Смекни!
smekni.com

Толстой Семейное счастие (стр. 12 из 17)

‑ Правду тебе сказать, ‑ сказала я, ‑ мне ничего в мире так не хотелось, как этого бала.

Мы поехали, и удовольствие, испытанное мною, превзошло все мои ожидания. На бале еще больше, чем прежде, мне казалось, что я центр, около которого все движется, что для меня только освещена эта большая зала, играет музыка и собралась эта толпа людей, восхищающихся мной. Все, начиная от парикмахера и горничной и до танцоров и стариков, проходивших через залу, казалось, говорили мне или давали чувствовать, что они любят меня. Общее суждение, составившееся обо мне на этом бале и переданное мне кузиной, состояло в том, что я совсем непохожа на других женщин, что во мне есть что‑то особенное, деревенское, простое и прелестное. Этот успех так польстил мне, что я откровенно сказала мужу, как бы я желала в нынешнем году съездить еще на два, на три бала, "и с тем, чтобы хорошенько насытиться ими"", прибавила я, покривив душою.

Муж охотно согласился и первое время ездил со мною с видимым удовольствием, радуясь моим успехам и, казалось, совершенно забыв или отрекшись от того, что говорил прежде.

Впоследствии он, видимо, стал скучать и тяготиться жизнью, которую мы вели. Но мне было не до того; ежели я и замечала иногда его внимательно‑серьезный взгляд, вопросительно устремленный на меня, я не понимала его значения. Я так была отуманена этою, внезапно возбужденною, как мне казалось, любовью ко мне во всех посторонних, этим воздухом изящества, удовольствий и новизны, которым я дышала здесь в первый раз, так вдруг исчезло здесь его, подавлявшее меня, моральное влияние, так приятно мне было в этом мире не только сравняться с ним, но стать выше его, и за то любить его еще больше и самостоятельнее, чем прежде, что я не могла понять, что неприятного он мог видеть для меня в светской жизни. Я испытывала новое для себя чувство гордости и самодовольства, когда, входя на бал, все глаза обращались на меня, а он, как будто совестясь признаваться перед толпою в обладании мною, спешил оставить меня и терялся в черной толпе фраков. "Постой, ‑ часто думала я, отыскивая глазами в конце залы его незамеченную, иногда скучающую фигуру, постой! ‑ думала я, ‑ приедем домой, и ты поймешь и увидишь, для кого я старалась быть хороша и блестяща, и что я люблю из всего того, что окружает меня нынешний вечер". Мне самой искренно казалось, что успехи мои радовали меня только для него, только для того, чтобы быть в состоянии жертвовать ему ими. Одно, чем могла быть вредна для меня светская жизнь, думала я, была возможность увлечения одним из людей, встречаемых мною в свете, и ревность моего мужа; но он так верил в меня, казался так спокоен и равнодушен, и все эти молодые люди казались мне так ничтожны в сравнении с ним, что и единственная, по моим понятиям, опасность света не казалась страшна мне. Но, несмотря на то, внимание многих людей в свете доставляло мне удовольствие, льстило самолюбию, заставляло думать, что есть некоторая заслуга в моей любви к мужу, и делало мое обращение с ним самоувереннее и как будто небрежнее.

‑ А я видела, как ты что‑то очень оживленно разговаривал с Н. Н., однажды, возвращаясь с бала, сказала я, грозя ему пальцем и называя одну из известных дам Петербурга, с которою он действительно говорил в этот вечер. Я сказала это, чтобы расшевелить его; он был особенно молчалив и скучен.

‑ Ах, зачем так говорить? И говоришь ты, Маша! ‑ пропустил он сквозь зубы и морщась, как будто от физической боли. ‑ Как это нейдет тебе и мне! Оставь это другим; эти ложные отношения могут испортить наши настоящие, а я еще надеюсь, что настоящие вернутся.

Мне стало стыдно, и я замолчала.

‑ Вернутся, Маша? Как тебе кажется? ‑ спросил он.

‑ Они никогда не портились и не испортятся, ‑ сказала я, и тогда мне точно так казалось.

‑ Дай‑то бог, ‑ проговорил он, ‑ а то пора бы нам в деревню.

Но это только один раз сказал он мне, остальное же время мне казалось, что ему было так же хорошо, как и мне, а мне было так радостно и весело. Если же ему и скучно иногда, ‑ утешала я себя, ‑ то и я поскучала для него в деревне; если же и изменились несколько наши отношения, то все это снова вернется, как только мы летом останемся одни с Татьяной Семеновной в нашем Никольском доме.

Так незаметно для меня прошла зима, и мы, против наших планов, даже Святую провели в Петербурге. На Фоминой, когда мы уже собирались ехать, все было уложено, и муж, делавший уже покупки подарков, вещей, цветов для деревенской жизни, был в особенно нежном и веселом расположении духа, кузина неожиданно приехала к нам и стала просить остаться до субботы, с тем чтоб ехать на раут к графине Р. Она говорила, что графиня Р. очень звала меня, что бывший тогда в Петербурге принц М. еще с прошлого бала желал познакомиться со мной, только для этого и ехал на раут и говорил, что я самая хорошенькая женщина в России. Весь город должен был быть там, и, одним словом, ни на что бы не было похоже, ежели я бы не поехала.

Муж был на другом конце гостиной, разговаривая с кем‑то.

