Смекни!
smekni.com

Фольклор - как главный фактор отражения культуры казачества (стр. 33 из 55)

Песня, в одной упряжке с самой историей помогла писателю не только умом, но и сердцем понять, что казачество "не было единым, монолитным в своей среде": оно было разнообразным – и по происхождению, и по социальному статусу. В казачью среду вливались и поздние переселенцы, для которых новая родина долго казалась чужой. "Долго пели полуссыльные казаки: "Да все-то мне немила чужая сторона". Но для их детей мачеха-земля стала матерью. "И на службе в дальних странах пели сытые казачьи сотни: О тебе тут вспоминаючи, как о матери поем, про твои станицы вольные, про родной отцовский дом" [4]

А.Губин широко и многообразно использует казачий фольклор – этот бездонный кладезь народной поэзии. Писатель опирается на казачьи песни как на самобытное эстетическое явление, представляющее собой не просто синтез привнесенных различных элементов, но фольклорный жанр, отличающийся разнообразной тематикой, широким кругом проблем, идеалами добра, яркой словесной и музыкальной образностью, высокой нравственностью. При богатой духовности, необычайной красоте и замечательном богатстве психологических мотивировок, подсказанных самой жизнью, неуловимо воздействующих на чувства и память людей, песня не давала таким образом прерваться связи поколений и сохраняла лучшие черты народного характера: "Казак без песни, как и без коня, – не казак" – гласит народная мудрость.

В главе "Добыт под песню" А.Губин рассказывает, что казаки "пели так, что деревья роняли листья, реки замедляли бег, а воины опускали оружие" и объясняет смысл несколько необычного названия главы: "И лучший охотник мира бессилен перед королевской дичью русских лесов – глухарем: не подойти и на триста шагов... Но когда эта птица поет перед зарей любовную песнь, можно стрелять рядом из пушки – не услышит, так увлечен пеньем. Потому и говорят до сих пор охотники об убитом глухаре не иначе: добыт под песню".

Так под песню, "сложенную безвестными солдатами в трудных походах российских" "Как на Линии было, на Линеюшке" был взят последний отряд "Волчьей сотни". "Кровенила душу песня, вливая вместе с тем странную безмятежность. Душа поднимала навстречу песне сломанные крылья. Окунувшись в прошлое, вспоминая мирные рощи, бег станичной реки, звон благовеста..."

Как на Линии было, на Линеюшке...

На славной было на сторонушке...

Там построилась новая редуточка,

В той редуточке команда казацкая...

Слушая песню, "волки" "потонули в воспоминаниях. Под эту песню их баюкали матери в бедных казачьих хатах. С этой песней плыли их деды по бурному морю. Ходили на дальние заставы. И возвращались в станицы.

Все прошло, пролетело. Ни песен, ни родных, ни отечества".

Волчьей сотне легко было расстрелять преследовавших их казаков-чекистов, так как засели они как раз над ущельем, где ехали красноармейцы. Но запели чекисты старую казачью песню, полную грусти и скрытой доблести. Не могли волки прервать песню, упустили момент, и сами попали к преследователям. "Вяло подняли руки, сожалея лишь об одном – что песня до конца допета. Вот если бы ее начать сначала!".

Это одно из самых сильных и впечатляющих мест в романе. Повествованию придана повышенная эмоциональность, ритмическая напряженность. Используя комбинированный прием сочетания эпического построения и песенных элементов, А.Губин добивается поэтической взволнованности и трагической приподнятости описания, глубоко воздействуя на читателя. Известная казачья песня, вплетаясь в эпическое повествование, создает уникальной ощущение: несмелое далекое начало песни заставляет читателя прислушаться, внутренне напрячься, замереть вместе с волками. По мере приближения арбы с чекистами ярче звучит песня, сильнее бьются сердца волков; волнение, связанное с близкой развязкой, не отпускает внимание читателя. Глубокий психологизм, детализация человеческих чувств, поразительная эстетическая чуткость, чувство меры, отличающее талант писателя, определяют необычайную силу губинского повествования, идущую от народно-песенных идеалов, образов и символов.

Все многообразие старинных казачьих песен необходимо было автору романа "Молоко волчицы" А. Губину для создания художественного образа казачества. Широкие эпические полотна и небольшие лирические картины в романе богато "озвучены", проникнуты дыханием жизни, движения. На наших глазах вершится история, и это романное движение определяется не только построением эпопеи, но и умелым отбором необходимых автору поэтических средств.

Примечание

1.Губин А.Т. Книга сына о доме и матери. – Нальчик, 1995. – С. 328.

2. Там же

3 .Губин А.Т. Молоко волчицы. – Нальчик, 1994. – 734 с..

