тренировкой и силой воли вернул себе зрение. Он уже близок к достижению своей цели, потому что успешно покорил полкласса...

Но вернемся вновь к нашей истории, а то я никогда ее не закончу. Учительница литературы предупредила, что у меня нет стройности мысли при изложении, что я люблю отвлекаться по каждому незначительному поводу. И это большой недостаток. А мне нравится отвлекаться.

Благодарный Петька посоветовал мне пойти на Птичий рынок. Он сказал, что там иногда продают случайно найденных собак.

И представьте, на Птичьем рынке я действительно нашел... только не Малыша, а Надежду Васильевну! Это была не простая встреча.

Я присел на корточки около выводка овчарок: их было целых шесть штук, симпатичных щенков. Они ползали по коврику возле своей гордой громадной матери.

- Мне нужен щенок породы чау-чау, - раздался надо мной женский голос. - Вы здесь таких не встречали?

В первый момент я ее не узнал, но слово "чау-чау" привлекло мое внимание.

- Чау-чау? - переспросил хозяин овчарки. - Не знаю.

- Они такие лохматые, - объяснила Надежда Васильевна.

И вот тут-то я ее узнал по голосу и насторожился.

- А вы возьмите моего щенка, - предложил хозяин овчарки. - Умная порода.

- Спасибо, - ответила Надежда Васильевна. - Мне надо именно чау-чау... У моей дочери был такой щенок... и пропал. Вот я и ищу нового.

Я чуть не упал от ее слов, прямо готов был плюхнуться на грязную мостовую.

"У моей дочери", - сказала она. "У моей дочери... у моей дочери", - как дурак, твердил я про себя.

Я здорово обрадовался, когда наконец почувствовал значение ее слов. Выходило, что она любит Наташку, раз называет своей дочерью.

"В конце концов, - как говорит тетя Оля, - все истории когда-нибудь заканчиваются, и, как правило, благополучно".

Я встал и сказал:

- Здравствуйте, Надежда Васильевна.

Улыбнулся и подумал, сейчас она ответит мне прежними словами: "Привет... Видел ли ты сегодня цветные сны?.." Но она ничего такого не ответила, а безразлично, без тени удивления оглядела меня:

- А-а-а, и ты...

Ее слова больно хлестнули меня по лицу. Это было как раз на тему о предательстве. Может быть, она об этом и не подумала, может, это вышло случайно, но у меня в голове эта фраза приобрела сразу свой знаменитый законченный смысл: "И ты, Брут..."

"Ну что ж, - подумал я, - пойдем дальше по этой дороге, поглотаем горькой пыли. Что заслужили, то и получили".

Я посмотрел на нее - неужели она на самом деле так думала обо мне, - но ни о чем не догадался, а только увидел, что лепестки цветов у нее в глазах расцвели невероятно.

- Добрый день, - спокойно произнесла Надежда Васильевна.

- "...любитель случайных встреч", - подхватил я, произнеся фразу, которую мне когда-то сказала она сама.

Надежда Васильевна мгновенно посмотрела на меня. Я снова ей улыбнулся, - по-моему, это была самая жалкая улыбочка за всю мою жизнь, - но успеха не добился. Она не приняла моей протянутой руки даже ценой унижения.

Постояли. Помолчали.

- Вот решил зайти, - выдавил я. - Может, чего куплю.

Мы поболтали еще несколько минут о разных пустяках, о том, чего только не продают на этом рынке. Она сказала:

- Все, кроме лунной породы.

А я добавил, стараясь ее развеселить:

- И виолончели...

Она не развеселилась.

О Малыше и собаках породы чау-чау мы не сказали ни слова. О дяде Шуре и Наташке тоже ничего.

Но в конце концов я все же не выдержал и спросил:

- Надежда Васильевна, вы на меня сердитесь?

- Да, - сказала она. - Сержусь.

- Я подумал, - в отчаянии признался я, - может, вы Наташу не любите. Хотел как лучше... для всех.

Все. Точка. Баста. Мы готовы были разойтись навсегда, но она продолжала смотреть на меня изучающе. Что-то, видно, увидела жалостливое, потому что жестко добавила:

- Так ты ничего и не понял. Остался верным учеником своей тети Оли.

Действительно, по моему лицу всегда можно догадаться, что у меня на душе. Это мой большой недостаток, я никак не научусь скрывать свои чувства. Недаром тетя Оля говорит: "Твое лицо как букварь. Его всегда легко и просто прочесть. Впрочем, не расстраивайся, со мной всю жизнь творится то же самое".

Обиднее всего, что я не нашелся, как заступиться за тетю Олю. Надежда Васильевна ведь была несправедлива к ней. Разве тетя Оля просто добренькая?

Так Надежда Васильевна и ушла. Когда она была уже довольно далеко, я все же крикнул ей в спину:

- Вы неправы!

Не знаю, слыхала она мои слова или нет, только не оглянулась. А я почувствовал, что надежная дорога ведет куда-то в другую сторону, а моя петляет среди кочек и болот.

Затем я почувствовал острый голод. У меня всегда появляется ощущение голода, когда я сильно волнуюсь. Мне бы что угодно пожевать, это меня отвлекает. Некоторые люди, как известно, теряют всякий аппетит, когда волнуются, я же наоборот. Я купил в палатке бублик и автоматически, все еще думая о Надежде Васильевне, вонзил в него зубы. И вдруг, вы не поверите, чудесный бублик, пахнущий свежим тестом и маком, показался мне горьким-прегорьким. Я даже в удивлении посмотрел на него. Нет, тесто обыкновенное: белое и мягкое. А дело было в том, что этот бублик напомнил мне тот день, когда я случайно около нашего метро встретил Надежду Васильевну с дядей Шурой и сказал ей про то, что она мешает хорошо и мирно жить дяде Шуре и Наташке.

Я ведь тогда тоже ел бублик; нахально так жевал перед ее носом этот вездесущий проклятый бублик и цедил сквозь зубы жестокие слова.

Вспомнить страшно, что я ей тогда наговорил! "Правда, он (дядя Шура) очень изменился, похудел?"

"Жизнь наладится, он и поправится", - ответила она.

"А когда она наладится? - не отставал я и ехидно, на манер Кольки-графолога, добавил: - Вы ведь знаете все наперед".

Вспомнил, как она бежала от меня, как лихорадочно перебрасывала виолончель из одной руки в другую, как ветер растрепал ее торопливо собранную прическу и бросил ей волосы на лицо.

Все это предстало передо мной с такой невероятной точностью, что мне показалось: стоит протянуть руку - и я коснусь морской металлической пуговицы на ее пальто.

От этих воспоминаний мне стало нестерпимо стыдно, и хотя тетя Оля говорит: "Стыдно - это хорошо, это, знаешь ли, благородно, это значит, что ты такого больше не сотворишь", - мне это ничуть не помогло, ибо то, что было сделано, было достаточно гнусным.

Тут я вам должен честно признаться, что тетя Оля, когда я навещал ее, предостерегала меня, что я веду себя неправильно.

"Поверь моему педагогическому чутью, - сказала она. - Они обязательно помирятся, потому что любят друг друга".