Смекни!
smekni.com

451 градус по Фаренгейту (стр. 28 из 29)

бы делать это так, как делал он. Он был особенный, ни на кого не похожий. Очень

нужный для жизни человек. Я так и не примирился с его смертью. Я и теперь часто

думаю, каких прекрасных творений искусства лишился мир из-за его смерти, сколько

забавных историй осталось не рассказано, сколько голубей, вернувшись домой, не

ощутят уже ласкового прикосновения его рук. Он переделывал облик мира. Он дарил

миру новое. В ту ночь, когда он умер, мир обеднел на десять миллионов прекрасных

поступков. Монтэг шел молча.

- Милли, Милли, - прошептал он,- Милли.

- Что вы сказали?

- Моя жена... Милли... Бедная, бедная Милли. Я ничего не могу вспомнить...

Думаю о ее руках, но не вижу, чтобы они делали что-нибудь. Они висят вдоль ее

тела, как плети, или лежат на коленях, или держат сигарету. Это все, что они

умели делать.

Монтэг обернулся и взглянул назад.

Что ты дал городу, Монтэг?

Пепел.

Что давали люди друг другу?

Ничего.

Грэнджер стоял рядом с Монтэгом и смотрел в сторону города.

- Мой дед говорил: "Каждый должен что-то оставить после себя. Сына, или

книгу, или картину, выстроенный тобой дом или хотя бы возведенную из кирпича

стену, или сшитую гобой пару башмаков, или сад, посаженный твоими руками.

Что-то, чего при жизни касались твои пальцы, в чем после смерти найдет прибежище

твоя душа. Люди будут смотреть на взращенное тобою дерево или цветок, и в эту

минуту ты будешь жив". Мой дед говорил: "Не важно, что именно ты делаешь, важно,

чтобы все, к чему ты прикасаешься, меняло форму, становилось не таким, как

раньше, чтобы в нем оставалась частица тебя самого. В этом разница между

человеком, просто стригущим траву на лужайке, и настоящим садовником, - говорил

мне дед. - Первый пройдет, и его как не бывало, но садовник будет жить не одно

поколение".

Грэнджер сжал локоть Монтэга.

- Однажды, лет пятьдесят назад, мой дед показал мне несколько фильмов о

реактивных снарядах Фау-2, - продолжал он. - Вам когда-нибудь приходилось с

расстояния в двести миль видеть грибовидное облако, что образуется от взрыва

атомной бомбы? Это ничто, пустяк. Для лежащей вокруг дикой пустыни - это все

равно что булавочный укол. Мой дед раз десять провертел этот фильм, а потом

сказал: он надеется, что наступит день. когда города шире раздвинут свои стены и

впустят к себе леса, поля и дикую природу. Люди не должны забывать, сказал он,

что на земле им отведено очень небольшое место, что они живут в окружении

природы, которая легко может взять обратно все, что дала человеку. Ей ничего не

стоит смести нас с лица земли своим дыханием или затопить нас водами океана -

просто чтобы еще раз напомнить человеку, что он не так всемогущ, как думает. Мой

дед говорил: если мы не будем постоянно ощущать ее рядом с собой в ночи, мы

позабудем, какой она может быть грозной и могущественной. И тогда в один

прекрасный день она придет и поглотит нас. Понимаете? Грэнджер повернулся к

Монтэгу.

- Дед мой умер много лет тому назад, но если вы откроете мою черепную

коробку и вглядитесь в извилины моего мозга, вы найдете там отпечатки его

пальцев Он коснулся меня рукой. Он был скульптором, я уже говорил вам. "Ненавижу

римлянина по имени Статус Кво, - сказал он мне однажды.- Шире открой глаза, живи

так жадно, как будто через десять секунд умрешь. Старайся увидеть мир. Он

прекрасней любой мечты, созданной на фабрике и оплаченной деньгами. Не проси

гарантий, не ищи покоя - такого зверя нет на свете. А если есть, так он сродни

обезьяне-ленивцу, которая день-деньской висит на дереве головою вниз и всю свою

жизнь проводит в спячке. К черту! - говорил он. - Тряхни посильнее дерево, пусть

эта ленивая скотина треснется задницей об землю!"

- Смотрите! - воскликнул вдруг Монтэг. В это мгновенье началась и

окончилась война. Впоследствии никто из стоявших рядом с Монтэгом не мог

сказать, что именно они видели и видели ли хоть что-нибудь. Мимолетная вспышка

света на черном небе. чуть уловимое движение... За этот кратчайший миг там.

наверху, на высоте десяти, пяти, одной мили пронеслись, должно быть, реактивные

самолеты, словно горсть зерна, брошенная гигантской рукой сеятеля, и тотчас же с

ужасающей быстротой, и вместе с тем так медленно, бомбы стали падать на

пробуждающийся ото сна город. В сущности, бомбардировка закончилась, как только

самолеты, мчась со скоростью пять тысяч миль в час, приблизились к цели и

приборы предупредили о ней пилотов. И столь же молниеносно, как взмах серпа,

окончилась война. Она окончилась в тот момент, когда пилоты нажали рычаги

бомбосбрасывателей. А за последующие три секунды, всего три секунды, пока бомбы

не упали на цель, вражеские самолеты уже прорезали все обозримое пространство и

ушли за горизонт. невидимые, как невидима пуля в бешеной быстроте своего полета,

и не знакомый с огнестрельным оружием дикарь не верит в нее, ибо ее не видит, но

сердце его уже пробито, тело, как подкошенное, падает на землю, кровь вырвалась

из жил, мозг тщетно пытается задержать последние обрывки дорогих воспоминаний и,

не успев даже понять, что случилось, умирает.

