Смекни!
smekni.com

Дворянское гнездо 2 (стр. 22 из 65)

узнал сад Калитиных.

Он тотчас же вошел в черное пятно тени, падавшей от густого орехового

куста, и долго стоял неподвижно, дивясь и пожимая плечами.

"Это недаром", - подумал он.

Все было тихо кругом; со стороны дома не приносилось никакого звука. Он

осторожно пошел вперед. Вот, на повороте аллеи, весь дом вдруг глянул на

него своим темным фасом; в двух только окнах наверху мерцал свет: у Лизы

горела свеча за белым занавесом, да у Марфы Тимофеевны в спальне перед

образом теплилась красным огоньком лампадка, отражаясь ровным сиянием на

золоте оклада; внизу дверь на балкон широко зевала, раскрытая настежь.

Лаврецкий сел на деревянную скамейку, подперся рукою и стал глядеть на эту

дверь да на окно Лизы. В городе пробило полночь; в доме маленькие часики

тонко прозвенели двенадцать; сторож дробно поколотил по доске. Лаврецкий

ничего не думал, ничего не ждал; ему приятно было чувствовать себя вблизи

Лизы, сидеть в ее саду на скамейке, где и она сидела не однажды... Свет

исчез в Лизиной комнате. "Спокойной ночи, моя милая девушка", - прошептал

Лаврецкий, продолжая сидеть неподвижно и не сводя взора с потемневшего окна.

Вдруг свет появился в одном из окон нижнего этажа, перешел в другое, в

третье... Кто-то шел со свечкой по комнатам. "Неужели Лиза? Не может

быть!.."

Лаврецкий приподнялся... Мелькнул знакомый облик, и в гостиной

появилась Лиза. В белом платье, с нерасплетенными косами по плечам, она

тихонько подошла к столу, нагнулась над ним, поставила свечку и чего-то

поискала; потом, обернувшись лицом к саду, она приблизилась к раскрытой

двери и, вся белая, легкая, стройная, остановилась на пороге. Трепет

пробежал по членам Лаврецкого.

- Лиза! - сорвалось едва внятно с его губ.

Она вздрогнула и начала всматриваться в темноту.

- Лиза! - повторил Лаврецкий громче и вышел из тени аллеи.

Лиза с испугом вытянула голову и пошатнулась назад: она узнала его. Он

назвал ее в третий раз и протянул к ней руки. Она отделилась от двери и

вступила в сад.

- Вы? - проговорила она. - Вы здесь?

- Я... я... выслушайте меня, - прошептал Лаврецкий и, схватив ее руку,

повел ее к скамейке.

Она шла за ним без сопротивления; ее бледное лицо, неподвижные глаза,

все ее движения выражали несказанное изумление. Лаврецкий посадил ее на

скамейку и сам стал перед ней.

- Я не думал прийти сюда, - начал он, - меня привело... Я... я... я

люблю вас, - произнес он с невольным ужасом.

Лиза медленно взглянула на него; казалось, она только в это мгновение

поняла, где она и что с нею. Она хотела подняться, не могла и закрыла лицо

руками.

- Лиза, - произнес Лаврецкий, - Лиза, - повторил он и склонился к ее

ногам...

Ее плечи начали слегка вздрагивать, пальцы бледных рук крепче прижались

к лицу.

- Что с вами? - промолвил Лаврецкий и услышал тихое рыдание. Сердце его

захолонуло... Он понял, что значили эти слезы. - Неужели вы меня любите? -

прошептал он и коснулся ее коленей.

- Встаньте, - послышался ее голос, - встаньте, Федор Иваныч. Что мы это

делаем с вами?

Он встал и сел подле нее на скамейку. Она уже не плакала и внимательно

глядела на него своими влажными глазами.

- Мне страшно; что это мы делаем? - повторила она.

- Я вас люблю, - проговорил он снова, - я готов отдать вам всю жизнь

мою.

Она опять вздрогнула, как будто ее что-то ужалило, и подняла взоры к

небу.

- Это все в божьей власти, - промолвила она.

- Но вы меня любите, Лиза? Мы будем счастливы?

Она опустила глаза; он тихо привлек ее к себе, и голова ее упала к нему

на плечо... Он отклонил немного свою голову и коснулся ее бледных губ.

-----

Полчаса спустя Лаврецкий стоял уже перед калиткой сада. Он нашел ее

запертою и принужден был перепрыгнуть через забор. Он вернулся в город и

пошел по заснувшим улицам. Чувство неожиданной, великой радости наполняло

его душу; все сомнения в нем замерли. "Исчезни, прошедшее, темный призрак, -

думал он, - она меня любит, она будет моя". Вдруг ему почудилось, что в

воздухе над его головою разлились какие-то дивные, торжествующие звуки; он

остановился: звуки загремели еще великолепней; певучим, сильным потоком

струились они, - и в них, казалось, говорило и пело все его счастье. Он

оглянулся: звуки неслись из двух верхних окон небольшого дома.

- Лемм! - вскрикнул Лаврецкий и побежал к дому. - Лемм! Лемм! -

повторил он громко.

Звуки замерли, и фигура старика в шлафроке, с раскрытой грудью и

растрепанными волосами, показалась в окне.

- Ага! - проговорил он с достоинством, - это вы?

- Христофор Федорыч, что это за чудная музыка! Ради бога, впустите

меня.

