Смекни!
smekni.com

Дворянское гнездо 2 (стр. 15 из 65)

Два дня спустя Федор Иваныч отправился в город к Калитиным.

XXIV

Он застал всех дома, но он не тотчас объявил им о своем намерении; он

хотел сперва переговорить наедине с Лизой. Случай помог ему: их оставили

вдвоем в гостиной. Они разговорились; она успела уже привыкнуть к нему, - да

она и вообще никого не дичилась. Он слушал ее, глядел ей в лицо и мысленно

твердил слова Лемма, соглашался с ним. Случается иногда, что два уже

знакомых, но не близких друг другу человека внезапно и быстро сближаются в

течение нескольких мгновений - и сознание этого сближения тотчас выражается

в их взглядах, в их дружелюбных и тихих усмешках, в самых их движениях.

Именно это случилось с Лаврецким и Лизой. "Вот он какой", - подумала она,

ласково глядя на него; "вот ты какая", - подумал и он. А потому он не очень

удивился, когда она, не без маленькой, однако, запинки, объявила ему, что

давно имеет на сердце сказать ему что-то, но боится его рассердить.

- Не бойтесь, говорите, - промолвил он и остановился перед ней.

Лиза подняла на него свои ясные глаза.

- Вы такие добрые, - начала она и в то же время подумала: "Да, он точно

добрый..." - Вы извините меня, я бы не должна сметь говорить об этом с

вами... но как могли вы... отчего вы расстались с вашей женой?

Лаврецкий дрогнул, поглядел на Лизу и подсел к ней.

- Дитя мое, - заговорил он, - не прикасайтесь, пожалуйста, к этой ране;

руки у вас нежные, а все-таки

мне будет больно.

- Я знаю, - продолжала Лиза, как будто не расслушав его, - она перед

вами виновата, я не хочу ее оправдывать; но как же можно разлучать то, что

бог соединил?

- Наши убеждения на этот счет слишком различны, Лизавета Михайловна, -

произнес Лаврецкий довольно - резко, - мы не поймем друг друга.

Лиза побледнела; все тело ее слегка затрепетало, но она не замолчала.

- Вы должны простить, - промолвила она тихо, - если хотите, чтобы и вас

простили.

- Простить! - подхватил Лаврецкий. - Вы бы сперва должны были узнать,

за кого вы просите. Простить эту женщину, принять ее опять в свой дом, ее,

это пустое, бессердечное существо! И кто вам сказал, что она хочет

возвратиться ко мне? Помилуйте, она совершенно довольна своим положением...

Да что тут толковать! Имя ее не должно быть произносимо вами. Вы слишком

чисты, вы не в состоянии даже понять такое существо.

- Зачем оскорблять! - с усилием проговорила Лиза. Дрожь ее рук

становилась видимой. - Вы сами ее оставили, Федор Иваныч.

- Но я же вам говорю, - возразил с невольным взрывом нетерпенья

Лаврецкий, - вы не знаете, какое это создание!

- Так зачем же вы женились на ней? - прошептала Лиза и потупила глаза.

Лаврецкий быстро поднялся со стула.

- Зачем я женился? Я был тогда молод и неопытен; я обманулся, я увлекся

красивой внешностью. Я не знал женщин, я ничего не знал. Дай вам бог

заключить более счастливый брак! но поверьте, наперед ни за что нельзя

ручаться.

- И я могу так же быть несчастной, - промолвила Лиза (голос ее начинал

прерываться), - но тогда надо будет покориться; я не умею говорить, но если

мы не будем покоряться...

Лаврецкий стиснул руки и топнул ногой.

- Не сердитесь, простите меня, - торопливо произнесла Лиза.

В это мгновенье вошла Марья Дмитриевна. Лиза встала и хотела удалиться.

- Постойте, - неожиданно крикнул ей вслед Лаврецкий. - У меня есть до

вашей матушки и до вас великая просьба: посетите меня на моем новоселье. Вы

знаете, я завел фортепьяно; Лемм гостит у меня; сирень теперь цветет; вы

подышите деревенским воздухом и можете вернуться в тот же день, - согласны

вы?

Лиза взглянула на мать, а Марья Дмитриевна приняла болезненный вид; но

Лаврецкий не дал ей разинуть рта и тут же поцеловал у ней обе руки. Марья

Дмитриевна, всегда чувствительная на ласку и уже вовсе не ожидавшая такой

любезности от "тюленя", умилилась душою и согласилась. Пока она соображала,

какой бы назначить день; Лаврецкий подошел к Лизе и, все еще взволнованный,

украдкой шепнул ей: "Спасибо, вы добрая девушка; я виноват..." И ее бледное

лицо заалелось веселой и стыдливой улыбкой; глаза ее тоже улыбнулись, - она

до того мгновенья боялась, не оскорбила ли она его.

- Владимир Николаич с нами может ехать? - спросила Марья Дмитриевна.

- Конечно, - возразил Лаврецкий, - но не лучше ли нам быть в своем

семейном кружке?

- Да ведь, кажется... - начала было Марья Дмитриевна... - впрочем, как

хотите, - прибавила она.

Решено было взять Леночку и Шурочку. Марфа Тимофеевна отказалась от

поездки.

- Тяжело мне, свет, - сказала она, - кости старые ломать; и ночевать у

тебя, чай, негде; да мне и не спится в чужой постели. Пусть эта молодежь

скачет.