‑ Так что ж, едете, Мари? ‑ сказала кузина.

‑ Мы послезавтра хотели ехать в деревню, ‑ нерешительно отвечала я, взглянув на мужа. Глаза наши встретились, он торопливо отвернулся.

‑ Я уговорю его остаться, ‑ сказала кузина, ‑ и мы едем в субботу кружить головы. Да?

‑ Это бы расстроило наши планы, а мы уложились, ‑ отвечала я, начиная сдаваться.

‑ Да ей бы лучше нынче вечером съездить на поклон принцу, ‑ с другого конца комнаты сказал муж раздраженно‑сдержанным тоном, которого я еще не слыхала от него.

‑ Ах! он ревнует, вот в первый раз вижу, ‑ засмеялась кузина. ‑ Да ведь не для принца, Сергей Михайлович, а для всех нас я уговариваю ее. Как графиня Р. просила ее приехать!

‑ Это от нее зависит, ‑ холодно проговорил муж и вышел.

Я видела, что он был взволнован больше, чем обыкновенно. Это меня мучило, и я ничего не обещала кузине. Только что она уехала, я пошла к мужу. Он задумчиво ходил взад и вперед и не видал и не слыхал, как я на цыпочках вошла в комнату.

"Ему уж представляется милый Никольский дом, ‑ думала я, глядя на него, и утренний кофе в светлой гостиной, и его поля, мужики, и вечера в диванной, и ночные таинственные ужины. Нет! ‑ решила я сама с собой, ‑ все балы на свете и лесть всех принцев на свете отдам я за его радостное смущение, за его тихую ласку". Я хотела сказать ему, что не поеду на раут и не хочу, когда он вдруг оглянулся и, увидав меня, нахмурился и изменил кротко‑задумчивое выражение своего лица. Опять проницательность, мудрость и покровительственное спокойствие выразились в его взгляде. Он не хотел, чтоб я видела его простым человеком; ему нужно было полубогом на пьедестале всегда стоять передо мной.

‑ Что ты, мой друг? ‑ спросил он, небрежно и спокойно оборачиваясь ко мне.

Я не отвечала. Мне было досадно, что он прячется от меня, не хочет оставаться тем, каким я любила его.

‑ Ты хочешь ехать в субботу на раут? ‑ спросил он.

‑ Хотела, ‑ отвечала я, ‑ но тебе это не нравится. Да и все уложено, прибавила я.

Никогда он так холодно не смотрел на меня, никогда так холодно не говорил со мной.

‑ Я не уеду до вторника и велю разложить вещи, ‑ проговорил он, ‑ поэтому можешь ехать, коли тебе хочется. Сделай милость, поезжай. Я не уеду.

Как и всегда, когда он бывал взволнован, он нервно стал ходить по комнате и не глядел на меня.

‑ Я решительно тебя не понимаю, ‑ сказала я, стоя на месте и глазами следя за ним, ‑ ты говоришь, что ты всегда так спокоен (он никогда не говорил этого). Отчего ты так странно говоришь со мной? Я для тебя готова пожертвовать этим удовольствием, а ты как‑то иронически, как ты никогда не говорил со мной, требуешь, чтоб я ехала.

‑ Ну что ж! Ты жертвуешь (он особенно ударил на это слово), и я жертвую, чего же лучше. Борьба великодушия. Какого же еще семейного счастия?

В первый раз еще я слышала от него такие ожесточенно‑насмешливые слова. И насмешка его не пристыдила, а оскорбила меня, и ожесточение не испугало меня, а сообщилось мне. Он ли, всегда боявшийся фразы в наших отношениях, всегда искренний и простой, говорил это? И за что? За то, что точно я хотела пожертвовать ему удовольствием, в котором не могла видеть ничего дурного, и за то, что за минуту перед этим я так понимала и любила его. Роли наши переменились: он ‑ избегал прямых и простых слов, а я искала их.

‑ Ты очень переменился, ‑ сказала я, вздохнув. ‑ Чем я провинилась перед тобой? Не раут, а что‑то другое, старое есть у тебя на сердце против меня. Зачем неискренность? Не сам ли ты так боялся ее прежде. Говори прямо, что ты имеешь против меня? ‑ "Что‑то он скажет", ‑ думала я, с самодовольством вспоминая, что нечем ему было упрекнуть меня за всю эту зиму.

Я вышла на середину комнаты, так что он должен был близко пройти мимо меня, и смотрела на него. "Он подойдет, обнимет меня, и все будет кончено", пришло мне в голову, и даже жалко стало, что не придется доказать ему, как он не прав. Но он остановился на конце комнаты и поглядел на меня.

‑ Ты все не понимаешь? ‑ сказал он.

‑ Нет.

‑ Ну так я скажу тебе. Мне мерзко, в первый раз мерзко, то, что я чувствую и что не могу не чувствовать. ‑ Он остановился, видимо, испугавшись грубого звука своего голоса.

‑ Да что ж? ‑ со слезами негодования в глазах спросила я.

‑ Мерзко, что принц нашел тебя хорошенькою, и что ты из‑за этого бежишь ему навстречу, забывая и мужа, и себя, и достоинство женщины, и не хочешь понять того, что должен за тебя чувствовать твой муж, ежели в тебе самой нет чувства достоинства; напротив, ты приходишь говорить мужу, что ты жертвуешь, то есть "показаться его высочеству для меня большое счастье, но я жертвую им".