Старик, ни слова не говоря, величественным движением руки кинул из окна

ключ от двери на улицу. Лаврецкий проворно вбежал наверх, вошел в комнату и

хотел было броситься к Лемму; но тот повелительно указал ему на стул,

отрывисто сказал по-русски: "Садитесь и слушить"; сам сел за фортепьяно,

гордо и строго взглянул кругом и заиграл. Давно Лаврецкий не слышал ничего

подобного: сладкая, страстная мелодия с первого звука охватывала сердце; она

вся сияла, вся томилась вдохновением, счастьем, красотою, она росла и таяла;

она касалась всего, что есть на земле дорогого, тайного, святого; она дышала

бессмертной грустью и уходила умирать в небеса. Лаврецкий выпрямился и

стоял, похолоделый и бледный от восторга. Эти звуки так и впивались в его

душу, только что потрясенную счастьем любви; они сами пылали любовью.

."Повторите", - прошептал он, как только раздался последний аккорд. Старик

бросил на него орлиный взор, постучал рукой по груди и, проговорив, не

спеша, на родном своем языке: "Это я сделал, ибо я великий музыкант", -

снова сыграл свою чудную композицию. В комнате не было свечей; свет

поднявшейся луны косо падал в окна; звонко трепетал чуткий воздух;

маленькая, бедная комнатка казалась святилищем, и высоко и вдохновенно

поднималась в серебристой полутьме голова старика. Лаврецкий подошел к нему

и обнял его. Сперва Лемм не отвечал на его объятие, даже отклонил его

локтем; долго, не шевелясь ни одним членом, глядел он все так же строго,

почти грубо, и только раза два промычал: "ага!" Наконец его преобразившееся

лицо успокоилось, опустилось, и он, в ответ на горячие поздравления

Лаврецкого, сперва улыбнулся немного, потом заплакал, слабо всхлипывая, как

дитя.

- Это удивительно, - сказал он, - что вы именно теперь пришли; но я

знаю, все знаю.

- Вы все знаете? - произнес с смущением Лаврецкий.

- Вы меня слышали, - возразил Лемм, - разве вы не поняли, что я все

знаю?

Лаврецкий до утра не мог заснуть; он всю ночь просидел на постели. И

Лиза не спала: она молилась.

XXXV

Читатель знает, как вырос и развивался Лаврецкий; скажем несколько слов

о воспитании Лизы. Ей минул десятый год, когда отец ее умер; но он мало

занимался ею. Заваленный делами, постоянно озабоченный приращением своего

состояния, желчный, резкий, нетерпеливый, он не скупясь давал деньги на

учителей, гувернеров, на одежду и прочие нужды детей; но терпеть не мог, как

он выражался, нянчиться с писклятами, - да и некогда ему было нянчиться с

ними: он работал, возился с делами, спал мало, изредка играл в карты, опять

работал; он сам себя сравнивал с лошадью, запряженной в молотильную машину.

"Скоренько жизнь моя проскочила", - промолвил он на смертном одре с горькой

усмешкой на высохших губах. Марья Дмитриевна, в сущности, не много больше

мужа занималась Лизой, хотя она и хвасталась перед Лаврецким, что одна

воспитала детей своих; она одевала ее, как куколку, при гостях гладила ее по

головке и называла в глаза умницей и душкой - и только: ленивую барыню

утомляла всякая постоянная забота. При жизни отца Лиза находилась на руках

гувернантки, девицы Моро из Парижа; а после его смерти поступила в ведение

Марфы Тимофеевны. Марфу Тимофеевну читатель знает; а девица Моро была

крошечное сморщенное существо с птичьими ухватками и птичьим умишком. В

молодости она вела жизнь очень рассеянную, а под старость у ней остались

только две страсти - к лакомству да к картам. Когда она была сыта, не играла

в карты и не болтала, - лицо у ней тотчас принимало выражение почти

мертвенное: сидит, бывало, смотрит, дышит - и так и видно, что никакой мысли

не пробегает в голове. Ее даже нельзя было назвать доброю: не бывают же

добры птицы. Вследствие ли легкомысленно проведенной молодости, от

парижского ли воздуха, которым она надышалась с детства, - в ней гнездилось

что-то вроде всеобщего дешевенького скептицизма, выражавшегося обыкновенно

словами: "Tout ca c'est des betises" {"Все это глупости" (франц.).}. Она

говорила неправильным, но чисто парижским жаргоном, не сплетничала и не

капризничала - чего же больше можно желать от гувернантки? На Лизу она имела

мало влияния; тем сильнее было влияние на нее ее няни, Агафьи Власьевны.

Судьба этой женщины была замечательна. Она происходила из крестьянского

семейства; шестнадцати лет ее выдали за мужика; но от своих

сестер-крестьянок она отличалась резко. Отец ее лет двадцать был старостой,

нажил денег много и баловал ее. Красавица она была необыкновенная, первая

щеголиха по всему околотку, умница, речистая, смелая. Ее барин, Дмитрий

Пестов, отец Марьи Дмитриевны, человек скромный и тихий, увидал ее однажды

на молотьбе, поговорил с ней и страстно в нее влюбился. Она скоро овдовела;

Пестов, хотя и женатый был человек, взял ее к себе в дом, одел ее

по-дворовому. Агафья тотчас освоилась с новым своим положением, точно она

век свой иначе не жила. Она побелела, пополнела; руки у ней под кисейными

рукавами стали "крупичатые", как у купчихи; самовар не сходил со стола;