Лаврецкому уже не удалось более побывать наедине с Лизой; но он так

глядел на нее, что ей и хорошо становилось, и стыдно немножко, и жалко его.

Прощаясь с ней, он крепко пожал ей руку; она задумалась, оставшись одна.

XXV

Когда Лаврецкий вернулся домой, его встретил на пороге гостиной человек

высокого роста и худой, в затасканном синем сюртуке, с морщинистым, но

оживленным лицом, с растрепанными седыми бакенбардами, длинным прямым носом

и небольшими воспаленными глазками. Это был Михалевич, бывший его товарищ по

университету. Лаврецкий сперва не узнал его, но горячо его обнял, как только

тот назвал себя. Они не виделись с Москвы. Посыпались восклицания,

расспросы; выступили на свет божий давно заглохшие воспоминания. Торопливо

выкуривая трубку за трубкой, отпивая по глотку чаю и размахивая длинными

руками, Михалевич рассказал Лаврецкому свои похождения; в них не было ничего

очень веселого, удачей в предприятиях своих он похвастаться не мог, - а он

беспрестанно смеялся сиплым нервическим хохотом. Месяц тому назад получил он

место в частной конторе богатого откупщика, верст за триста от города О...,

и, узнав о возвращении Лаврецкого из-за границы, свернул с дороги, чтобы

повидаться с старым приятелем. Михалевич говорил так же порывисто, как и в

молодости, шумел и кипел по-прежнему. Лаврецкий упомянул было о своих

обстоятельствах, но Михалевич перебил его, поспешно пробормотав: "Слышал,

брат, слышал, - кто это мог ожидать?" - и тотчас перевел разговор в область

общих рассуждений.

- Я, брат, - промолвил он, - завтра должен ехать; сегодня мы, уж ты

извини меня, ляжем поздно. Мне хочется непременно узнать, что ты, какие твои

мнения, убежденья, чем ты стал, чему жизнь тебя научила? (Михалевич

придерживался еще фразеологии тридцатых годов.) Что касается до меня, я во

многом изменился, брат: волны жизни упали на мою грудь, - кто, бишь, это

сказал? - хотя в важном, существенном я не изменился; я по-прежнему верю в

добро, в истину; но я не только верю, - я верую теперь, да - я верую, верую.

Послушай, ты знаешь, я пописываю стихи; в них поэзии нет, но есть правда. Я

тебе прочту мою последнюю пиесу: в ней я выразил самые задушевные мои

убеждения. Слушай.

Михалевич принялся читать свое стихотворение; оно было довольно длинно

и оканчивалось следующими стихами:

Новым чувствам всем сердцем отдался, Как ребенок душою я стал: И я сжег

все, чему поклонялся, Поклонился всему, что сжигал.

Произнося последние два стиха, Михалевич чуть не заплакал; легкие

судороги - признак сильного чувства - пробежали по его широким губам,

некрасивое лицо его просветлело. Лаврецкий слушал его, слушал... дух

противоречия зашевелился в нем: его раздражала всегда готовая, постоянно

кипучая восторженность московского студента. Четверти часа не прошло, как

уже загорелся между ними спор, один из тех нескончаемых споров, на который

способны только русские люди. С оника, после многолетней разлуки,

проведенной в двух различных мирах, не понимая ясно ни чужих, ни даже

собственных мыслей, цепляясь за слова и возражая одними словами, заспорили

они о предметах самых отвлеченных - и спорили так, как будто дело шло о

жизни и смерти обоих: голосили и вопили так, что все люди всполошились в

доме, а бедный Лемм, который с самого приезда Михалевича заперся у себя в

комнате, почувствовал недоуменье и начал даже чего-то смутно бояться.

- Что же ты после этого? разочарованный? - кричал Михалевич в первом

часу ночи.

- Разве разочарованные такие бывают? - возражал Лаврецкий, - те все

бывают бледные и больные - а хочешь, я тебя одной рукой подниму?

- Ну, если не _разочарований_, то _скептык_, это еще хуже (выговор

Михалевича отзывался его родиной, Малороссией). А с какого права можешь ты

быть скептиком? Тебе в жизни не повезло, положимте этом твоей вины не было:

ты был рожден с душой страстной, любящей, а тебя насильственно отводили от

женщин; первая попавшаяся женщина должна была тебя обмануть.

- Она и тебя обманула, - заметил угрюмо Лаврецкий.

- Положим, положим; я был тут орудием судьбы, - впрочем, что это я вру,

- судьбы тут нету; старая привычка неточно выражаться. Но что ж это

доказывает?

- Доказывает то, что меня с детства вывихнули.

- А ты себя вправь! на то ты человек, ты мужчина; энергии тебе не

занимать стать! - Но как бы то ни было, разве можно, разве позволительно -

частный, так сказать, факт возводить в общий закон, в непреложное правило?

- Какое тут правило? - перебил Лаврецкий, - я не признаю...

- Нет, это твое правило, правило, - перебивал его в свою очередь

Михалевич.

- Ты эгоист, вот что! - гремел он час спустя, - ты желал

самонаслажденья, ты желал счастья в жизни, ты хотел жить только для себя...

- Что такое самонаслажденье?

- И все тебя обмануло; все рухнуло под твоими ногами.

- Что такое самонаслажденье, спрашиваю я тебя?

- И оно должно было рухнуть. Ибо ты искал опоры там, где ее найти

нельзя, ибо ты строил свой дом на зыбком песке...

- Говори ясней, без сравнений, _ибо_ я тебя не понимаю.