Да, в это трудно было поверить. То был один-единственный мгновенный жест.

Но Монтэг видел этот взмах железного кулака, занесенного над далеким городом, он

знал, что сейчас последует рев самолетов, который, когда уже все свершилось,

внятно скажет: разрушай, не оставляй камня на камне, погибни. Умри.

На какое-то мгновенье Монтэг задержал бомбы в воздухе, задержал их

протестом разума, беспомощно поднятыми вверх руками. "Бегите! - кричал он

Фаберу.- Бегите! - кричал он Клариссе. - Беги, беги!" - взывал он к Милдред. И

тут же вспомнил: Кларисса умерла, а Фабер покинул город, где-то по долине меж

гор мчится сейчас пятичасовой автобус, держа путь из одного объекта разрушения в

другой. Разрушение еще не наступило, оно еще висит в воздухе, но оно неизбежно.

Не успеет автобус пройти еще пятидесяти ярдов по дороге, как место его

назначения перестанет существовать, а место отправления из огромной столицы

превратится в гигантскую кучу мусора. А Милдред?.. Беги, беги!

В какую-то долю секунды, пока бомбы еще висели в воздухе, на расстоянии

ярда, фута, дюйма от крыши отеля, в одной из комнат он увидел Милдред. Он видел,

как, подавшись вперед, она всматривалась в мерцающие стены, с которых не умолкая

говорили с ней "родственники". Они тараторили и болтали, называли ее по имени,

улыбались ей, но ничего не говорили о бомбе, которая повисла над ее головой,-

вот уже только полдюйма, вот уже только четверть дюйма отделяют смертоносный

снаряд от крыши отеля. Милдред впилась взглядом в стены, словно там была

разгадка ее тревожных бессонных ночей. Она жадно тянулась к ним, словно хотела

броситься в этот водоворот красок и движения, нырнуть в него, окунуться, утонуть

в его призрачном веселье.

Упала первая бомба.

- Милдред!

Быть может - но узнает ли кто об этом? - быть может, огромные радио- и

телевизионные станции с их бездной красок, света и пустой болтовни первыми

исчезли с лица земли?

Монтэг, бросившийся плашмя на землю, увидел, почувствовал - или ему

почудилось, что он видит, чувствует,- как в комнате Милдред вдруг погасли стены,

как они из волшебной призмы превратились в простое зеркало, он услышал крик

Милдред, ибо в миллионную долю той секунды, что ей осталось жить, она увидела на

стенах свое лицо, лицо, ужасающее своей пустотой, одно в пустой комнате,

пожирающее глазами самое себя. Она поняла наконец, что это ее собственное лицо,

что это она сама, и быстро взглянула на потолок, и в тот же миг все здание отеля

обрушилось на нее и вместе с сотнями тонн кирпича, металла, штукатурки, дерева

увлекло ее вниз, на головы других людей, а потом все ниже и ниже по этажам, до

самого подвала, и там, внизу, мощный взрыв бессмысленно и нелепо по кончил с

ними раз и навсегда.

- Вспомнил! - Монтэг прильнул к земле.- Вспомнил! Чикаго! Это было в Чикаго

много лет назад. Милли и я. Вот где мы встретились! Теперь помню. В Чикаго.

Много лет назад.

Сильный взрыв потряс воздух. Воздушная волна прокатилась над рекой,

опрокинула людей, словно костяшки домино, водяным смерчем прошлась по реке,

взметнула черный столб пыли и, застонав в деревьях, пронеслась дальше, на юг.

Монтэг еще теснее прижался к земле, словно хотел врасти в нее, и плотно зажмурил

глаза. Только раз он приоткрыл их и в это мгновенье увидел, как город поднялся

на воздух. Казалось, бомбы и город поменялись местами. Еще одно невероятное

мгновенье - новый и неузнаваемый, с неправдоподобно высокими зданиями, о каких

не мечтал ни один строитель, зданиями, сотканными из брызг раздробленного

цемента, из блесток разорванного в клочки металла, в путанице обломков, с

переместившимися окнами и дверями, фундаментом и крышами, сверкая яркими

красками, как водопад, который взметнулся вверх, вместо того чтобы свергнуться

вниз, как фантастическая фреска, город замер в воздухе, а затем рассыпался и

исчез.

Спустя несколько секунд грохот далекого взрыва принес Монтэгу весть о

гибели города.

Монтэг лежал на земле. Мелкая цементная пыль засыпала ему глаза, сквозь

плотно сжатые губы набилась в рот. Он задыхался и плакал. И вдруг вспомнил...

Да, да, я вспомнил что-то! Что это, что? Экклезиаст! Да, это главы из

Экклезиаста и Откровения. Скорей, скорей, пока я опять не забыл, пока не прошло

потрясение, пока не утих ветер. Экклезиаст, вот он! Прижавшись к земле, еще

вздрагивающей от взрывов, он мысленно повторял слова, повторял их снова и снова,

и они были прекрасны и совершенны, и теперь реклама зубной пасты Денгэм не

мешала ему. Сам проповедник стоял перед ним и смотрел на него... - Вот и все,-