4. там же


Н.А.Павленко

(г. Краснодар)

ОБРЯД "ВЯЗАНИЯ КОЛОДКИ",

БЫТОВАВШИЙ В СТАНИЦАХ ВЕРХНЕЙ КУБАНИ

(на примере ст. Кардоникской и Зеленчукской)

Старинный славянский многодневный праздник проводов зимы и встречи весны – Масленица – единственный крупный дохристианский праздник, который не получил нового истолкования и не был приурочен к христианскому календарю[1].

Приходилась Масленица на важный период земледельческого календаря – начиналась подготовка к ответственным весенним и летним сельскохозяйственным работам. Главную роль в масленичных обрядах играли общинные традиции [2], кроме того, значительная их часть так или иначе была связана с темой семейно-брачных отношений. Брачные мотивы в календарной обрядности встречаются не случайно, т.к. возвеличение брака совершалось не только в целях пожелания семейного благополучия, но и для воздействия на плодородие земли. [3].

И общинные традиции и любовно-брачная тематика нашли свое отражение в масленичном обряде "вязания колодки". Этот обряд, в котором публично осуждали тех, кто не выполнил своего жизненного долга, являлся как бы противопоставлением традиционного для славянской масленичной обрядности чествования молодоженов, поженившихся в течение прошедшего года.

По бытующему в этнографической литературе мнению, обряд "вязания колодки" специфичен для украинской и южнорусской масленичной обрядности[4].

Имеющиеся в распоряжении автора полевые материалы показывают, что он бытовал и в станицах Верхней Кубани. "Вязание колодок" было посвящено наказанию парней и девушек, не вступивших в брак в течение прошедшего года. Наказание бывало шуточное и символическое, но для того, над кем оно совершалось, весьма чувствительное. В верхнекубанских станицах парню или девушке, не выполнившим, по мнению казаков, своего жизненного предназначения, к ноге привязывали "колодку" и заставляли некоторое время ходить с ней. [5].

"Колодки" были очень разнообразны, это мог быть кусок дерева, полено, ветка и прочее, а также лента или кусок материи. Иногда "колодку вязали" перевязывая куском материи через плечо[6].

Такие разновидности, как полено, деревяшка и прочее являются наиболее архаичной и универсальной формой, материя и лента – поздние формы "колодок". [7].

Самыми активными исполнителями обряда были замужние женщины всех возрастов. Чтобы отвязать "колодку" откупались деньгами или угощением, если же возможности избавиться не было, приходилось носить ее целый день, а то и до окончания Масленичной недели. Нередко "вязали колодку" и на праздник Покрова Пресвятой Богородицы (14 окт.), причем, в отличие от масленичного "вязания", совершая обряд над девушкой, приговаривали "Пришла Покрова – заревела девка, как корова". [8].

С течением времени глубинный смысл забылся, и основной задачей стало получение "откупа"."Вязание колодки" относится первому типу эротических обычаев, т.е. к тем, которые касаются взаимоотношений полов, и в которых наиболее отчетливо проявляется традиционный общинный дух – явственно проявляется заинтересованность общины в увеличении своей численности. [9].

Кроме того, на центральное место обряда выходит его социальная функция – контроль над сферой брачных отношений и выполнением всеми важнейшей гражданской обязанности: вступать в брак и рожать детей.


Примечания:

1. Соколова В.К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов. – М.: Наука, 1979.

2. Белецкая М.В., Великая Н.Н., Виноградов В.Б. Календарная обрядность терских казаков // ЭО. – 1996. – № 2

3. Пропп В.Я. Русские аграрные праздники. – Л., 1963.

4. Соколова В.К. Весенне-летние обряды русских, украинцев и белорусов. – М.: Наука, 1979.

5. Инф. Басова Н.М. 1929 г.р., ст. Кардоникская, беседа – август 1998г.

6. Инф. Супрунова А.А., 1915 г.р. ст.Зеленчукская, беседа – август 1998г.

7. Бондарь Н.И. Календарные праздники и обряды кубанского казачества. – Краснодар, 2003

8. Инф. Почача Е.В. 1914 г.р. ст.Кардоникская, беседа – август 1998 г.

9. Токарев С.А. Эротические обычаи // Календарные обычаи и обряды в странах Зарубежной Европы. Исторические корни и развитие обычаев. – М.: Наука, 1983.


Яровой А.В. (г. Ростов)

КУЛАЧНЫЙ БОЙ В КУЛЬТУРЕ ДОНСКИХ КАЗАКОВ

Как отмечает Т.А.Бернштам, едва ли не единственным видом мужского союза с некоторыми архаичными формами ритуализированного – военного/борцовского – поведения в мирной бытовой ситуации предстает организация кулачного боя(1). По мнению А.М.Золотарева, кулачные бои носили когда-то ритуальный обрядовый характер и проистекали, вероятно, из соперничества двух фратрий, селившихся по разным берегам двух рек и почитавших Волоса и Перуна (2)